Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

7 глава

Если меня спросят, почему я не сбежала раньше, когда Ратмир только озвучил свой безумный план, скажу, что не было времени подумать. План брата был не ультиматум, это был приговор, приведенный в исполнение сразу, как только он замолк. Не было паузы, чтобы перевести дух, не то что придумать побег. Он перешел от слов к делу мгновенно, как будто боялся, что я очнусь и успею сказать «нет».

Ситуация с Эреном… она другая. Она дала эту паузу. Страшную, леденящую, но паузу. Целую ночь. И вот эту ночь я использую по максимуму.

Я лежу и слушаю, как за стеной хрипит Ратмир. Он наглотался обезболивающих и запил их водкой, чтобы заглушить боль от сломанной челюсти и от унижения. Скоро его храп становится тяжелым и беспробудным. Я жду еще час, пока этот звук не станет ровным, пока я не буду уверена, что он не проснется от моих шагов.

Сердце бьется так громко, что, кажется, должно разбудить весь дом. Каждый шаг – это предательство. Я захожу в его комнату, крадусь мимо дивана, на котором Ратмир спит, будто вор. Выхожу на кухню. Шарюсь по карманам брошенной на стул куртки. Выгребаю из потрепанного кошелька пачку купюр. Я не считаю. Мои пальцы скользят по бумажкам, я просто сую их все в глубокий карман своей старой ветровки. Это отсрочка. Это несколько дней свободы.

В своей комнате я действую на автомате. Беру только то, без чего не выжить: документы, смену белья, свитер потолще, тушь и помаду, почему-то, кажется, что косметика может пригодиться, чтобы выглядеть старше. Всё это бесформенным комом летит в большую сумку-мешок.

И вот я крадусь к выходу. Пятясь, как преступник. Прихожая кажется длиной в километр. Рука на щеколде ледяная. Я не оглядываюсь назад, не тормошу память воспоминаниями, впитавшие мамины слезы и мои тихие надежды. Я просто выхожу и закрываю дверь. Не на щелчок, а притянув ее к себе, чтобы не было звука.

Ночь на улице пронзительно холодная и невероятно тихая. Воздух обжигает легкие. Мой план прост до невозможности, до идиотизма: дойти до автовокзала, дождаться утра, купить билет на первый уходящий автобус. Куда угодно. Лишь бы подальше. А потом… потом раствориться. Стереть все, что случилось, как страшный, нелепый сон. Стать другим человеком. Человеком, у которого впереди не свадьба с ледяным монстром, а просто… завтра.

Я иду, ускоряя шаг, потом почти бегу, прижимая к груди свою убогую сумку. Кажется, если я сейчас остановлюсь, то у меня подкосятся ноги от ужаса и от осознания, что я натворила. Но я не останавливаюсь. Бегу в эту холодную, темную неизвестность. И это в тысячу раз лучше, чем оставаться в той известности, что приготовили для меня брат и его новый хозяин.

До автовокзала дохожу, едва чувствуя ног. Присаживаюсь на скамейку и жду утра. Сказать, что мне страшно, ничего не сказать. Я впервые ночью одна в городе. Вздрагиваю от каждого шороха и воя собак.

Нервы сдают окончательно. Я не могу сидеть на месте, меня колотит изнутри крупной дрожью, ощущение что замерзла и не могу согреться. Я хожу короткими, нервными шагами туда-сюда по грязному тротуару, впиваясь взглядом в циферблат наручных часов. Каждая минута тянется как час. Пять утра. До открытия касс ещё целая вечность.

Телефон я осознанно оставила дома. Несмотря на панику, здравый смысл в голове сработал: если захотят, смогут отследить. По сигналу. По геолокации. Я почти похвалила себя за эту осторожность. И тут я замираю на месте, как вкопанная. Медленно, с ужасом, поднимаю голову и вскидываю глаза на фасад автовокзала.

Камеры.

Чёрные, бездушные стеклянные шары под потолком. На столбах у входа. На соседнем здании. Они повсюду. Они смотрят. Всегда смотрят. Я была так сосредоточена на страхе перед Эреном, на плане побега, что напрочь забыла об очевидном. Город – не тёмный лес. Он прозрачен, тут если потребуются и иголку найдут. Особенно для таких, как он.

От этой мысли по спине бегут мурашки, а в животе скручивается тугой узел и к горлу подступает приступ тошноты. Мой побег – не хитрый манёвр. Он детская игра в прятки, где водящий смотрит на тебя в бинокль со своей вышки. Я не просто оставила телефон. Я оставила след. Шаг за шагом. От дома до этого места. Моё лицо, моя ветровка, моя сумка-мешок – всё это уже могло промелькнуть на каком-нибудь мониторе. А он… Он не станет сам носиться по ночному городу. Ему достаточно позвонить. Отдать приказ: найти.

Сердце начинает биться с такой силой, что пульсация отдаётся в висках, в горле, в кончиках пальцев. Ощущение, что мне перекрыли доступ к воздуху. Я оглядываюсь по сторонам уже не как беглянка, а как загнанный зверь. Каждый прохожий в предрассветной мгле кажется подозрительным. Каждая припаркованная машина с затемнёнными стёклами – потенциальной засадой.

Я перестраиваю свой маршрут. Резко сворачиваю с освещённой площади в узкую, тёмную подворотню. Прижимаюсь спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дух. Но страх не уходит. Он теперь конкретен. Это не абстрактный «поймают». Это – они уже знают, где я. Они уже в пути.

Время, которое минуту назад тянулось, теперь летит с ужасающей скоростью. Каждая секунда – это шаг навстречу чьим-то тяжёлым ботинкам, хрусту гравия под колёсами чёрного внедорожника. Я просчиталась. Глупо, по-детски просчиталась.

И самое страшное – выхода нет. Вернуться домой – значит подписать себе приговор. Остаться здесь – быть найденной. Бежать дальше в слепую, уворачиваясь от глаз камер, – невозможно.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы бессилия. Побег длился всего несколько часов. И он уже потерпел крах. Не потому, что меня поймали. А потому, что я сама поняла: поймают. Обязательно. Это лишь вопрос времени, которое тикает слишком громко в тишине рассвета.

Шесть часов. Кассы, наконец, открываются. Я подхожу и вижу уже собравшуюся небольшую очередь. Несколько человек – обычные люди с сумками, сонные, равнодушные. Но для меня они, как живой щит и одновременно угроза. Каждый из них замедляет моё спасение. Я встаю в хвост, стискивая зубы, чтобы не выдать внутренней дрожи. Стою, вжав голову в плечи, чувствуя, как горит спина под взглядами несуществующих преследователей. Каждые десять секунд я поворачиваю голову к входной двери. В моём воображении она уже распахивается, и в проёме возникают серьёзные, широкоплечие силуэты в тёмных костюмах. Моё сердце замирает, а пальцы впиваются в ремешок сумки.

Передо мной билет покупает неспешная бабушка, долго роющаяся в огромной сумке в поисках кошелька с деньгами. Для меня эти секунды самая настоящая пытка. Краем глаза впиваюсь в электронное табло с расписанием. Выбираю самый ближайший автобус. Название города ничего для меня не значит. Главное, что через тридцать минут.

Тридцать минут. Это целая вечность, когда за тобой, возможно, уже выслали охоту. Я отхожу от кассы с заветным билетом, который словно обжигает пальцы рук. Я нахожу самый дальний, самый тёмный угол зала ожидания, сажусь на краешек пластикового стула. Тело натянуто как струна. Каждый входящий на вокзал, каждый мужской голос, каждый скрип двери – это удар по нервам. Я подскакиваю на месте, хватаюсь за сумку, готовая сорваться в бегство. Виски влажные от холодного пота, я вытираю их тыльной стороной ладони, но через минуту они снова мокрые. Время тянется невыносимо медленно. И вот звучит объявление. Мой рейс. Моя посадка.

Сначала я не верю. Потом вскакиваю так резко, что стул подо мной жалобно скрипит. Я не обращаю внимания. Я бегу к выходу на перрон, обгоняя других пассажиров, почти спотыкаясь. Глоток утреннего воздуха обжигает лёгкие. Впереди стоит автобус, с работающим двигателем. Его открытые двери кажутся порталом в спасение.

Неужели… получится? Слабая, почти невероятная надежда вспыхивает где-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь ледяную толщу страха. Я делаю шаг к двери, протягиваю билет контролёру…

И в этот миг моё тело цепенеет раньше, чем сознание. Потому что краем глаза я вижу на парковке чёрный, только что подъехавший, внедорожник с затемнёнными стёклами. Он останавливается не там, где все. И двигатель у него не глохнет.

Захожу в автобус, не спуская глаз с того чёрного внедорожника. Сажусь, вжимаюсь в сиденье у окна. Билет в моей руке мнётся, превращаясь во влажный бумажный комок. Я пытаюсь дышать: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Не получается. Воздух сбивается, застревает где-то в груди.

Секунды тянутся в мучительном ожидании. Вот кондуктор проходит по салону. Вот двери с глухим пшиком закрываются. Двигатель рычит, автобус с толчком срывается с места. Мой взгляд прилипает к заднему стеклу. К парковке. К внедорожнику. Он стоит неподвижно. Не трогается.

Сначала я не верю. Потом в груди тихо щелкает надежда. Может, не за мной? Мысль обжигает. Неужели... повезло? По-настоящему?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Выдыхаю. Длинно, с предательской дрожью в губах. Напряженные плечи обмякают. Впервые за эти бесконечные часы. Автобус набирает скорость, выезжая на открытую трассу. За окном мелькают поля, редкие дома. И вместе с ними в голове раскручиваются картинки, яркие, как в кино.

Я приеду. Выйду на новом вокзале, большом и шумном, где я просто точка в толпе. Куплю билет. Ещё дальше. Может, к морю. Где пахнет солью, а не страхом. Найду работу. Буду мыть посуду в забегаловке, разносить кофе – мне всё равно. Буду жить тихо, незаметно, но главное, что свободно. Я буду спать, когда захочу. Буду смотреть на небо. Буду никем. Я уже почти улыбаюсь этому будущему. Уже почти верю. На минуту я отпускаю бдительность. Всего на минуту.

И в этот миг мой взгляд, блуждающий по дороге, цепляется за движение в боковом зеркале. Чёрная машина. Она появляется из-за поворота и теперь чётко держит дистанцию, не обгоняет, но и не отстает. А через секунду, на съезде, к ней присоединяется вторая. Такая же.

Лёгкое, тёплое чувство надежды застывает, а потом рассыпается в прах. Планы о море и тишине рушатся с треском. Тело наливается знакомым, тяжёлым свинцом ужаса.

Они не стояли на месте. Они ждали, когда автобус выйдет на трассу. Подальше от лишних глаз. В салоне не так уж много людей, и если попросить о помощи, то все откажут при появлении серьезных людей в черных костюмах.

Мой побег был не неудачей. Он был иллюзией. Разрешением, которое они мне дали. И только сейчас, глядя в зеркало, понимаю, что я проиграла, даже не начав по-настоящему играть.

8 глава

Три черных внедорожника начинают теснить автобус. Один идет вровень с кабиной, другой прижимается сбоку, третий давит сзади. Автобус то пытается рвануть вперед, обогнать, то замедляется, будто пропускает. Я вижу, как белеют костяшки пальцев водителя на руле, как его взгляд мечется между дорогой и боковым зеркалом. Кондукторша вскакивает, её голос, пытающийся что-то крикнуть, тонет в гуле мотора. Пассажиры привстают с мест. Кто со страхом смотрит, кто растерянно, кто с любопытством. Им непонятно. Для них это дорожный конфликт, хулиганство, случайность. А я знаю. Это конец. Мой конец.

Я не дышу. Впиваюсь пальцами в рюкзак так, что вот-вот порвется ткань. Губы шепчут обрывки молитв и какие-то заклинания, но я сама их не слышу. Это просто вибрация ужаса.

Автобус сдает и останавливается на обочине. Открываются двери, в салоне звенящая нервная тишина. Заходит мужчина в идеальном черном костюме, на котором нет и пылинки. Он как гонец плохих вестей. Для меня. Его взгляд скользит по пассажирам, оценивая, отсеивая. И останавливается. На мне. Ни слова. Только едва заметный кивок. Не приказ. Факт обнаружения. Ты нашлась.

Можно было сделать вид, что я это не я, вжаться в сиденье, закричать, что он ошибся. Но в его глазах я читаю холодную уверенность. Озираюсь по сторонам, вижу в глазах других пассажиров лишь испуг и любопытство. Никто не поможет. Не вступится. Меня унизительно вытащат на глазах у всех за волосы.

Я поднимаюсь со своего места. Ноги ватные, не слушаются, и колени еще подгибаются. Опускаю голову, но каждой клеточкой чувствую на себе десятки пытливых, сочувствующих и некоторых осуждающих взглядов. Каждый шаг к выходу дается с трудом, ощущение такое, будто на щиколотках кандалы. Когда подхожу к мужчине, вздрагиваю, ибо от него веет не угрозой, а неоспоримой силой, которой подчиняешься.

На улице я медленно направляюсь к машинам, чувствую, как горячий воздух за спиной шевелится. Ко мне не прикасаются, но движением руки направляют, куда идти. Иду к средней машине. Он открывает дверь. Сердце на секунду замирает в диком, иррациональном страхе, а потом я испытываю облегчение: на заднем сиденье пусто. Ни Эрена, ни Ратмира.

Видимо, мое наказание отложено на некоторое время. Может это сделано специально, чтобы я себя накрутила до предела, а может у Эрена дела, ведь он в городе не последний человек, наверняка запланированы встречи, звонки, мероприятия, которые важнее, чем я и мой побег. Еще я понимаю, что за побег меня ждет расплата. Вряд ли «жених» и брат погладят при встрече по головке. Будет холодная ярость одного и трусливая злоба другого. И я, зажатая между ними.

В машине прохладно. Кто-то даже позаботился о воде. Бутылка стоит в подстаканнике, конденсат стекает по стеклу ровными дорожками. От страха и напряжения в горле дерет, как после долгого крика. Я осторожно смачиваю губы. Вода ледяная, почти безвкусная. Делаю глоток. И тут же ловлю себя на мысли: а это точно просто вода? Всё в этой ситуации кажется продуманным до мелочей, и каждая мелочь – часть ловушки. Но жажда сильнее подозрений. Я пью, чувствуя, как холод растекается по животу, не принося облегчения.

Едем, кажется, недолго. Время растягивается и сжимается одновременно. Я не успеваю ни устать, ни успокоиться, только дрожу мелкой дрожью и впиваюсь взглядом в темные тонированные стекла, за которыми мелькают незнакомые улицы.

Кортеж останавливается плавно, без рывка. Тишина, которая наваливается после глушения двигателей, оглушает. Я смотрю на затылки водителя и охранника. Они не двигаются, будто выключены. Но дверь с моей стороны открывается.

Стоит новый мужчина в безупречном черном костюме. Он не хватает меня. Он просто кивает в сторону большого, темного здания. Его молчание страшнее любых угроз.

Я выхожу. Ноги подкашиваются. Воздух пахнет сыростью, пылью. Оглядываюсь. Ни соседних домов, ни звуков, ни голосов со стороны. Только заросший бурьяном пустырь, высокий забор и этот огромный, будто выросший из-под земли дом. Он кажется достроенным, но будто мертв, тут никто не живет.

Меня ведут к парадной двери. Заходим. Внутри пахнет бетонной пылью, штукатуркой и холодом. Ни мебели. Ни света. Ничего. Только эхо шагов, отражающееся от голых стен. Страх из нервной дрожи превращается в тяжелый, свинцовый ком в животе.

И тут мой провожатый поворачивает не вглубь этого пустого зала, а к узкой, неприметной двери в стене. Она ведет к лестнице, которая уходит вниз.

В подвал.

У меня перехватывает дыхание. Во всех фильмах, во всех страшных историях.… В подвалах исчезают. В подвалах оставляют умирать. В подвалах творят то, о чем потом никто не узнает. Инстинкт кричит: «Беги!». Ноги наливаются бетоном, но делают шаг вперед.

Спуск кажется бесконечным. Десять, двадцать ступеней – я считаю их, как последние удары сердца. Воздух становится густым, застоявшимся, пахнет сырой землей, известью и чем-то металлическим, едким – страхом, уже впитавшимся в стены.

Поднимаю глаза, и меня парализует.

Сцена, освещенная резким светом переносной лампы, кажется постановочной, сюрреалистичной. В центре, на простом металлическом стуле, сидит Ратмир. Но это не брат – это разбитая кукла. Лицо – месиво из синяков и ссадин, один глаз заплыл, губа разорвана. Он связан, и его тело обвисло в верёвках, будто у него нет костей. Он даже не смотрит на меня. Он просто дышит, и каждый вдох дается ему с хриплым стоном.

И рядом, в двух шагах, на таком же стуле, но с прямой, царственной осанкой, сидит Эрен. В идеально сидящем костюме, с безупречным узлом галстука. Он выглядит так, будто только что вышел из своего кабинета и на секунду заглянул в серверную комнату проверить работу оборудования. Его руки чисты. На ботинках нет пыли.

Контраст бьет по мозгам, как молотком. Животное и бог. Грязь и стерильность.

– А вот и наша беглянка, – раздается его голос.

Он звучит иронично, обманчиво-ласково, как у взрослого, дразнящего ребенка. Он даже улыбается. Уголки губ ползут вверх. И от этой улыбки у меня по спине мороз по коже, сковывая каждый мускул.

– Ну и как тебе утренняя прогулка? Весело было? – он продолжает тем же тоном, будто обсуждает пикник. Его глаза, холодные и блестящие в свете лампы, неотрывно следят за моей реакцией. Он ловит мой ужас, мой ступор, и в его взгляде читается удовлетворение ученого, наблюдающего верную реакцию подопытного.

А потом его голос меняется. Резко. Без предупреждения. Вся слащавая веселость испаряется, как будто её и не было. Остается только сталь. Холодная, отточенная, режущая сталь.

– Только стоило предупредить брата, на край меня, что вышла из дома… Никто бы не волновался.

Последние слова он произносит тихо, почти интимно, но каждый слог как удар. Это не вопрос. Это приговор. И он бьет не по Ратмиру. Он бьет по мне. По моей наивности, по моей попытке что-то решить. Я чувствую этот удар физически – щёки горят, в ушах звенит, ноги готовы подкоситься.

Я стою, зажатая между этими двумя полюсами ада: немым, окровавленным свидетельством его жестокости и ледяным, разумным источником этой жестокости. И понимаю, что это не наказание для Ратмира. Это – демонстрация. Для меня. Чтобы я наглядно, раз и навсегда усвоила: любое движение, любой шаг в сторону будет стоить боли. Не обязательно моей. Сначала – чужой. А это, как я с ужасом понимаю, глядя на искажённое лицо брата, в тысячу раз хуже. Ибо я не умею разделять чужую боль и свою боль.

– Простите… – выдавливаю я, опуская глаза. Слово застревает в горле, крошечное, жалкое, бесполезное. Оно тонет в густой тишине подвала.

– Простите? Серьёзно? – доносится его голос. В нём слышится не гнев, а искреннее, леденящее недоумение, как будто я произнесла что-то на непонятном языке. Потом раздается короткий, сухой смешок, звучащий громче любого крика.

Я слышу, как он встает. Шорох дорогой ткани. Медленные, размеренные шаги. Каждый его шаг отдаётся в бетонном полу и созвучно с биением моего сердца. Он приближается, и пространство вокруг меня сжимается, наполняясь его присутствием. Я чувствую не тепло, а ощущение абсолютного контроля, которое давит на плечи, заставляя сгорбиться еще больше. И запах. Резкий, дорогой парфюм с нотами кожи и чего-то горького. Он должен быть отвратителен, но мозг, запутанный страхом и адреналином, на секунду реагирует как на что-то невероятно притягательное, что вызывает еще большую ненависть к себе.

Его пальцы касаются моей кожи. Не ласково. Точено, безжалостно. Они впиваются в подбородок, грубо приподнимая моё лицо. Больно. Унизительно. Я вынуждена смотреть ему в глаза. В полумраке они кажутся совершенно чёрными, бездонными. В них нет злости. Только холодная, кристальная ясность.

– Еще раз сбежишь, – говорит он, и его голос низкий, ровный, будто зачитывает приговор по пунктам, – кто-то будет отвечать за твои поступки. Ясно? Поэтому прежде чем что-то сделать, не подумав, включи свои мозги. Подумай, кто может пострадать. Раз не понимаешь по-хорошему, будем по-плохому, Амина.

Он делает паузу, давая словам воткнуться до самого сердца, проникнуть до самых костей.

– Я не потерплю самовольничества. Ослушаешься, значит будут страдать твои близкие. Улавливаешь механизм нашего взаимодействия?

«Механизм». Слово режет без ножа, не оставляя и крупицу надежду на нормальные отношения. Это не угроза человека. Это техническое условие системы.

– Да… – выдыхаю я, мой взгляд соскальзывает с его лица на идеальный узел галстука. Я представляю, как он впивается в его горло, как синеет его холодная, чистая кожа. Эта мысль – единственная искра тепла в ледяном вакууме.

– Вот и славно, – произносит он, и его рука шлёпает меня по щеке. Не сильно. Но так, как шлёпают собачонку, которая наконец-то выполнила команду «сидеть». Это унижение в тысячу раз больнее пощечины.

– Тебя отвезут в дом. Ты будешь там жить до свадьбы. Вечером я заеду. И не вздумай выкидывать фокусы. Я сегодня не в том настроении, чтобы смотреть цирк одного зрителя.

Он разворачивается и уходит. Его шаги затихают на лестнице. Свет лампы колеблется, отбрасывая пляшущие тени на окровавленное лицо Ратмира.

Он криво усмехается, пытаясь сохранить остатки бравады, но тут же кривится от боли. И во мне, вечной дуре, которая жалеет даже своих мучителей, поднимается знакомая волна: желание кинуться, протереть платком ему лицо, заплакать. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы удержаться на месте.

– Я хочу жить, сестрёнка, – шипит он, голос хриплый, с бульканьем крови. Он сплёвывает алую слюну на пол. – Так что будь умницей. Не глупи. Веди себя с ним как мышь. Тихая, серенькая, незаметная. Тогда… может, и овцы будут целы, и волки сыты.

Его слова, полные трусливого, животного смысла выживания, обрывают последние ниточки чего-то родственного во мне. Мы не союзники. Мы сообщники по несчастью, и он, как загнанный крысёнок, готов загнать в ловушку и меня, лишь бы самому выжить лишний день. А я стою посреди этого холодного подвала, сжатая между молотом ледяной воли Эрена и наковальней трусости и жестокости Ратмира. И понимаю, что мой единственный выход – притвориться той самой мышью. Пока не отрастут когти.