Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

В кармане пальто пальцы сжимаются в кулак. Не от ярости. От предвкушения. Охота только начинается. И впервые за эти сутки я чувствую под ногами не зыбкий песок отчаяния, а твёрдую, холодную почву фактов. Я ещё не знаю, куда она приведёт. Но теперь я знаю, что иду. Делаю последнюю затяжку и бросаю окурок в грязь, туда, где ему и место. Пора возвращаться.

32 глава

Мне трудно дышать. Воздух, пахнущий хлоркой и еще чем-то, чему не могу дать название. Здесь пахнет обреченностью. Затхлой сыростью из щелей в плитке, металлом двери, едким средством, въевшимся в эту грубую ткань на мне. И страхом. Страх здесь ничем особенным не пахнет, но он везде. Он на вкус. Я пробую его на своих губах, сухих и потрескавшихся, когда облизываю их. Солёный. Как слёзы, которых уже нет. Нет, вру. Они есть. Они подступают сейчас, горячей, бесполезной волной, когда я смотрю на свои руки в полумраке. Эти руки. Они… Они держали нож. Нет. Не держали. Пальцы сжимались вокруг рукояти. Разница? Для закона – нет. Для меня – вся вселенная.

Я зажмуриваюсь, вдавливаю кулаки в глазницы. «Не сейчас. Не сейчас. Соберись». Внутренний голос, который за неделю превратился из жалобного писка в хриплый шёпот выжившей. За время, что я заперта в четырех стенах с решёткой вместо неба, я выплакала, казалось, всю влагу из тела. Первые дни – это был сплошной, животный вой, который я глушила в казённую подушку, кусая ткань до рвотных спазмов. Потом слёзы стали тихими, кислыми, как дождь по ржавчине. А потом… они просто кончились. Высохли.

Время тут не бежит. Оно густеет, как испорченный мёд, прилипая к коже, засасывая с каждым часом. Я потеряла счет дням. Сутки делятся не на утро и вечер, а на коридорные звуки: лязг засова на завтрак, шаги надзирательницы в обед, грохот «кормушки» на ужин. Жизнь сжалась до этого графика, до десяти шагов от стены к стене. Двадцать пять по диагонали. Я считала. Сотни раз. Чтобы занять мозг. Чтобы не думать о том, что будет, когда график прервется и за мной придут на суд.

Мне страшно. Это уже не острый приступ паники, а хроническое состояние, фоновая боль, как ноющий шрам. Меня тошнит от этих стен. Иногда – буквально. От запаха, от безысходности, от самой себя. Одиночка – это милость. Я знаю. Эрен выбил эту милость. Значит, он где-то там. Действует. Или… пытается отмыть руки? Нет. Стоп. Мысль-гадюка, ядовитая и быстрая. Я гоню её прочь. Он не такой. Он принципиальный. А принципиальные не отмывают руки. Они их моют. Тщательно. С мылом и доказательствами. Именно это и пугает больше всего.

В одиночке есть пытка хуже тишины. Это – эхо твоих собственных мыслей. Они набрасываются по кругу: нужно доказать свою невинность. Меня подставили. Нагло. Как доказать? Эрен докажет. Эта надежда дребезжит во мне, как огонек свечи в холодном доме со сквозняком. Но есть шипящая отравляющая мысль о том, что если Эрену не удастся доказать, что улики будут против меня. Что будет со мной? Эрен не будет подделывать факты. Это не в его натуре. Он будет судить по букве закона. Он вынесет мне приговор.

Этот круговорот мыслей сводит с ума. Чтобы не сойти, я начинаю другой ритуал. Вспоминать. Не тот вечер. Раньше. Детали. Я анализирую себя рядом с Эреном, как учёный – ядовитый, но бесценный экспонат. До дрожи в пальцах вспоминаю, как пахнет его парфюм – ментол, запах дистанции, когда он проходил мимо, не касаясь. Вспоминаю хруст костяшек пальцев, когда он сжимал кулак, думая не о нас, а о деле, о вине, о законе. Даже вспоминаю, как екало сердце, когда он возвращался домой, и мы встречались глазами. Молча. Мы не были близки, как супруги в буквальном смысле. Однако Эрен всегда был рядом в трудные мгновения

Я встаю. Делаю свои десять шагов. На пятом шаге останавливаюсь. Я не могу позволить себе сойти с ума. Страх никуда не делся, но к нему добавляется еще что-то. Упрямство. Злость. Злость на себя, на Эрена, на эту ловушку. Злость, которая жжёт горло лучше, чем слёзы.

Подхожу к двери. Не чтобы стучать или кричать. Чтобы посмотреть в глазок с другой стороны. Увидеть тень надзирателя. Напомнить себе: есть другой мир. И в нём – Эрен. И он, возможно, прямо сейчас ломает голову над тем же, чем и я. Как выбраться из этой ловушки. Или как её захлопнуть окончательно.

Возвращаюсь к нарам. Сажусь ровно. Руки на коленях. Дышу. Не рывками, а глубоко, как умею, вбирая в себя эту новую, едкую злость, делая её топливом. Прикрываю глаза, и сразу возникает образ мужа. Не один. Два. Как до и после.

Первый: клуб. Музыка, бьющая в рёбра. Он, в идеальном костюме, сидящий за вип-столиком со стаканом виски. Он не улыбался мне, но насмешливо заметил, что я, кажется, вошла не в ту дверь. Советовал уйти, пока возможно. Конечно, я его не послушала. И итогом стала наша совместная ночь. Второй: камера предварительного содержания. Он в белой рубашке с расстегнутым воротом. Я на полу у его ног, как подкошенная. Он смотрит на меня не как на жену. Как на объект. На проблему. Его голос плоский, лишённый всего, что я когда-то в нём слышала. Сказал, что если улики останутся такими же, как он их увидел, то будет первым, кто меня засудит. По всем пунктам. Это хуже. Это профессионально. Это по-настоящему.

Я открываю глаза. Темнота камеры кажется гуще. Но внутри что-то щёлкнуло. Встаю снова. Десять шагов. На этот раз – не бесцельно. Я начинаю ходить, как он ходит по кабинету, обдумывая стратегию. Медленно. Расчётливо. Злость превращается в холодную собранность. Мне нужно вспомнить все до мельчайших подробностей того злосчастного вечера. И я начинаю с начала. Снова. Но теперь не с рыданий, а с холодного, отстранённого разбора. Как будто это не моя жизнь, а дело, которое мне надо изучить. Это больно. Невыносимо. Но это единственный способ не раствориться в этом запахе хлорки и безысходности.

– Номер двухсотый, к вам посетитель. – Голос надзирателя, грубый и безликий, как лязг засова, взрезает тишину камеры.

Я вздрагиваю всем телом, сердце срывается в пляс – бешеный, неритмичный стук в горле. Стою посреди камеры, застыв, как дикое животное на звук выстрела. Кто? Адвокат? Бекмурзаев, циник с глазами калькулятора, в прошлый раз отрезал: «Не тратьте моё и своё время на сантименты. Я приду, когда будет что сказать». Эрен? От одной этой мысли внутри всё переворачивается. Не сладкое сжатие, а спазм, смесь дикой надежды и леденящего ужаса. Увидеть его. Убедиться, что он ещё существует в том мире, за дверью.

Руки сами, предательски, тянутся к одежде. Я провожу ладонями по шершавой, словно наждачная бумага, ткани формы. Бесформенная рубашка-мешок, в которой я тону. Поправляю воротник, пальцы натыкаются на пластмассовые, дешёвые и кривые пуговицы у самого горла. Штаны, утянутые в тугой узел на талии, болтаются на бёдрах. В них можно спрятать ещё одну меня.

Облизываю губы. Мельком – украдкой, словно делаю что-то постыдное, – смотрю на себя в стальное, вогнутое зеркальце над раковиной. Отражение чуждое: бледное лицо-маска, огромные тёмные провалы вместо глаз, волосы – грязная пакля. Я лихорадочно приглаживаю их ладонями, но они не слушаются, торчат клочьями. По-детски, до слёз, хочется выглядеть красивой. Но это невозможно.

Эта одежда, это лицо, этот запах – моя новая реальность. И сейчас он, если это он, увидит меня именно такой. Не его жену. Заключённую № 200. От этой мысли ноги становятся ватными. Собираю себя по кусочкам, понимая, что не имею права показывать слабину. Ни перед кем. Тем более – перед ним. Делаю глубокий, дрожащий вдох, выпрямляю спину – насколько это возможно в этом мешке. Руки опускаю по швам, сжимаю кулаки, чтобы не видно было, как они дрожат.

Дверь с лязгом начинает открываться. Я замираю, впиваясь взглядом в появляющуюся полосу света из коридора. Мне кивают, призывая выйти. Действуя на автомате, выученном за эти дни, поворачиваюсь к стене, завожу руки за спину, расставляю ноги. Меня быстро, без лишних прикосновений, проверяют и ведут по коридору. Когда останавливаюсь перед знакомой дверью в комнату свиданий, сглатываю ком в горле.

Меня впускают. Эрен стоит у окна, спиной. Он оборачивается. Несколько секунд – тяжёлых, измеримых ударами сердца – он сканирует меня с ног до головы. Вздыхает, и уголок его рта дёргается в подобие улыбки. Я неуверенно улыбаюсь в ответ, жадно ловя каждую черту его лица. Он похудел. Тени под глазами говорят о бессонных ночах. Либо ищет улики, чтобы оправдать. Либо ищет, чтобы забыть.

– Ты похудела, – констатирует он, и в его голосе нет тепла.

Он подходит к столу, отодвигает стул со скрипом, который заставляет меня вздрогнуть, и садится. Жестом приглашает меня сесть напротив. Не словом. Жестом. Как начальник подчинённого. Я послушно опускаюсь на стул, пряча свои красные, потрескавшиеся от холода и дешёвого мыла руки под стол, на колени.

– Ты тоже выглядишь неважно, – робко замечаю я, уставившись на его галстук. На узел, затянутый слишком туго. Он пропускает мою реплику мимо ушей, как не относящуюся к делу. Складывает руки перед собой. Поза прокурора. Начинается.

– Амина. У меня мало времени. Ответь на три вопроса. Чётко. Без эмоций. – Его голос низкий, ровный, лишённый всяких интонаций. Голос суда. Я киваю, сжимая колени так, что кости болят.

– Первый. Ты уверена, что не видела нож до момента, когда он оказался у тебя в руках? Не на столе, не на полу, не в руках у Кемаля? Пересмотри момент в голове ещё раз.

– Я… не видела. Он просто… был. В моей руке.

– «Был». Неудовлетворительный ответ, – отрезает он. – Второй. Ты видела, куда отошёл от тебя Кемаль, когда дал стакан?

– Он… смешался с толпой. Кажется, пошёл к выходу на террасу. Кто-то его позвал. Но я не знаю кто.

– Запомни, здесь нет «кажется». Есть «да» или «нет». Третий вопрос. – Он наклоняется чуть вперёд, и его глаза, наконец, ловят мои, пригвождая к месту. – Может все-таки это ты его убила?

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Это не вопрос следователя. Это ловушка. Проверка. Он смотрит, кто перед ним: жертва, жаждущая справедливости, или зверь, познавший вкус крови. Он ищет монстра. Во мне.

Я открываю рот, но звук не идёт. Весь мой подготовленный внутренний стержень гнётся под тяжестью этого взгляда. Что он хочет услышать? Твердое «нет». Или тихое «да». Любой ответ кажется ловушкой.

Секунда длится бесконечно. Эрен моргает, словно сбрасывая с ресниц какую-то тяжесть, и откидывается на спинку стула. Его пальцы начинают мерно, раздражающе ровно, постукивать по столу. Этот стук – отсчёт времени, которое у меня кончается. А я всё так же молчу, лишь потерянно хлопая глазами, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от коленей к животу.

– Эрен… – выдавливаю я, наконец.

От нервов облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы и тут же прикусываю нижнюю до боли, чтобы вернуть себе контроль. Эрен прищуривается. В его взгляде нет ни сочувствия, ни злости. Есть что-то хуже: профессиональная оценка. Он видит панику, неспособность ответить, слабость – и регистрирует это как данные. Можно ли теперь что-то спрашивать? Или это испортит всё? Но тишина между нами превращается в стену.

– У меня… – голос срывается, я делаю глоток воздуха, – …есть шанс выйти отсюда?.

– Шанс есть всегда, пока судья не огласит приговор. Статистика рассматривает все вероятности.

– То есть… шанс есть, – говорю я глухо. – Просто ты не знаешь, какой. Или не хочешь сказать. А какие вероятности рассматриваешь ты? Как прокурор?

Эрен замирает. Его пальцы, лежащие на столе, чуть сжимаются, белеют костяшки. Мне кажется, я вижу, как дрогнула мышца на его скуле – единственная утечка информации из-под каменной маски. Он долго смотрит на меня, и в его взгляде происходит сдвиг, но я не могу понять, что это означает.

– Первая вероятность: ты жертва. Тебя подставили. Твоё место здесь – ошибка. – Он делает паузу, давая этим словам проникнуть в меня, обжечься о них. – Вторая: ты лжёшь. Убила. Твоё место здесь – законно.

Воздух в комнате леденеет, мы словно оказались в Антарктиде. Он выложил карты на стол. Чёрное и белое. Жертва или преступница. Между ними – ничто. Полутонов нет.

– А что… рассматриваешь ты? Как муж?

Наступает тишина. Такая тихая, что в ушах звенит. Он отводит взгляд, впервые за всю встречу, смотрит на поверхность стола, будто ответ скрыт там. Секунды тянутся в муке.

– Как муж… я рассматриваю вероятность, что не знал тебя вовсе. И это – самая сложная версия для работы.

Удар тише щелчка затвора, но он раскалывает меня пополам. Я чувствую, как что-то внутри беззвучно ломается. Смотрю на то, как он встает. Стул отодвигается с резким скрежетом.

– Следующая встреча – с адвокатом. Готовься. Он будет жёстче меня.

Эрен бьёт кулаком по двери, подавая знак надзирателю. Не оглядывается. Дверь открывается, впуская шум и свет коридора. Он делает шаг в этот свет, и его силуэт начинает растворяться.

– Эрен! – крик вырывается у меня прежде, чем я понимаю это. Хриплый, отчаянный. Он останавливается. На пороге. Пол-оборота. Его профиль – резкий, как лезвие, на фоне яркого света.

– Найди того, кто меня подставил, – выдавливаю я. – Я не убивала.

33 глава

Открываю глаза. Тишина обрушивается на уши тяжелым, глухим колпаком. За эти месяцы я привык, что рядом кто-то есть. Привык, как к собственному сердцебиению. Пусть как тень. Пусть молча. Но её присутствие было фактом моего мира, как гравитация. А теперь – вакуум. Тишина не пугает. Она издевается. Она напоминает: ты один. Совершенно.

Вздыхаю, тру глаза. Поднимаюсь. Взгляд сам натыкается на вторую половину кровати. Подушка – нетронутый прямоугольник, упрёк моей беспомощности. В груди не просто сжимается – что-то коротко и сильно дергается, как порвавшаяся струна. Мысли про Амину прорываются лавиной: эта серая казённая ткань на её коже, этот запах страха, который она теперь вдыхает вместо воздуха… Я резко отворачиваюсь. Нельзя. Не сейчас. Иначе развалишься.

На автомате принимаю душ. Горячая вода обжигает кожу, но не может смыть липкую плёнку усталости. Бреюсь. Лезвие скользит по подбородку с тупым, механическим шуршанием. Так же механически я перебираю факты. Чищу зубы, в упор не глядя в зеркало. Знаю, что увижу: не себя уверенного, а изношенную, потрёпанную оболочку. Тень с тёмными провалами вместо глаз.

И в голове, сквозь шум воды, начинает крутиться старая, измученная мысль о том, чего я так вцепился. Дело как дело. Нужно сдать следователям, пусть сами копаются в бумагах и строят теории. А я буду думать о том, выгорит – не выгорит.… Вздыхаю, выключаю воду и сжимаю край столешницы.

Все хорошо, только вот внутри во мне шипит раскаленным железом в воде одно слово: «Амина». Моя жена. Не громкое звание, не статус. Факт. Как закон тяготения. Моя серая мышка, которая забилась в самый тёмный угол клетки, потому что мир оказался хищнее, чем я предполагал. Она попала под раздачу. Кто-то затягивает петлю на ее шее либо из мести ко мне, либо она случайно кому-то перешла дорогу.

Я выхожу из душа. Чтобы не сойти с ума от картин, которые рисует мое воображение, когда думаю о жене, мне нужно копать еще глубже в ее деле. На поверхности все указывает на то, что виновата она. Но я и Цараев думаем иначе. Идеальных преступлений не бывает. Где-то есть щепка, как заноза, которую мы пока не видим. Но я обязательно ее нащупаю.

Одеваюсь. Пиджак висит чуть свободнее. Ещё одна метка ушедшего времени. И снова мысли возвращаются к тупику. Парень с базы, затравленный, как зверёк, указал на директора. Взрослый, упитанный мужик с адвокатским щитом и спокойными, круглыми глазами. Он знает свои права. Он знает наши границы. Его объяснение – идеально отполированный булыжник здравого смысла: «экология», «переработка», «правила». Цараев и я чувствуем подвох. Чувствуем запах лжи, прикрытой бюрократическим одеколоном. Но чувствовать – не доказать.

И вот он, тупик. Не стена – зеркальная, скользкая стена. Об неё не разобьёшь голову – от неё отскакиваешь, униженный и обозлённый. Мы топчемся на месте, а где-то в это время «паук» стирает лапки и плетёт новую нить. А Амина… Амина считает шаги в своей камере.

Я стою посреди спальни, сверлю свое отражение в зеркале. Руки сами сжимаются в кулаки. Ярость, знакомая, горячая, бьёт в виски. Но сегодня к ней примешивается что-то новое. Не отчаяние. Нет. Горькое, холодное раздражение. Раздражение на себя. На свою неповоротливость. На то, что я всё это время бил в лоб этой зеркальной стены, вместо того чтобы найти её край. Возможно, я проиграл раунд. Но не всю игру.

Я резко выдыхаю, разжимая пальцы. Значит, нужно искать не там, где он сидит, а там, откуда он берёт деньги. Или куда их тратит. Или кого боится. Директор – не «паук». Он – крупная муха в этой паутине. А значит, у него есть связи, которые можно дернуть.

Я беру телефон. Экран холодный и безразличный. Цараеву пока нечего писать. Значит, нужно копать самому. Глубже. Грязнее. Я начну раскапывать землю у него под ногами. Докопаюсь до сути.

Спускаюсь вниз и выхожу из дома. Завтрак по расписанию, независимо от того, какие бури происходят вокруг семьи. В столовой все на своих местах. Возле меня место пустует. Его никто и не думает занимать. Однажды рядом вновь окажется Амина.

Дед при виде меня поджимает губы, но вопросы не задает, как и Эмир. Я знаю, им хочется как-то помочь, но сейчас ситуация складывается так, что ни наша власть, ни репутация, ни деньги не играют роли. Они не вытащат Амину на свободу. Нужны доказательства. Весомые, которые пригнут виновника к земле.

Выезжая со двора, буквально через метр под машину кто-то кидается. Резко давлю на тормоз, меня отбрасывает на руль. Матерные слова едва слышно срываются с губ, когда я резко отрываю дверь и подхожу к капоту. Усмехаюсь, уперев руки в бока. На земле валяется как человек без определенного места жительства Ратмир.

– Вставай! – рявкаю, слегка пнув его ботинком по ноге. – В противном случае перееду и не моргну. Ты знаешь, что я не шучу.

Ратмир за время нашей последней встречи последние мозги не растерял. Поднимается, кряхтит, трет якобы ушибленные места и изучает меня. Я прищуриваюсь. В голове рождается версия, которая на первый взгляд кажется безумной. Однако помня, как он подложил под меня свою сестру, я теперь не исключаю возникшую версию. Но чтобы ее озвучить Цараеву, мне нужно хоть что-то, кроме своих мыслей.

– Садись, нужно потолковать, – приказываю, кивнув Ратмиру на машину. Он удивляется, но послушно семенит к пассажирской стороне и залезает в салон. Я возвращаюсь за руль.

Везу родственничка в место, где он уже бывал. В тот самый дом, в тот подвал. Место – тоже участник нашей беседы. Оно напомнит ему о границах, которые нельзя переступать. О цене, которую он уже платил за наглость.

Ратмир нервничает, я чувствую это, как пружину, натянутую до предела на пассажирском сиденье. Но по привычке, вероятно, унаследованной от отца-балабола, пытается выглядеть уверенным. Он выпрямляет спину, хотя она всё равно сгорблена бедностью. Он делает равнодушное лицо, хотя веки дёргаются. Без слез не взглянешь. Как собака, которую выгнали на мороз, но она всё ещё пытается рычать, показывая жалкие остатки зубов.

Я скольжу по нему взглядом, анализирую его, как ученый свою подопытную крысу. Худой, неопрятный, одежда – грязная смесь дешёвого ширпотреба и вещей, которые, кажется, никогда не знали стирки. Живёт ниже уровня выживания, в условиях, где мытьё и еда – не приоритет, а роскошь.

Он сейчас не просто беден, он как отброс. Тот, кто проиграл даже в простой борьбе за существование. Но именно это и делает его идеальным инструментом. У такого человека нет ничего. Ничего, кроме страха и злобы. А это – прекрасные мотиваторы для любой подлости.

Интересно, чем промышляет? Крадёт? Служит шестёркой у местных гнид? Или просто сгнивает, собирая по помойкам чужой хлам? Неважно. Он – призрак, которого легко использовать и ещё легче списать. Идеальный одноразовый исполнитель.

И главный вопрос, который сейчас сверлит мне мозг: что ему нужно сейчас? Он соблюдал приказ «не появляться» как святую заповедь. Что могло пересилить этот животный, выдрессированный страх?

Я сворачиваю на знакомую ухабистую дорогу. Ратмир невольно вздрагивает, увидев в окне ту самую ровную блестящую крышу. Страх берёт верх над наигранной уверенностью. Отлично. Страх сбрасывает маску. Его пальцы судорожно теребят край грязной куртки, челюсть напряжена, словно от боли. Страх – это то, с чего начнётся наш разговор. А закончится он только тогда, когда я пойму, является ли этот жалкий человек ключом к клетке моей жены или просто очередным замком на ней.

– Почему мы сюда едем? – шепотом спрашивает Ратмир, учащенно дыша. Он меня боится. Страх исходит от него волнами, кислый и резкий, как запах пота. Он не просто боится последствий – он боится самого места. Знает, что его ждёт. И всё равно идёт. Что заставило? Этот вопрос жжёт меня сильнее его страха.

– Хочешь, чтобы я официально тебя вызвал в прокуратуру? – иронизирую, едва заметно кривя губы, приподнимая бровь, заезжая во двор. Ворота медленно закрываются с глухим, окончательным скрежетом.

Глушу мотор. Тишина после гула двигателя кажется громче любого шума. Несколько секунд смотрю на серое крыльцо и черную дверь. Страх Ратмира можно физически пощупать, он наполняет салон, густеет. Но я лишь задумчиво барабаню пальцами по рулю. Отсчитываю последние секунды его иллюзий о контроле.

– Пошли, – говорю, и в голосе звучит не приглашение, а окончательный приговор, скользящий по лезвию. Тон, не оставляющий пространства для вопроса, жеста, заминки.

Он не разочаровывает. Вылезает из машины медленно, неловко, как будто его конечности забыли, как двигаться. Неохотно идёт позади, съёжившись, стараясь занять как можно меньше места в этом дворе. Слышу его шаги – шаркающие, робкие, полные желания сбежать.

Поднимаюсь по ступенькам. Достаю ключ. Вставляю, поворачиваю. Щелчок замка звучит на весь двор, как взвод курка. Открываю дверь. Сразу чувствую запах пыли, сырости и старого страха. Поворачиваюсь к Ратмиру. Он стоит в двух шагах, вжав голову в плечи, взгляд прилип к земле. Жестом – коротким, резким, как удар хлыста, – приглашаю первым войти. Не предложение. Испытание. Ритуал подчинения.

Он замирает. Видно, как глотает. Как по бледной шее пробегает судорога. Делает шаг. Потом ещё один. Не решается переступить порог. В его глазах мелькает животная паника дичи, загнанной в ловушку.

– Входи, – говорю я, и голос уже без тени иронии. Низкий, плоский, как доска. – Или я помогу.

Это не угроза. Это констатация. Он понимает. Вдыхает, зажмуривается на секунду и переступает порог. Входит в темноту прихожей, спотыкаясь о собственную неуверенность.

Я иду следом. Дверь захлопывается за моей спиной с оглушительным грохотом, отрезая последний путь к отступлению. Света почти нет, лишь тусклые полосы сквозь забитые окна. Я не включаю свет. Пусть глаза привыкают к темноте. Пусть его дезориентация станет моим союзником.

Ратмир стоит посреди холла, скрючившись, почти не дыша. Я медленно обхожу его, шаги гулко отдаются по голому бетону. Останавливаюсь сзади, чуть сбоку. Вхожу в его слепую зону. Я не трогаю его. Пока. Но моё присутствие сзади – это физическое давление, груз, который вот-вот раздавит. Весь подвал, наша история, моя поза – всё это пресс, который начинает сжиматься. Мой голос звучит тихо, но чётко в тишине:

– Ты нарушил правило. Появился на глазах. Кинулся под колёса. – Делаю паузу, давая словам осесть в голове Ратмира. – Теперь объясни. Одно неверное слово, и эта дверь не откроется очень долго. Начни с самого простого. Ты пришёл потому, что тебя послали?