Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
– Дверь за спиной, – говорю я, мягко указывая подбородком направление.
Ни взгляд, ни тон, ни поза не выдают даже тысячной доли того ада, что бушует внутри. Уничтожить её сейчас взглядом – значит сорваться. Раскрыть свою карту. Этого нельзя. Я должен остаться для неё холодным, недоступным, но правильным начальником, путь к которому просто оказался чуть сложнее, чем она думала.
Но внутри что-то рвется. Играть в такие игры я не планировал. Не люблю их. Гнушаюсь. Это поле брани для её уровня, не для моего. Но холодная, рациональная часть сознания, та, что всегда сильнее ярости, внутри бурлят эмоции, взятые в тиски жесточайшего контроля. Хотя… иногда возможно придется идти наперекор всем своим принципам. Если на кону стоит жизнь того, кто зависит от тебя. Если эта… течка… может стать единственной петлей, на которой она сама себя повесит.
И от этой мысли меня кидает в новую волну холода – уже не ярости, а расчетливого, беспощадного отчаяния. Придется пачкать руки. Придется опускаться. Чтобы подняться с доказательствами. Чтобы та, кто сейчас спит в камере временного содержания, никогда не узнала, какой ценой и в какой грязи добывалось ее оправдание.
37 глава
Сообщение о том, что у меня посетитель, да еще внеурочное время, заставляет трепетать и волновать не по-детски. Сердце колотится так, будто пытается выпрыгнуть из грудной клетки и улететь к нему по коридору. Я едва ли не бегу к комнате для свиданий, зная, кого увижу. Он пришел. Значит, я все еще существую. Значит, за стенами этой тюрьмы есть точка отсчета, и ее координаты – он. Эрен редко приходит. Стараюсь не думать почему, не копаться в возможных причинах – в его занятости, в этом нашем странном, вымученном браке, в том, что, возможно, ему просто тяжело это видеть. Я радуюсь факту. Его присутствие здесь – луч света, пробившийся в камеру. Неважно, что свет этот суровый и скупой. Он разгоняет тьму.
Дверь открывается, переступаю порог, вижу мужа. Он сидит за столом, на столе какой-то пакет. При виде меня скупо улыбается – эта улыбка появляется на его лице раньше, чем он успевает взять её под контроль. Она не предназначена для демонстрации, она вырывается сама. Он тут же осматривает меня с ног до головы быстрым, профессиональным взглядом прокурора, оценивающего состояние подсудимого. Или хозяина, проверяющего свою собственность. Но сейчас в этом взгляде есть что-то еще. Он не просто сканирует – он ищет повреждения. Ищет, задерживаясь дольше на ссадинах, синяках, на том, как сидит на мне тюремная форма. Я тоже жадно его разглядываю, впитывая каждую деталь, как губка. Вместо привычного черного, почти униформенного костюма, на нем сегодня коричневые брюки и тонкий джемпер темно-серого, почти графитового цвета. Рукава чуть подвернуты, открывая запястья. Часы с кожаным ремешком. Домашний. Мой. Это почти домашняя одежда. Часть его жизни, от которой я отрезана. Этот наряд делает его чуть ближе и одновременно больнее напоминает о дистанции.
Осторожно, будто иду босиком по острому гравию, подхожу к столу, сажусь. Боюсь резким движением спугнуть этот миг.
– Привет, – прячу руки под стол. Кожа давно огрубела от хлорки и дешевого мыла, обветрилась, ногти подстрижены под корень – правила. Вид ужасный. Да я сама уже не так мила, как хотелось бы.
– Жасмин приготовила тебе домашней еды, – говорит он, и его голос, такой привычный и такой далекий, действует на меня сильнее любого транквилизатора.
Замечаю крошечную заминку перед словом «Жасмин». Словно он хотел сказать что-то другое. Словно хотел сказать «я», но в последний момент свернул. Он тянется к пакету, и тут мое внимание цепляется за мелочь: он достает не простые одноразовые контейнеры, а плотные, стеклянные, с синими крышками. Те самые, из нашего кухонного шкафа. Он принес кусочек дома. В прямом смысле. Он знает, что в одноразовых еда остывает быстрее и пахнет пластиком. Он подумал об этом. Он протягивает мне ложку, вилку и нож. Не пластмассовые, а наши, металлические, знакомые до боли по весу в руке. Пока я недоуменно на это все смотрю, он снимает крышки и двигает ко мне емкости. Его пальцы на секунду задерживаются на краешке контейнера, словно он не хочет отпускать. Словно передавая не просто еду, а что-то большее.
Запах. Настоящий, сложный, многослойный запах домашней пищи – тушеного мяса с лаврушкой и перцем, какой-то запеченной овощной запеканки, зелени – обрушивается на меня лавиной. От этого вида и аромата живот непристойно громко начинает урчать, а во рту мгновенно собирается океан слюней. Все мое существо, все клетки кричат от голода – не столько физического, сколько ностальгического, по нормальной жизни.
Первый порыв – наброситься и все съесть, пока есть время, пока не забрали, пока этот мираж не растворился. Что я и делаю, теряя последние крохи достоинства. Чувствую себя оголодавшим зверем. Запихиваю в рот божественные, ароматные куски, жмурюсь от удовольствия, чуть ли не мурлычу. На секунду забываю, где я. Забываю, что он смотрит.
– Не спеши, ешь спокойно, – слышу его голос. В нем не только осуждение.
Если прислушаться, там есть едва уловимая, жесткая нота заботы, которая прорывается сквозь привычную сухость, как трава сквозь асфальт. Он говорит это не потому, что мне неловко, а потому, что такая жадность – признак того, в какие условия я поставлена. Его челюсть напрягается. Это его упрек самому себе, который он произносит вслух, адресуя мне. Я сглатываю, виновато на него смотрю. И замечаю другие детали, на которые мое сердце отзывается слабой, болезненной надеждой.
Мясо, тушенное с черносливом. Я тогда, в главном доме, съела две порции и облизывала ложку – кажется, это видели все. Я просто сказала, что хочу научиться так готовить. Он запомнил. А запеканка с сырной корочкой – эту запеканку готовила только я. Для нас. Для него. Значит, он не просто передал Жасмин список. Он объяснил. Попросил. Сказал: «Сделай то, что она любит».
Из пакета он достает бутылку воды, купленную в магазине. Простую, негазированную, ту, которую я всегда пила дома. И крышка уже откручена. Он знает, что здесь тюремная вода отдает ржавчиной. Он знает, что у меня слабые пальцы, и возиться с пробкой – лишнее унижение. Он убрал это препятствие без просьбы.
Его взгляд больше не скользит по мне как по объекту изучения – он задерживается. На синяках под глазами. На потрескавшихся губах. Я вижу, как дергается мышца на его скуле – едва заметно, почти неуловимо. Это не анализ прокурора. Это реакция мужчины, которому больно это видеть. И поза его изменилась: он не откинулся на спинку, не скрестил руки на груди. Он подался вперед, локти на столе, корпус развернут ко мне – он сократил дистанцию настолько, насколько позволяют правила. Всем своим видом он будто закрывает меня от этих стен, от надзирателей за стеклом. Не объятие, но барьер. Его барьер.
В этом молчаливом внимании к мелочам – вся сложность нашего брака. Никаких нежностей, никаких лишних слов. Только действия. Суровые, практичные, но намеренные до последнего жеста. Он здесь. Он принес дом в контейнерах. Он смотрит на мои губы и молчит, потому что, наверное, не знает, как сказать, чтобы слова не звучали банально и формально.
Для меня, запертой в этом аду, даже этого достаточно, чтобы цепляться за него как за единственный источник света. Даже если этот свет порой обжигает холодом. Но сейчас, глядя на его напряженную челюсть и на то, как его пальцы все еще касаются края контейнера, будто он не может разорвать эту связь, я думаю: может быть, холод – это просто форма самозащиты. Может быть, под ним – то самое пламя, которое когда-то заставило его согласиться на этот брак, вопреки всему. Ведь я теперь знаю, что Эрен при желании мог бы выбрать другой путь, найти другой способ – более простой и привычный для него. Но он выбрал меня. Жаль только, что он никогда не скажет, что испытывает ко мне. Однако я должна научиться считывать его по молчанию, по взгляду, по движениям, по мимике.
– Как дома дела? – задаю вопрос, который подразумевает обыденность. Мне необходимо просто поговорить ни о чем. Не хочу обсуждать свое дело, выслушивать, что преступника не нашли и я по-прежнему главная подозреваемая. Не хочу видеть в его глазах прокурора. Хочу – просто мужа. Хотя бы на десять минут.
– Все хорошо, – лаконично отвечает Эрен. Пауза. Слишком длинная для простого отчета. Он что-то взвешивает. – Я жду твоего возвращения домой.
Последние слова он произносит чуть тише. Без напора. Без привычной стали. Почти доверчиво.
– Правда? – недоверчиво смотрю. Почему-то мне казалось, что никому нет дела до меня. Я к клану Канаевых особо не принадлежу, тем более туда я попала по принуждению обстоятельств, а не по взаимному желанию. Я – чужая, которую пришлось принять. Временная обуза. Разве нет?
– Не веришь? – Эрен усмехается, но в усмешке этой нет привычной колкости. Она какая-то... растерянная? – Я, между прочим, привык спать с тобой, и без тебя кровать внезапно оказалась слишком большой для одного.
Где-то под ребрами неожиданно начинает тянуть. Будто сердце попало в тиски – не больно, а до остановки, до замирания. Я неуверенно улыбаюсь, думая, что это такая кривая шутка. Он не шутит такими вещами. Никогда. Но Эрен смотрит слишком серьезно, смотрит так, что смеяться неуместно. Его взгляд – не насмешка, не проверка. Он просто ждет. Сглатываю, облизав губы. Его глаза вмиг потемнели, словно набежала грозовая туча, но в этой тьме нет угрозы. Есть голод. Такой же, какой я испытываю к его голосу, к его запаху, к самому факту его присутствия.
– Амина, – его голос напрягся. Звучит слишком серьезно. Слишком лично. – Как ты видишь наш брак?
Вопрос падает между нами, тяжелый, горячий, почти осязаемый. Он не спрашивает у подозреваемой. Он спрашивает у женщины, с которой делит постель. У той, чье место на другой половине кровати пустует уже который месяц. Я чувствую, как воздух в комнате становится плотнее. Кажется, он начинает вибрировать от напряжения.
– Не знаю, – неопределенно пожимаю плечами. Но знаю. Слишком хорошо знаю. Я просто боюсь произнести это вслух. – Ты говорил, что мы связаны навсегда. По логике, брак должен стать настоящим: уважать друг друга, помогать, быть опорой. В конце концов, рожать детей... – чувствую, как горят щеки. Как предательски теплеет кожа на шее, на груди. Он видит. Он смотрит на этот румянец, и его зрачки расширяются, поглощая кофейный цвет радужки.
– Чтобы рожать детей, мы должны спать друг с другом, в переносном смысле, – глаза Эрена смеются. Но не издеваются. Они светлеют, теплеют, и морщинки у висков становятся заметнее – не от возраста, от улыбки, которую он редко позволяет себе при людях. Я впервые вижу, как он веселится от разговора со мной. Впервые вижу его таким – без брони, без маски, без должности. – Насколько мне известно, аисты не приносят младенцев, как и в капусте их не находят.
– Я понимаю, – опускаю голову, чтобы скрыть пунцовое лицо от мужа, но это бесполезно. Он уже все увидел. Он всегда все видит. Грудь от этого разговора горит, пульс стучит в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих край стола.
Память беспощадно швыряет воспоминания нашей первой и единственной ночи. Да, было по принуждению. Да, было под воздействием алкоголя и препаратов. Но если не лукавить – а я устала лукавить перед собой, – наша близость не стала настоящим кошмаром, который нужно прорабатывать с психологом.
Я помню его руки. Не грубые, не собственнические – несмотря на все обстоятельства. Помню, как он остановился на мгновение, замер надо мной, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла тогда расшифровать. Сейчас, спустя месяцы, я думаю: это был вопрос. Разрешение. Он брал не силой – он ждал, пока я перестану дрожать. Я помню тепло его ладони на моей щеке. Помню, как он тогда сказал, что с последствиями разберется утром. И я почему-то поверила.
Сейчас, глядя на него через этот дурацкий стол, разделяющий нас, как граница между двумя мирами, я вдруг остро, до боли понимаю: я хочу, чтобы он снова коснулся моего лица. Хочу почувствовать его руку на своей щеке. Хочу перестать быть его подозреваемой и стать его женой. По-настоящему.
В комнате тихо. Слишком тихо. Слышно, как за стеклом переговариваются охранники, как гудит старая лампа. Но между нами – не тишина. Между нами – натянутая до звона струна. Она вибрирует от каждого его вздоха, от каждого моего движения. Я не смею поднять глаза. Потому что знаю: если сейчас встречусь с ним взглядом, струна лопнет. И я скажу что-то, что нельзя говорить в этой комнате, в этих обстоятельствах, при этих людях.
– Амина. – Его голос – низкий, хриплый, почти беззвучный. Он произносит мое имя так, будто это единственное слово, которое имеет значение. Будто он повторяет его про себя каждую ночь, глядя в ту самую слишком большую, пустую кровать.
Я поднимаю глаза.
И струна лопается.
Но не со звоном. С тихим, болезненным, сладким щелчком где-то в груди. Потому что он смотрит на меня так, как не смотрел никогда. Не прокурор. Не хозяин. Не спаситель. Просто мужчина, который скучает по женщине.
– Я тоже... – голос срывается, приходится откашляться. – Я тоже привыкла. К тебе.
Эрен медленно, очень медленно опускает взгляд на мои руки, вцепившиеся в край стола. Его пальцы, лежащие на столешнице, едва заметно дергаются. Словно он хочет накрыть ими мои ладони. Словно забыл, что между нами – не только воздух, но и запрет. Он одергивает себя. Убирает руки под стол. Сжимает челюсть.
– Мы поговорим об этом, – говорит он уже ровнее, возвращая контроль. – Когда ты вернешься домой.
«Когда». Не «если». Он не допускает другого варианта.
– Хорошо, – шепчу я. И впервые за долгое время позволяю себе поверить, что это «когда» действительно наступит.
38 глава
Вечерний коридор прокуратуры гудит пустотой – только далекий шум уборщиц да мерный гул ламп. Я жму кнопку лифта, когда за спиной раздается голос, слишком живой для этого стерильного пространства.
– Мне нравится с вами работать.
Медленно поворачиваю голову. Мари стоит в двух шагах, прижимая к груди папку, как школьница – учебник. В её глазах – напряжение пополам с надеждой. Она выстрелила и теперь ждет, попало или мимо.
Я позволяю себе сдержанную улыбку. Узкую. Почти отеческую. Она цепляется за неё, как за спасательный круг.
– Взаимно, – говорю ровно и снова поворачиваюсь к лифту.
Планирую выйти и покурить, чтобы снять напряжение прошедшего дня. В висках ещё стучит от бумаг, от допросов, от этой бесконечной игры, в которую я сам себя загнал.
Двери открываются. Мы заходим. Молчим.
В замкнутом пространстве кабины её дыхание звучит громче, чем надо. Она не смотрит на меня – она изучает моё отражение в полированной стали. Я слежу за ней в том же отражении. Она не знает, что я вижу. Думает, что остаётся незамеченной.
Два месяца.
Два месяца я методично приучал её к себе. Действовал по принципу: держи врага близко. Очень близко. Курсы позади – Мари прошла практику в моём офисе. С моей подачи. Первая помощница вопросов не задает – по глазам вижу, что понимает тактику. Иногда ловлю её взгляд – в нём нет осуждения, только настороженное одобрение. Будто она смотрит на хирурга, который режет живую плоть, но знает: иначе нельзя.
О проекте знает только Лиана. Сомневаюсь, что Лиана на моей стороне, но она не мешает – и на том спасибо. Цараева держу на расстоянии. Он хорош, когда надо давить, а здесь нужна ювелирка. Чёткое действие, без дрожи и замедления. Одна заминка – и всё рухнет.
Я играю на чувствах Мари к себе. Каждое утро, входя в кабинет, я оставляю за дверью себя настоящего. Там, в коридоре, остаётся Эрен – мужчина, муж, человек, которому тошно от собственной лжи. Сюда, в этот кабинет, заходит только прокурор. Только инструмент. Только расчёт.
Мы часто задерживаемся допоздна, когда большинство уже разошлись по домам. Я всегда закрываю дверь. Не с грохотом, а мягко, почти неслышно – чтобы щелчок замка прозвучал для неё не угрозой, а обещанием. Создаю интимную атмосферу, хотя на самом деле мы просто разбираем текущие дела.
Но внутри, пока я перелистываю страницы, внутри идёт другая работа. Я слежу за её дыханием. За тем, как она облизывает губы, когда задумывается. За тем, как её пальцы теребят край листа. Я ненавижу себя за эту слежку. За то, что вынужден замечать в ней человеческое, чтобы потом использовать это против неё.
Мари всегда сидит напротив моего стола. Старательно записывает мои замечания, но через каждые пять минут вскидывает глаза. Я тоже поднимаю глаза. И наши взгляды скрещиваются. Я смотрю на неё на пару секунд дольше, чем нужно.
В эти секунды во мне ничего не дрожит. Никакого волнения, никакой симпатии. Только холодный, выверенный расчёт. Но где-то глубоко, под рёбрами, сидит тошнота – тихая, привычная, как старый знакомый. Я научился не замечать её. Почти.
Всегда, когда мы наедине, интересуюсь мимоходом о жизни, привычках, мечтах.
Она ведётся.
Родители-юристы, переезд из столицы, жалобы на «захолустье». Мечты вырваться или удачно выйти замуж. Последнее – всегда с долгим взглядом в мою сторону. Я запоминаю. Складываю в досье. Анализирую. Она думает, что открывает душу. На самом деле пишет явку с повинной.
Иногда, закрывая вечером кабинет, я ловлю себя на мысли: а что, если бы всё было иначе? Если бы не Амина в камере, не Кемаль, не эта кровавая каша, в которую меня затянуло? Смог бы я смотреть на Мари иначе? Ответ приходит сразу – нет. Потому что даже в эти две секунды задержанного взгляда, когда я играю роль, я вижу не её, а ту, другую. Ту, чьи волосы вечно выбиваются из причёски. Ту, чья красота не требует, а принимает. И от этого становится легче. И тяжелее одновременно.
Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Я касаюсь её спины – легонько, кончиками пальцев, будто случайно подталкивая к выходу. Она вздрагивает, будто я коснулся оголённого провода. Спотыкается, едва не падает. Вскидывает на меня глаза – испуганные, благодарные, жадные.
– Эрен Исмаилович, а вы не могли бы подвезти?
Мари смущенно улыбается, заправляет волосы за ухо. Жест отрепетированный, но глаза выдают напряжение – она боится отказа. Она использует все уловки флирта, какие знает. Губы чуть приоткрыты, взгляд из-под ресниц, плечи развёрнуты так, чтобы подчеркнуть линию шеи. В ней сейчас борется два начала: расчётливая хищница, которая знает, чего хочет, и испуганная девочка, которая боится, что её сейчас пошлют.
Я замираю на полсекунды. Этого достаточно, чтобы она успела испугаться. В её глазах мелькает паника – она уже готовится к вежливому отказу, к тому, что переоценила свои шансы. Потом позволяю уголкам губ приподняться.
– Конечно. Только покурю.
Достаю из кармана пиджака пачку, показываю ей. Её лицо вспыхивает облегчением – так ярко, что это видно даже в полумраке вестибюля. Она кивает, слишком быстро, слишком энергично.
– Да, да, конечно. Я подожду.
Я отхожу в сторону, к тому месту у колонны, где все обычно курят. Достаю сигарету, зажигалку. Прикуриваю. Глубоко затягиваюсь. Выпускаю струю дыма, глядя сквозь неё на Мари. Она стоит у выхода, делает вид, что рассматривает что-то в телефоне, но я вижу: она следит за мной. Каждое моё движение – под контролем. Каждый мой вздох она, кажется, считает.
Внутри всё натянуто до звона. Странное чувство – быть под таким прицельным вниманием. Обычно я сам смотрю, сам изучаю, сам выбираю дистанцию. А сейчас я – объект. Мишень. Добыча, которая сама притворяется охотником. При этом я не волнуюсь. Не сомневаюсь в себе и своих поступках. Страха нет – ни за провал, ни за то, что сорвусь. Есть только холодный, выверенный расчёт. И привычная тошнота где-то под ребрами. Я научился не замечать её. Почти.
Сейчас, глядя на Мари, я вижу не женщину, не убийцу, даже не врага. Я вижу задачу. Уравнение, которое нужно решить. В нём есть переменные: её одержимость мной, её чувство вины, которое она прячет за бравадой, её желание быть особенной, единственной, той, кто поймёт меня настоящего. Она не знает, что настоящего меня рядом с ней не существует. Есть только функция. Только прокурор. Только инструмент, заточенный под одну цель – освободить Амину.
Мари поднимает глаза от телефона, ловит мой взгляд и улыбается. Робко, почти застенчиво. В этой улыбке – надежда. Она думает, что я смотрю на неё потому, что она мне нравится. Потому что я тоже хочу.
Машина стоит перед крыльцом прокуратуры. Я жестом приглашаю девушку последовать за мной. На ходу достаю ключи, снимаю с сигнализации. Сажусь. Мари опускается рядом – на переднее сиденье. Я не предлагал.
Внимательно на неё смотрю. Она перехватывает мой взгляд, улыбается – смущённо и кокетливо одновременно. В этой улыбке – целая гамма: надежда, неуверенность, торжество от того, что она здесь, рядом, в этой машине, которая для неё явно значит больше, чем просто транспорт. Её запах заполняет весь салон. Приторный, тяжёлый, на грани тошноты. Думает, что так пахнет роковая женщина? Я приоткрываю окно. Весенний воздух чуть разбавляет эту сладость, но не спасает полностью. Придётся терпеть.
– Куда вас?
Я знаю её домашний адрес. Я так же знаю основные маршруты её вне работы – кафе, где она любит завтракать, парк, где гуляет по выходным, торговый центр, куда заходит каждую пятницу. Я знаю о ней намного больше, чем она думает. Каждая деталь её жизни, которую она так старательно мне открывала, оседала в моём досье, ложилась в основу портрета – психологического, социального, любого, который может понадобиться.
Она называет адрес. Я киваю, будто впервые слышу этот район, эту улицу, этот дом. Завожу двигатель. Медленно трогаюсь с места.
В салоне тихо. Только шум мотора и тихое шуршание шин по асфальту. Мари молчит, но это молчание – громче любого разговора. Она смотрит в боковое стекло, делает вид, что рассматривает проплывающие мимо огни вечернего города. Но я вижу.
Я вижу, как в тёмном отражении стекла её глаза скользят по моему лицу. По профилю. По рукам на руле. По тому, как я переключаю передачи. Она изучает меня с той же жадностью, с какой я изучал её все эти месяцы. Только её мотивы другие. Она не собирает досье – она собирает ощущения. Запоминает каждую деталь, чтобы потом, дома, лежа в кровати, прокручивать снова и снова.
Её дыхание чуть учащается, когда я поворачиваю руль – мышцы предплечья напрягаются, она это замечает. Я вижу, как её взгляд задерживается на моих пальцах, сжимающих рычаг переключения передач. В ней сейчас борется два начала: та, что хочет казаться опытной соблазнительницей, и та, что на самом деле просто девочка, впервые оказавшаяся в машине с мужчиной, от которого у неё подкашиваются колени.
Внешне она старается держаться расслабленно. Откинулась на спинку кресла, нога на ногу – поза, которую она явно репетировала перед зеркалом. Но пальцы, лежащие на сумочке, чуть подрагивают. И она то и дело облизывает губы – нервный жест, который она не контролирует. Я чувствую этот ток. Это напряжение между нами. Оно заполняет салон, делает воздух вязким, плотным. Она ждёт. Чего-то ждёт. Слова, взгляда, касания.
Я молчу. Хочу, чтобы сама дорисовала всё, что ей нужно. Пусть её фантазия работает на меня.
Светофор. Красный. Я останавливаюсь. Поворачиваю голову и смотрю на неё в упор. Просто смотрю. Без улыбки, без оценки, без привычного сканирования прокурора. Как смотрят на женщину, которая вдруг перестала быть просто частью рабочего пейзажа. Она замирает. Её зрачки расширяются – это видно даже в полумраке салона. Губы приоткрываются сами собой, она делает короткий, судорожный вдох.
– Что? – шепчет она. Ждёт комплимента. Я молчу секунду. Потом позволяю уголкам губ приподняться.
– Ничего. Задумался. Редко вижу вас вне офиса. Вы другая здесь.
– Какая?
– Живее.
Слово повисает между нами. Она вибрирует от него, впитывает каждой клеткой. Для неё это не комплимент – это знак моего внимания. Зелёный. Я отворачиваюсь и трогаюсь. Мари рядом, живая, горячая, доступная. А я думаю о той, кто сейчас считает шаги в камере.
Машина заезжает во двор многоэтажек. Останавливаюсь возле нужного дома, показательно глушу машину, давая тем самым Мари думать о большем. Она подбирается, выпрямляется и слегка поворачивается всем корпусом в мою сторону.
– Приехали.
Краем глаза слежу за тем, что девушка не спешит выскочить из машины. Смотрит на меня – в её взгляде вызов, смешанный с мольбой. Хочет, чтобы этот момент длился. Хочет, чтобы я сделал шаг.
Я делаю.
Медленно поворачиваюсь к ней корпусом. Сокращаю расстояние. Она подаётся вперёд – инстинктивно, неосознанно. Её запах забивает лёгкие. Удушает. Я позволяю себе секунду слабости – вдыхаю глубже, чтобы потом выплюнуть. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я вижу каждую пору её кожи, каждый дрожащий ресничный край. Губы приоткрыты, дыхание сбито. Она ждёт. Вся – ожидание, надежда, предвкушение. Я замираю ровно на грани. Там, где поцелуй уже почти случился, но ещё нет. Сердце бьётся ровно – я контролирую даже это. Но где-то в животе холодный ком, который не рассасывается. Насилие над собой имеет цену, и я плачу её каждой клеткой.
– Мари, – шепчу я, почти касаясь губами её губ.
Она вздрагивает, шумно втягивает воздух. Зрачки заполняют радужку целиком. Щёки вспыхивают жаром. Я смотрю так, будто смотрю на нечто желанное. И запретное.
– Я… – начинает она.
– Слушайте меня внимательно, – говорю тихо, внятно, дыша ей в губы. – Личное и служебное смешивать очень опасно. Особенно в нашей профессии.
Её глаза распахиваются ещё шире. В них – растерянность, непонимание, обида. Она не ожидала этого. Думала, я её поцелую. Думала, победила. Я не отстраняюсь. Держу дистанцию – мучительную для неё, идеальную для меня.
– Вы талантливы. У вас есть будущее. И я не хочу, чтобы вы его испортили одной неосторожной ночью.
– Это была бы не просто ночь, – выдыхает она. В её голосе столько отчаяния, что почти становится жаль. Почти.
– Я знаю.
В этих двух словах она слышит то, что хочет: «я тоже чувствую, но мы не можем». Я отстраняюсь. Сажусь ровно. Снова превращаюсь в прокурора, который просто подвёз практикантку.
– Спокойной ночи, Мари. Завтра не опаздывайте.
Она смотрит на меня несколько секунд. Потом открывает дверь и выходит, пошатываясь, как после удара. Напоследок оборачивается. В её глазах – благодарность, обида, обожание.
Дверь захлопывается. Я смотрю, как идёт к подъезду. Чуть неуверенно. Чуть счастливо. Думает, что её пожалели. Усмехаюсь и завожу двигатель. Во рту – привкус её духов, тошнотворно-сладкий. Сплёвываю в окно. Трогаюсь. Теперь домой. К пустой кровати. К мыслям об Амине. К надежде, что этот спектакль скоро закончится.
Красный светофор. Смотрю на пустую дорогу и позволяю себе минуту честности. Мне не жаль Мари. Она получит по заслугам. Но эта игра съедает меня изнутри быстрее, чем я рассчитывал. Каждый взгляд, каждое «почти касание» – это кислота, разъедающая ту часть меня, которая ещё помнит, что такое быть просто человеком.
Но выбора нет. Амина ждёт.
Зелёный.
Я еду дальше.
