Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

45 глава

Просыпаюсь от того, что чувствую, как кусают меня за шею, как крепко сжимает грудь горячая ладонь, как тело наполняется негой, тягучей и сладкой, от которой не хочется открывать глаза, только мурлыкать и прижиматься спиной к его груди. С тех пор, как мы с Эреном сблизились, между нами словно прорвало плотину – мы пытаемся наверстать всё, что было упущено за год нашего формального брака, за все эти месяцы раздельных кроватей и вежливых улыбок.

Целоваться без причины наедине? Да, я уже сбилась со счета, сколько раз он ловил меня на кухне и прижимал к столешнице. Принять вместе душ, бессовестно опоздать на семейный завтрак? Бывало, и не раз. Сорваться посреди дня друг к другу, чтобы просто погулять во время обеденного перерыва? Тоже случалось – я приезжаю к прокуратуре, он выходит с неизменным уставшим лицом, но, увидев меня, чуть расслабляет челюсть, и в глазах появляется то самое тепло, которое только я замечаю.

Эрен опять кусает меня в шею – уже который раз за это утро, будто метит территорию, – крепко сжимает и замирает за спиной, чувствуя, как мое тело выгибается в его сторону, как бессознательно тянется к его теплу. Недовольно мычу, когда прохладный воздух пробегает по голой спине – он отодвинулся, и теперь мне холодно без его рук.

– У нас полчаса, – слышу голос Эрена со своей стороны.

Лениво приоткрываю глаза. Он уже в брюках, сидит на краю кровати, смотрит на меня. Один уголок его губ чуть приподнят – его версия улыбки. Но в глазах столько тепла, что внутри всё переворачивается от нежности.

– Может, притворимся, что простыли? – лениво потягиваюсь, зная, что он не согласится.

– Эта отмазка уже использовалась, – он наклоняется, коротко касается губами моего лба и встает. – Дед не примет.

Он прав. Семья прикрывала глаза на наше поведение, принимала снисходительно наши отмазки по поводу отсутствия за столом, делала вид, что не замечает, как мы исчезаем посреди ужина. Однако медовый месяц закончился – дед Элиан, глава семьи, человек старой закалки, потребовал соблюдать установленные правила. Единственная причина, по которой ты можешь не явиться на семейный завтрак – это твоя смерть. Его формулировка, не моя.

Вскакиваю с кровати и лечу в душ, пока Эрен застегивает рубашку. Мы сталкиваемся в дверях ванной, его рука задерживается на моей талии чуть дольше, чем нужно, пальцы легонько сжимаются – и он пропускает меня вперед. Сборы проходят в рекордные двадцать минут – я научилась быстро приводить себя в порядок, когда время поджимает, а желание поесть горячих лепешек с сыром побеждает лень.

Остановившись перед зеркалом, замираю и рассматриваю свою шею. Там целая россыпь следов – откровенных, ярких, ничем не прикрытых. Эрен постарался на славу. Улыбаюсь этим отметинам, провожу пальцами по каждой, вспоминая, когда и при каких обстоятельствах они появились. Прикрывать? Не прикрывать? Вздыхаю и достаю из ящика тонкий шейный платок – шелковый, небесно-голубой. Повязываю так, чтобы скрыть самые откровенные следы, но чтобы было видно: это не просто шарфик, а попытка что-то скрыть. Пусть догадываются.

Эрен уже ждет у двери – застегнутый, причесанный, в идеально сидящем костюме. Только в глазах я вижу того мужчину, который полчаса назад кусал меня за шею и сжимал в объятиях. Он берет меня за руку, и мы идем тридцать шагов до главного дома – прижавшись друг к другу, плечом к плечу. Только на пороге столовой отпускаем пальцы и чинно заходим.

Рания – жена Эмира – первая замечает мой платок и понимающе приподнимает бровь.

– Ой, а это новая молодежная мода? – мурлыкает она с невинным лицом.

Эмир, ее муж, поперхнувшись кофе, давится, пытаясь закашляться, но я вижу, как трясутся его плечи от сдерживаемого смеха. Рания пинает его под столом – незаметно, но я замечаю.

Дед Элиан укоризненно смотрит на Ранию. Завтрак проходит в дружеской беседе – обсуждаем планы на день, новости, семейные дела. Я почти не участвую, просто слушаю, греясь в этом тепле, в этой обычности.

После завтрака провожаю мужа до машины. Жасмин выносит ему портфель. Мы знаем, что за нами наблюдают, поэтому Эрен целомудренно целует меня в лоб – долго, почти по-отечески. Но в последний момент, когда его губы касаются моей кожи, я чувствую, как его пальцы чуть крепче сжимают мою ладонь.

– До вечера, – говорит тихо и садится в машину.

Я смотрю, как джип выезжает за ворота, и только когда он скрывается из виду, позволяю себе улыбнуться.

Возвращаться в пустой дом не хочется. Надо найти занятие, помимо семейной жизни, что-то свое, что будет наполнять меня. Наученная горьким опытом, тщательно перебираю в голове варианты. Йога? Курсы итальянского? Волонтерство в приюте? Главное – не спешить, присматриваться к людям. Теперь я знаю цену доверию.

Надеясь, что Эрен напишет сообщение о том, что скучает и хочет видеть, несмотря на то, что сказал «до вечера», я уезжаю в центр города. Телефон лежит в сумочке экраном вверх – я то и дело бросаю на него взгляд, но он предательски молчит. Ни «скучаю», ни «как ты», ни даже короткого «позже наберу». Пустота. Опять бесцельно провожу время в торговых центрах, рассматривая витрины без всякого интереса, перебирая вещи, которые не собираюсь покупать, а потом выбираю кафе с верандой, чтобы перекусить, устроившись за столиком в самом углу.

Когда официант, расставив на столе заказ – пасту, салат, латте – уходит, неожиданно на меня падает чья-то тень. Я поднимаю голову и вздрагиваю. Молча наблюдаю, как непрошеный гость садится напротив, берет мою вилку и без разрешения начинает уплетать заказанную еду, макая хлеб в соус, с чавканьем отправляя в рот кусок за куском. У меня при виде него напрочь пропадает аппетит. Двигаю к себе только латте, обхватываю кружку ладонями, будто ища защиты.

Ратмир. Сводный братец, благодаря которому я там, где сейчас. Вроде должна быть благодарна – если бы не его грязная игра, не было бы этого брака, не было бы Эрена, не было бы этого счастья, от которого у меня до сих пор подкашиваются колени. Но вместо благодарности я испытываю лишь чувство омерзения, глядя на него. Выглядит он прилично – чистая одежда, уложенные волосы, даже дорогие часы на запястье. Но присутствует какая-то неряшливость в облике, неуловимая небрежность, которая выдает внутреннюю пустоту, гниль, проступающую сквозь любую дорогую обёртку.

И впервые в жизни я не чувствую страха. Раньше, до всего, до тюрьмы, до суда, до этой новой жизни, я боялась его. Боялась того, что он может сделать, что сказать, куда втянуть. Сейчас – ничего. Пустота. И где-то глубоко – холодная, злая решимость, которую я сама в себе не ожидала.

– Ну, привет, сестренка, – ухмыляется Ратмир, отодвигая пустую тарелку. – Рад видеть, что у вас с Эреном всё на мази. А ведь казалось, что ваш брак никогда не станет настоящим. Помню, как ты тряслась при одном его имени. А сейчас – прямо голубки, если смотреть со стороны. Рука об руку, платочки шейные, чтобы засосы прикрыть... Красиво живете.

Я молчу, только пальцы сильнее сжимают кружку. Внутри начинает закипать что-то нехорошее, липкое, тревожное.

– Но ты же понимаешь, – продолжает он, наклоняясь ближе, понижая голос до доверительного шепота, – что Эрен не тот человек, который живет чувствами? Он слишком долго был на жестком пайке, без женского тела, без ласки, без нормальной близости. Твой арест добавил ему головной боли, было не до секса, не до тебя. А сейчас он просто насыщается. Долго копил – теперь отрывается.

Слова входят в меня, как иглы – тонкие, острые, болезненные. Я хочу возразить, хочу сказать, что это не так, что я чувствую его, что между нами не просто похоть. Но слова застревают в горле, потому что где-то в самой глубине шевелится гаденький червячок сомнения: а вдруг?

– А когда наступит насыщение, – Ратмир откидывается на спинку стула, смотрит на меня с какой-то брезгливой жалостью, – ты вновь станешь ему неинтересна. Потому что по сути ты ничего из себя не представляешь. Ни ума, ни интересов, ни цельной личности. Так, пустое место.

Он бьет по больному. Потому что я сама это чувствую. Каждую ночь, засыпая рядом с мужем, каждое утро, просыпаясь в его объятиях, я думаю: чем я его заслужила? Что я такое, чтобы быть с ним? Я смотрю на Ранию, жену Эмира, – она руководитель кардиоцентра, умная, успешная, состоявшаяся, она достойна своего мужа-мэра. А я? Что есть у меня, кроме обожания к Эрену, кроме желания ему угодить, кроме этой глупой, почти щенячьей преданности, которая в чужих глазах выглядит жалко?

– Ты же сама понимаешь, – Ратмир читает мои мысли, и от этого становится еще тошнее. – Ты пробовала стать личностью, да? Пошла на эти курсы, где тебя чуть не угробили. Обожглась жестко, теперь боишься. А без этого ты кто? Никто. Эрен таких не любит. Он сильный, умный, властный – ему нужна пара, а не приложение к кровати.

Я молчу, потому что нечего возразить. Потому что внутри всё кричит, но слова не складываются. Потому что в его словах есть правда. Та самая, которую я боюсь признать даже себе наедине, в темноте, когда не вижу карих глаз.

– Максимум, что тебе светит, – он усмехается, поправляет часы на запястье, – стать племенной кобылкой. Рожать наследников погодков, чтобы род не прерывался. Он повесит на тебя воспитание, чтобы тебе не было скучно, чтобы ты была при деле. А сам в это время встретит ту, которая будет интересна как человек, а не как подстилка. Умную, яркую, с огоньком. Такие долго не надоедают.

Я смотрю в свою кружку с латте, и молоко кажется мне горьким. Пальцы дрожат. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком.

– Чего тебе нужно? – вызывающе интересуюсь, пряча боль, которую он растеребил своими рассуждениями глубоко внутри. Прячу свои эмоции за семью печатями, чтобы не дай бог не показать, как точно попал в цель. – Денег от меня не получишь.

– Мне от тебя ничего не нужно, – Ратмир усмехается, и от этой усмешки у меня внутри всё переворачивается. – Просто хочу, чтобы смотрела правде в глаза. Жалко тебя.

– А когда подкладывал под Эрена, жалко не было? – слова вылетают раньше, чем я успеваю их прикусить на кончике языка, и в них столько горечи, что даже мне самой становится не по себе.

– Тогда ты была инструментом для достижения цели, – пожимает плечами, будто речь идёт о погоде или курсе валют. – Всё вышло немного не так, как планировал, но тоже неплохо. Отец может выйти по УДО. А я благодаря содержанию твоего мужа скромно живу, ничего не делая.

Смотрю на него и чувствую только брезгливость. Ни страха, ни злости, только это липкое отвращение, будто прикоснулась к чему-то грязному.

– Ну так и живи дальше, не отсвечивай перед моими глазами, – говорю, и в моём голосе неожиданно прорезаются нотки, которыми Эрен говорит, когда хочет надавить, напугать, поставить на место.

Ратмир улавливает эту тональность, прищуривается, смотрит на меня по-новому. Вижу, как в его глазах появляются сомнения – он не ожидал, что я могу так говорить, так звучать. Разговор не развивает. Встаёт и уходит, даже не попрощавшись, оставляя после себя пустую тарелку и полное чувство разбитости, будто меня выжали и выбросили.

Я выдыхаю и прикрываю глаза, когда он исчезает из поля зрения. Сижу так несколько минут, пытаясь успокоить дрожь в руках, пытаясь убедить себя, что его слова – просто яд, который он умело впрыскивает, просто попытка снова манипулировать, просто способ самоутвердиться за мой счёт.

Но его слова всё ещё зудят внутри. Нарывают. Не отпускают.

Я понимаю, что мне нужно увидеть Эрена. Нужно убедиться, что всё, что сказал Ратмир – пустозвон, что это неправда, что между нами не просто физиология, не просто голод, который он утоляет моим телом. Я хочу знать, что Эрен испытывает ко мне чувства, а не только физиологическую потребность. Пусть он ни разу, как и я, не говорил о любви, не говорил о привязанности, не говорил о нежности, но это же не значит, что этого нет? Не может же быть, чтобы этого не было?

Незаметно для себя оказываюсь возле прокуратуры. Ноги принесли сами, пока голова была занята пережёвыванием слов брата. Время обеда – многие сотрудники стоят на улице, кто-то курит, кто-то болтает, кто-то просто греется на солнце. Я озираюсь по сторонам, не особо рассчитывая увидеть мужа – мало ли, может, он в кабинете, может, уехал по делам, может, вообще не выходил.

Но я нахожу его.

Он стоит возле места, где разрешено курить – в своём идеальном костюме, с идеально уложенными волосами, с идеальной осанкой. Напротив него, ко мне спиной, стоит девушка. Я вижу только её фигуру – стройную, ухоженную, в деловом костюме, с красиво уложенными волосами. Вижу по жестикуляции рук, что она ему что-то говорит, увлечённо, эмоционально.

И Эрен... Эрен смеётся.

Не сдерживаясь. Не прикрывая рот. Не надевая свою привычную маску равнодушия. Он запрокидывает голову – чуть-чуть, самую малость – и смеётся. Глаза его сияют, в них плещется живой, неподдельный интерес. Он качает головой, поджимает губы, пытаясь сдержать новую волну смеха, и снова улыбается – широко, открыто, так, как я видела только в редкие минуты нашей близости.

Девушка что-то говорит – судя по жестам, страстно, эмоционально, – и он слушает. Не перебивает, не отворачивается, не сканирует взглядом окрестности. Он слушает так, будто каждое её слово для него – откровение.

Я смотрю и не узнаю его. Или узнаю слишком хорошо.

Он не дотрагивается до неё, соблюдает приличную дистанцию. Но его поза, его выражение лица, этот смех – всё кричит о том, что стоящая перед ним ему интересна. По-настоящему интересна. Не как тело, не как разрядка, не как способ утолить голод. Как человек. Как личность.

Я всматриваюсь в неё, пытаясь понять, кто она. И вдруг меня осеняет – Лиана. Та самая помощница, которая была рядом с Эреном во время всей этой истории с Мари. Умная, острая, дерзкая. Та, которая знает его работу изнутри. Та, с которой есть о чём поговорить. Та, которая, в отличие от меня, – не пустое место.

Она что-то говорит, и он снова улыбается – чуть снисходительно, чуть насмешливо, но с такой теплотой, что у меня обрывается сердце. Боже, он смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня. Да, в постели он другой – жадный, страстный, теряющий контроль. Но это... Это другое. Это то, что Ратмир назвал «интересно как человеку».

Они вместе направляются к входу в здание. Она чуть впереди, он за ней, но продолжает что-то говорить, улыбаясь уже в спину. Она оборачивается, что-то отвечает, и он снова смеётся.

Дверь закрывается за ними.

Я стою посреди тротуара, и люди обтекают меня, как вода обтекает камень. В ушах шумит. В груди пустота. Ратмир был прав. Во всём прав.

Я для Эрена – просто тело. Просто разрядка. Просто способ утолить голод, который копился долгое время. А настоящая жизнь – она там, внутри. С такими, как Лиана. С теми, кто может поддержать разговор, кто может быть интересной, кто может быть личностью.

А я кто?

Я никто.

46 глава

Переступив порог дома, прислушиваюсь. Годами натренированное чутьё, въевшееся в кровь за годы работы, подсказывает, что что-то не так, но я никак не могу понять, что именно меня напрягает. Тишина. Не та уютная, вечерняя, когда Амина читает в гостиной или возится на кухне, а какая-то другая – настороженная, пустая, будто дом замер в ожидании. Заглядываю в тёмную кухню, зная, что не обнаружу там Амину за готовкой, потому что в воздухе не пахнет выпечкой. Обычно к моему приходу здесь пахнет чем-то тёплым, домашним – она всегда старается, даже когда устаёт. Сейчас – ничего.

На секунду заскакиваю в кабинет, чтобы положить портфель, и отправляюсь на поиски своей притихшей жены. По привычке думаю о худшем – это профессиональное, от этого не избавиться, – но тут же одёргиваю себя. Нет причин. Всё позади. Все враги повержены, все, кто хотел зла, получили по заслугам. Поэтому сразу допускаю другой вариант: возможно, меня ждёт очень интересный сюрприз, которому я буду рад. Усмехаюсь своим мыслям, поднимаюсь по лестнице, на ходу развязывая галстук и расстёгивая рубашку.

Сказать кому, что мне мало жены, никто не поверит. Тот Эрен, которого знают коллеги, знакомые, даже семья, – человек, которому никто не нужен. Самодостаточный, закрытый, холодный. Но правда в том, что, окажись моя воля, я бы вообще не выпускал её из своих объятий. И дело даже не в близости. Хотя чего лукавить – заниматься сексом с Аминой мне нравится. Очень. Она податлива как глина, лепи под себя что хочешь. И я с удовольствием леплю, наслаждаясь каждой реакцией, каждым вздохом, каждым её движением.

Но дело не только в этом.

Мне нравится держать в своих руках жену. Нравится чувствовать её тяжесть, когда она засыпает, уткнувшись мне в грудь, и сопит – тихо, по-детски, доверчиво. Нравится смотреть, как она увлечённо читает книгу, забыв обо всём на свете, и губы её беззвучно шевелятся, будто она проговаривает каждое слово. Нравится, что она готовит то, что, по её мнению, должно мне понравиться, при этом обязательно обсуждая, чего бы я хотел попробовать. Нравится её желание отдавать свою жизнь под мой контроль – эти короткие отчёты, где она рассказывает, что делала, куда едет, с кем встречается. Она даже не представляет, как это упрощает мне жизнь. Как сбивает градус тревожности, того самого внутреннего напряжения, которое я ношу в себе годами.

Она простая. До безобразия простая. Пресная, как вода, сказали бы многие. Особенно те, кто привык к сладкой газировке, к ярким вкусам, к женщинам, которые умеют подать себя, умеют играть, умеют быть интересными. Но я с детства предпочитал воду. Всегда. Любая газировка казалась приторной, искусственной, быстро надоедала. А вода – она вечная. Без неё человек не может жить. И Амина – моя вода. То, без чего я перестану быть собой. То, что держит меня, не даёт превратиться в тот кусок льда, которым я был до неё.

Зайдя в спальню, впадаю в ступор.

Сначала я не понимаю, что вижу. Мозг отказывается обрабатывать картинку. По всей комнате разбросаны вещи – её вещи, мои вещи, какие-то коробки, пакеты. На кровати раскрыты два чемодана, наполовину заполненные одеждой. Бюстгальтер свисает со спинки стула. Джинсы валяются на полу. Книги, которые она читала, собраны в стопку у стены.

Амины не видно.

Я застываю в дверях, сжимая в руке развязанный галстук. В голове проносится тысяча мыслей, одна страшнее другой. Она уезжает? Почему? Куда? Что случилось? Что я сделал не так?

Внутри всё обрывается. Тот самый холод, который я думал, что победил, начинает подниматься откуда-то из-под рёбер. Только сейчас я понимаю, как сильно привык к ней. Она стала частью меня. И как страшно её потерять.

Прислушиваюсь и слышу звук льющейся воды – ровный, непрерывный, слишком долгий для обычного душа. Пытаюсь унять необоснованную тревогу, которая уже запустила свои цепкие пальцы в грудную клетку, сдавливая рёбра. Сначала объяснение. Потом паника. Снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула, стараясь делать всё медленно, размеренно, будто это может отсрочить то, что я увижу за дверью ванной. Открываю.

Вода льётся без остановки, пар почти не поднимается – значит, холодная. За стеклом душевой кабины пустота, но сквозь шум воды пробиваются всхлипы. Тихие, надрывные, такие, от которых внутри всё переворачивается.

Хмурюсь, внутри мгновенно включается радар, въевшийся в кровь за годы работы: кто-то её расстроил. Кто-то сильно, до слёз, до того состояния, когда она забивается в угол под холодную воду, чтобы не чувствовать ничего, кроме боли. Подхожу к душевому углу и вижу Амину – сжавшуюся в комок, уткнувшуюся головой в колени, которые она обнимает руками. Мокрые волосы свисают сосульками, закрывая лицо, плечи мелко вздрагивают от рыданий, заглушаемых шумом воды.

Стискиваю зубы до хруста в челюсти. Тот, кто обидел, обязательно ответит. Обязательно. Позже. Сейчас – она.

Тяну руку к выключателю, касаюсь воды – ледяная. Дёргаю вентиль, срываю полотенце с крючка и шагаю к ней, разворачивая на ходу. Она вскидывает голову, устремляет на меня красные, опухшие глаза. Лицо мокрое – то ли от воды, то ли от слёз, уже не разобрать, да и неважно. Закутываю её в полотенце как ребёнка, чувствуя, как дрожит её тело – мелко, неконтролируемо, от холода и отчаяния. Подхватываю на руки, прижимаю к груди и выношу из душа, из ванной.

Она сидит у меня на руках, не шевелится, притихшая как мышь, только дрожь пробивает всё тело. Ставлю возле кровати, начинаю вытирать, растирая кожу через полотенце, чтобы согреть. Просушиваю волосы, насколько это возможно, потом бросаю мокрое полотенце на пол и иду в гардеробную за тёплой пижамой. Знаю, что будет, если не согреть её сейчас – простуда, температура, а может, и хуже. Холодная вода таких, как она, не прощает.

Возвращаюсь, застываю в дверях. Амина стоит ровно там, где я её оставил, только взгляд опущен в пол, и она даже не пытается согреться сама – просто стоит, как кукла, из которой вынули стержень. Протягиваю пижаму, она послушно берет, одевается механически, будто во сне. Когда я скидываю на пол чемоданы, даже не вздрагивает – просто забирается под одеяло, сворачивается калачиком, спиной ко мне, и молчит.

Я стою несколько секунд, сжимая кулаки, потом беру стул, ставлю рядом с кроватью и сажусь. Напротив неё. Она лежит, я сижу. В комнате тишина – такая плотная, что можно резать ножом. Хочется устроить допрос с пристрастием, хочется вытрясти из неё имя, причину, каждую деталь ее поведения. Хочется найти того, кто посмел сделать ей больно, и стереть его в порошок. Но я молчу. Просто сижу и жду. Потому что она должна заговорить сама. Потому что иначе я её окончательно сломаю.

– Я хочу развестись, – слышу глухой, безжизненный голос из-под одеяла.

– Причина? – спрашиваю ровно, хотя внутри всё замерло, превратилось в лёд, в ожидание, в напряжение, которое сейчас, кажется, разорвёт грудную клетку.

– А должна быть причина? – её голос звучит так же глухо, без интонаций, без жизни. Будто говорит не она, а кто-то другой, чуждый, далёкий. Или механический автоответчик.

– У любого решения есть причина, – произношу я, и каждое слово даётся с трудом, потому что внутри уже не лёд – внутри бушует пламя, смешанное с ледяной яростью. Кто. Кто посмел довести её до этого. Кто посмел забрать у меня то, что стало единственным тёплым в моей жизни.

Амина молчит.

Тишина заполняет комнату, давит на уши, на виски, затрудняя дыхание. Я смотрю на её спину, на вздрагивающие плечи, на мокрые волосы, разметавшиеся по подушке, и чувствую, как внутри закипает что-то тёмное, первобытное, то, что я привык контролировать железной хваткой.

– Амина, – говорю тихо. – Повернись.

Она не двигается. Мне приходится медленно встать. Обхожу кровать, сажусь на пол с другой стороны, чтобы видеть её лицо. Она прячет глаза, но я успеваю заметить – красные, опухшие, с размазанной по щекам влагой.

– Смотри на меня.

Она поднимает глаза. В них – боль. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что у меня перехватывает дыхание.

– Теперь рассказывай, – говорю я. – Всё. С самого начала.

Ей трудно. Я это вижу по тому, как она сжимается под одеялом, как прячет глаза, как мелко дрожат её пальцы, вцепившиеся в край подушки. И как бы сильно мне ни хотелось знать правду прямо сейчас, нужно проявить терпение. Выдержка, которая никогда не подводила меня на работе, сейчас – единственное, что удерживает от того, чтобы не начать трясти её за плечи, требуя ответа.

Пока Амина молчит, собирается с духом и мыслями, я пытаюсь проанализировать все возможные варианты, прокручиваю в голове список потенциальных подозреваемых, кто за один день мог так изменить взгляд Амины на наш брак. Ещё утром она сияла от моих поцелуев, от моей близости, не стеснялась засосов на шее, играла со мной в эти наши новые, такие непривычные для меня игры. А сейчас ощущение такое, будто её хрупкий мир разрушен в хлам, и она стоит босиком на осколках, боясь сделать шаг, чтобы не порезаться ещё сильнее.

Вокруг Амины не так много людей, кто может её так сильно расстроить. Это точно не моя семья. Какими бы сдержанными и внешне холодными они ни были, им и в голову не придёт лезть в наши с ней отношения, если только мы сами не попросим помочь. А мы не просили. И вряд ли попросим. Остаётся только один человек, который любит сваливаться на голову как снег летом, без спроса, без предупреждения, нагло и беспардонно. Ратмир. Этот человек всегда будит во мне то тёмное, что я так тщательно держу в узде и жёстко контролирую. Нет на свете больше ни одного человека, который одним своим именем доводит меня до такого состояния, когда хочется крушить стены.

– Эрен… – голос Амины заставляет посмотреть на неё. Она приподнимается на локте, смотрит на меня своими красными, опухшими глазами, и в них столько боли, что мне физически становится трудно дышать.

Я внимательно смотрю на жену, пытаясь прочитать её мысли, но она закрыта для меня сейчас, как никогда.

– Что между нами? – спрашивает она тихо, почти шёпотом.

– В смысле? – не совсем понимаю, к чему она клонит, куда ведёт этот разговор, откуда вообще такие вопросы.

– Ты любишь меня?

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что я чувствую? Я никогда не делал этого раньше. Ни перед кем. Слова застревают где-то в горле, потому что для них нет места в моём словаре – я всегда показывал, а не говорил. Есть только действия. Только поступки. Только она, спящая в моих руках каждую ночь. Только её дыхание на моей груди. Разве этого мало? Разве нужно произносить вслух то, что и так очевидно?

Моё молчание длится всего несколько секунд, но для Амины, кажется, проходит вечность. Она смотрит на меня, ждёт, и с каждой секундой надежда в её глазах гаснет, сменяясь чем-то другим – пониманием, принятием, отчаянием. Она кивает сама себе, будто получила подтверждение тому, что и так знала, и медленно, как сломанная кукла, опускается обратно на подушку, пряча лицо. Прячется. От меня. От правды, которую себе придумала.

Я смотрю на неё, и внутри всё переворачивается. Она не так поняла. Она решила, что молчание – это ответ. Что если я не сказал, значит, не люблю. Что все эти месяцы, вся близость, все эти утра, когда она просыпалась в моих руках, – ничего не значат.

– Амина, – говорю тихо, но она не реагирует, только сильнее зарывается в подушку, будто пытается спрятаться от всего мира.

Я протягиваю руку, касаюсь её плеча, она вздрагивает, будто от удара током, и отодвигается. Маленькое движение, почти незаметное, но для меня как пощёчина. Она отодвигается, и это движение обжигает сильнее, чем любой удар. Я чувствую, как между нами снова вырастает стена, та самая, которую я так долго сам лично возводил между нами, а потом сам рушил своими руками, своей близостью, своим терпением. И сейчас я не знаю, как её снова пробить.

– Посмотри на меня.

Молчит.

– Амина.

Никакой реакции.

Я понимаю, что слова сейчас бессильны. Что она не услышит, не поверит, не примет, потому что уже решила за меня, что я чувствую, а что нет. И это бесит. Потому что я не умею говорить красиво. Не умею признаваться в любви. Не умею быть тем, кого она, возможно, хочет видеть. Умею четко выносить приговор по фактам. Я умею только делать. Только быть рядом. Только держать так крепко, чтобы никто не отнял. И если этого мало – значит, я не знаю, что делать дальше.