Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
19 глава
Когда-то я думала, что, выйдя замуж, у меня не будет ни минуты для себя. Будет куча забот, хозяйство, может, даже работа. Теперь я знаю: я была наивной дурочкой. Я вышла замуж, и у меня – пустота, растянувшаяся на целые дни. Свободного времени столько, что оно начинает давить, как тяжёлый, безвоздушный вакуум. Чем заняться? Я не имею ни малейшего понятия.
Домом заправляет молчаливая, неумолимо эффективная домработница Жанна. Она возникает как тень, стирает пыль, которой нет, и исчезает, не встретившись со мной взглядом. Иногда прибегает тётушка Роза – весёлая, шумная, с глазами-буравчиками. Она тщательно осматривает каждый угол, будто ищет контрабанду. И мне кажется – нет, я уверена – она доносит Эрену каждый мой шаг, каждый мой вздох, каждый лишний час, проведённый не там, где «положено».
В главном доме я стараюсь без дела не появляться. Там, кроме деда Элиана, восседающего в своём кабинете-крепости, никого и нет днём. Все заняты. Работой, учебой, своей настоящей жизнью. Мне завидно. Особенно Эльхану. Он учится в университете. Он ссорится с преподавателями, шутит с одногруппниками, заваливает сессии и сдаёт их на удивление всем. Он проживает ту самую, шумную, неповторимую пору, которую я так отчаянно хотела прожить в свои восемнадцать. А вместо этого в мои восемнадцать у меня была смерть отца, отчаяние матери и вот этот… брак. Я смотрю на него, и внутри скребёт тупая, несправедливая обида. На судьбу. На него. На себя.
В нашем с Эреном доме единственное место, где я могу дышать, – это библиотека. Не наша спальня с её огромной холодной кроватью. Не гостиная с безупречным и бездушным дизайном. Именно здесь, среди чужих мыслей, запечатлённых в книгах, я нахожу призрачное утешение. Я часами засиживаюсь тут, но даже чтение не спасает. Взгляд уплывает со строк, и я утыкаюсь в экран телефона.
И тут встаёт самый дурацкий, самый унизительный вопрос: а можно ли мне? Можно ли мне вести социальные сети? Показать хоть что-то из этой показной, красивой жизни? Старые знакомые то и дело пишут, интересуются под старыми фотографиями: «Как дела? Покажи жениха! Расскажи о свадьбе!». Им нужна сказка. Люди жаждут услышать ванильную историю о любви. Однако, я понимаю, что прежде чем что-то написать, мне стоит спросить разрешения у Эрена. Вдруг мне суждено вести закрытий образ жизни.
Еще я отчаянно цепляюсь за его слова по поводу того, что он подумает насчет моего желания учиться на психолога. Конечно, многие со стороны этого не поймут. Зачем напрягаться, когда ты уже в семье того, кто может положить весь мир к ногам. Но я хочу быть личностью, а не тенью, приложением Эрена Канаева, клана Канаева.
Эта идея поступить в университет живёт во мне, как подпольная литература. Я ловлю себя на том, что в интернете ищу не сплетни, а программы по психологии. Смотрю на требования, на сроки, на стоимость. Потом стираю историю браузера, будто совершила преступление.
Слышу шаги. Выглядываю из-за камина и мгновенно напрягаюсь. В дверном проёме появляется фигура Эрена. Он в черном костюме, в руках кожаная сумка-портфель, в которой, наверное, лежат срочные дела, требующие его внимания. Но его поза расслабленна, лицо спокойно, даже отрешённо. Он пугает своей расслабленностью. Мне проще, когда Эрен злится или сосредоточен, тогда приблизительно понимаю, что у него в голове.
– Прячешься? – спрашивает он, входя. Сумку кладёт на ближайший диван, а сам направляется к креслу, стоящему напротив моего. Не садится рядом. Всегда напротив. Как на допросе.
– Читаю, – отвечаю односложно и тут же слышу, как в собственном голосе прорывается его интонация: отстранённая, безликая. Против воли я уже копирую его манеру разговаривать.
Эрен усмехается, уголок губ подрагивает. Он уловил этот момент схожести. Меня это злит, опускаю глаза, чтобы не увидел мои эмоции.
– Читать полезно, – кивает он, откидываясь на спинку. Взгляд скользит по корешкам книг, стоящих на полках, ощущение такое будто читает названия. – Но одних книг недостаточно для того, чтобы занять голову. Мысли все равно то и дело будут возникать, будоражить душу, побуждать к поступкам, – резко с книг устремляет на меня пристальный взгляд.
Понимаю, на что он намекает. На ту самую ночь, когда я рискнула на отчаянный шаг, но так и не сумела его сделать. Под его взглядом кожа на запястье, где когда-то был порез в брачную ночь, начинает жечь призрачной болью.
Раньше я бы вздрогнула, опустила бы глаза ещё ниже, сжалась бы в комок. Сейчас я делаю иное. Я выдыхаю. Медленно. И поднимаю взгляд, встречая его. Не бросаю вызов – это было бы глупо. Я просто позволяю ему видеть. Видеть, что его намёк достиг цели. Видеть, что я это помню. И видеть, что это больше не заставляет меня дрожать. Это просто факт. Ещё один тяжёлый камень в фундаменте нашего брака.
– Мысли действительно возникают, – говорю я, и мой голос звучит тише его, но без привычной дрожи. Он ровный, без эмоциональных качелей. – Особенно, когда голова совершенно пуста. Её нужно чем-то заполнять. Чтобы не возникало… лишнего.
Эрен вскидывает вверх бровь. Мой ответ явно его удивил. Я не оправдывалась, не показывала ему свой страх, хотя по-прежнему испытываю к нему это чувство, а просто признаю то, что случилось.
– И чем ты предлагаешь её заполнить? – спрашивает он, и в его тоне теперь не только проверка, но и искреннее любопытство. Меня это обезоруживает больше, чем знакомый сарказм и холод в голосе.
Вот он. Шанс. Ловушка. Одно и то же. Сердце колотится где-то в горле, но я не позволяю этому отразиться на лице. Я кладу книгу на боковой столик. Прячу ладони, ставшие вдруг влажными, в складках платья.
– Двумя вещами, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Первое – соцсети. Мои старые знакомые засыпают вопросами. Чтобы не плодить слухи, нужна официальная, красивая версия. Моя версия. Я могу её создать, но мне нужно твоё разрешение и… твой контроль, чтобы не ошибиться в деталях.
Я делаю паузу, давая ему осознать: я не прошу свободы. Я прошу разрешения приукрашивать нашу историю. И признаю его право на цензуру. Это тот самый язык, который он понимает. Эрен склоняет голову набок и кивает, разглядывая меня прищуренным взглядом.
– Разумно. А второе?
Я чуть ли не задыхаюсь от его одобрения. Нервы начинают дребезжать, ладони становятся совсем потные. Медленно выдыхаю через нос. Теперь нужно озвучить второе. Это прыжок в пропасть. Напомнить разговор, который был после моей мнимой попытки его убить.
– Второе – это учёба. Психология. – Я произношу это слово чётко, не как сокровенную мечту, а как обоснованное предложение. – Ты спрашивал той ночью, действительно ли я этого хочу. Да. Хочу. Это даст мне… структуру. Занятость. Знания, которые, возможно, даже будут полезны. Для семьи. Для понимания… ситуаций.
Я ловлю себя на том, что чуть не сказала «для понимания тебя». Но останавливаюсь вовремя. Это было бы смертельной ошибкой признать вслух, что я хочу изучать его.
Эрен сразу не отвечает. Он откидывается в кресле, складывает пальцы домиком и смотрит на меня поверх них. Его лицо – маска аналитика, взвешивающего риски и выгоды.
– Соцсети – одобряю, – говорит он, наконец, тихим голосом. – При условии полного контроля. Каждая фотография, каждый текст – через меня. Интернет такая штука, что даже если ты удалишь свой пост, комментарий, фото, он будет помнить всегда.
– Я понимаю.
– Что касается учёбы… – он делает нервную паузу, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу расшифровать. Не гнев. Не насмешка. Скорее… расчёт. – Это сложнее. Учебные группы в университетах уже сформированы, не вижу смысла дергаться и пытаться догнать давно ушедший поезд.
Я цепенею, сжимаю руки в замок, пытаясь скрыть дрожь. Он отказывает. Я уже слышу доводы, почему «нет». Он сейчас его произнесёт, и дверь моей мечты захлопнется навсегда.
– Однако, – продолжает он, и это «однако» звучит как щелчок отпирающегося замка, как несколько пунктов смягчения приговора, – пустая голова опаснее занятой. А амбиции, направленные в правильное русло, можно контролировать. Я подумаю, что можно тебе предложить.
Это не «да». Это не «нет». Это неопределенное будущее. Но в его словах есть ключ: «направленные в правильное русло», «можно контролировать». Он рассматривает мое желание учиться не как бунт, а как возможный проект для будущего. Кто знает, что Эрен придумает, если увидит потенциал в моих знаниях.
Я киваю. Большего мне сейчас не добиться. И внутри, вопреки всему, загорается крошечная, осторожная искра. Не надежды на свободу. Надежды на то, что я смогу договориться. С ним. На своих условиях. Используя его же логику – логику контроля и выгоды.
– Хорошо, – соглашаюсь, едва справляясь собственным дыханием. У меня чувство такое, что выиграла. Не войну, а всего лишь битву. Он встаёт, берёт свою сумку. На пороге оборачивается.
– Начни с социальных сетей. Красивая картинка, пара общих фраз. Пришли мне на согласование, прежде чем публиковать. И, Амина, – его голос становится тише, но от этого только твёрже, – любая ложь, чтобы быть убедительной, должна содержать крупицу правды. Найди её.
Он уходит. Я остаюсь одна, прижав ладони к груди, где бешено стучит сердце. Это не победа. Это первая дипломатическая миссия, которая не закончилась капитуляцией. Он дал мне возможность где-то действовать. Маленькую площадку для деятельности, очень контролируемую. И теперь мне предстоит решить, какую «крупицу правды» я вплету в красивую, отутюженную ложь нашей семейной жизни.
20 глава
Чешу карандашом висок, пробегаясь цепким взглядом по тексту протокола. Слышу, как открывается дверь, цокот каблуков по паркету. Лениво поднимаю глаза. Женщина из отдела кадров. На лице та самая, вымученно-сладкая улыбка, которую носят, как униформу, когда приходят с неудобной просьбой. Я уже заранее отрицательно качаю головой, возвращаясь к делу.
– Я не беру стажеров, – чеканю, не глядя на неё, подчёркивая тоном, что разговор окончен, так и не начавшись.
– Эрен Исмаилович, ну пожалуйста.… Хотя бы двух человек. На пробу.
– Даже половину человека не возьму, – отрезаю, перелистывая страницу.
– Это уже труп получится, – пытается она пошутить, голос дрожит.
– А вы дело говорите, – палец резко стучит по папке. – Вот я как раз и думаю, где вторая часть тела. – С характерным шлепком кидаю папку на стол, и в этот момент замечаю: на краю стола тихо, но настойчиво вибрирует телефон. Чёрная плитка пляшет по полированной деревянной поверхности. Мой личный мобильник. Тот, на который звонят только определенный круг людей.
– Вот выпускники и помогут вам додумать эту часть дела, – не унимается она, улыбка стала ещё шире и неподвижнее. – А возможно, и найдут. Два человека. Всего на полгода.
– Мне некогда возиться с детским садом, – говорю сквозь зубы, выразительно бросая взгляд на кипу неразобранных папок, которая возвышается на столе, как свидетельство моей занятости. – Дел по горло.
– Вам предлагали взять квалифицированных помощников, но вы всё сами да сами, – парирует она, и в её тоне появляются нотки лёгкого упрёка, будто она говорит с капризным ребёнком. – Поэтому возьмите стажеров. Вдруг кто-то из них окажется смекалистее и… задержится рядом с вами. Они уже в курсе про ваш характер и репутацию, морально готовы.
Телефон вибрирует снова. Короткая, отрывистая серия. Как сигнал тревоги. Я беру его в руку. Холодный корпус в ладони внушает тревогу. Не в моих правилах разговаривать при человеке, который ещё не завершил разговор. Это слабость. Непорядок. Но мой жест, пальцы, сомкнувшиеся на аппарате, не ускользает от внимательных глаз кадровика. И, что хуже, он и не подвигает её к выходу. Напротив, в её позе читается решимость. Похоже, сегодня у неё план-капкан: впиться, как репей, и не отставать, пока не добьётся своего. Любой ценой.
А в голове уже стучит: кто звонит? Рания? Брат? Из дома? Что-то с Эльханом? Дедом? Амина? Последнее имя вызывает неприятный укол под ребрами. Необъяснимая тревога ползёт из глубины, холодной тяжестью опускаясь на диафрагму. Не страх. Предчувствие. Чёткое, как сигнал радара: звонок несёт неприятности. А человек на том конце провода, если я не возьму трубку сейчас, может решить, что я недоступен. Навсегда. И перестанет нуждаться в моей помощи, в моём контроле, в моём решении. И это невыносимо. Потерять контроль над ситуацией, даже не зная, какая она.
Я смотрю на кадровика. На её непробиваемую, заискивающую улыбку. На её готовность стоять здесь до вечера. У меня нет на это времени. Нет сил тратить на эту битву даже ещё пять минут. Внутри всё закипает от этого вынужденного, унизительного выбора.
– Два, – вырывается у меня слово, резкое, как выстрел. Я встаю, отодвигая кресло. – На полгода. Первое опоздание, первая глупость – вылетят оба. Вместе с тем, кто их ко мне пристроил. Всё?
Она, наконец, лишается дара речи, только быстро, испуганно кивает. Мое решение ее явно шокировало.
– Всё. Выйдите.
Она почти выбегает. Дверь закрывается. Тишина. Я подношу телефон к уху, нажимаю кнопку ответа. Голос мой, когда я говорю «Алло», абсолютно ровный, без тени той внутренней бури, что только что бушевала секунду назад. Но пальцы, сжимающие мобильник, всё ещё белые от напряжения.
Слышу истеричный голос тётушки. Визгливый, рваный, превращающийся в сплошное «а-а-а-а!». Ни черта не понимаю. Вслушиваюсь в этот поток паники, пытаясь выцедить смысл, как выцеживаешь факты из лживых показаний. Вылавливаю обрывки: «Амина... упала... не дышит... вся в крови...»
Меня прошибает. Не волна, не удар. Резкий, леденящий спазм где-то под рёбрами, и сразу за ним мгновенная, липкая испарина по всей спине. Холодный пот.
– Замолчи! – рычу я в трубку так, что сам слышу, как хрипит голос. – Говори чётко! Что случилось?
Тётка замолкает, переходит на шумные, всхлипывающие вдохи. И выдаёт уже связно: «Упала... в библиотеке... на полу... под ней кровь... не шевелится...»
Картина встаёт перед глазами мгновенно и с чёткостью протокола: паркет, свет из окна, белое платье, алое пятно, растущее вокруг. Её тело. Неподвижное.
– Везите в больницу. Сейчас же. В областную. Я уже в пути, – командую я, и голос звучит чуждо, но пока ещё подчиняется мне. – Не трогайте её, просто везите.
Вешаю трубку. Резко разворачиваюсь к столу, блуждающим взглядом смотрю на папки. Кровь ударяет в виски, в глазах на секунду плывёт. Срываю с вешалки пиджак, на ходу продевая руку в рукав. Вылетаю из кабинета, на бегу бросая секретарше, замершей с бумагами:
– Меня не будет. Все отменяется.
Пользуюсь лестницей, не лифтом. Ноги несут сами. Выхожу на парковку, солнце бьёт в глаза. Сажусь в машину, ключ в замке. И тут замечаю, что меня потряхивает. Лёгкая, мелкая дрожь в коленях. И руки. Я смотрю на свои пальцы, сжимающие руль. Они дрожат. Совершенно независимо от меня. Как у свидетеля на первом допросе.
Это бесит. Это неприемлемо. Я делаю несколько глубоких, шумных вдохов. Вдох – на четыре счёта, задержка – на семь, выдох – на восемь. Дыхание – базовый инструмент контроля. Метод работает. Дрожь уходит, сменяясь ледяной, знакомой концентрацией. Я снова здесь. За рулём. Ситуация чрезвычайная. Нужно действовать.
Завожу мотор. Машину резко срываю с места. Город мелькает за окном размытыми пятнами. Мысли работают с бешеной скоростью, но по кругу. Что случилось? Падение? Отравление? Кто-то... Нет. В доме? Невозможно. Или возможно? Её прошлое? Мои враги?
Информации ноль. Абсолютный ноль. И эта неизвестность хуже любой ясной угрозы. Я привык всё знать. Предвидеть. А тут чёрный ящик. И в этом ящике лежит она. Приходит осознание, чёткое и неопровержимое, как собственное имя: терять жену я не готов.
Мысль обрывочная, сырая, без всякой логической подводки. Не «это осложнит мои планы». Не «это удар по репутации семьи». Не «это лишние проблемы». Просто не готов. Точка.
Почему? Не знаю. Не понимаю. Это не любовь. Это что-то другое. Более примитивное. Право собственности, доведённое до инстинкта. Моё. И никто не смеет это у меня отнять. Ни несчастный случай, ни болезнь, ни чья-то злая воля. Ни она сама.
Я прибавляю газ, лавирую между машинами. В голове уже строится план: какой вход, к кому обращаться первым, какие анализы потребуются немедленно, как отсечь лишних и взять процесс в свои руки.
Но под этим слоем планов, под холодным расчётом, продолжает пульсировать та самая, необъяснимая и потому особенно злая тревога. Как будто часть моего мира, которую я даже не замечал, вдруг дала трещину. И если её не починить сейчас, немедленно, всё остальное тоже начнёт рушиться.
В больнице меня внезапно, как тень, перехватывает Рания. Я удивлённо на неё смотрю. Что за чёрт? Она кардиохирург, её место в операционной, а не в гулком, пропахшем антисептиком приемном отделении. Она, не глядя на меня, решительно хватает выше локтя и тащит за собой. Я не сопротивляюсь, но всё ещё в непонятках. Мы оказываемся на черной лестнице. Бетонные стены, тусклая лампочка. Резко, с силой отталкивает меня спиной к холодной стене. Сама стоит, хмурая, губы плотно сжаты, будто сдерживает что-то. Глаза горят. Она на взводе.
– Говори, – приказываю я, и мой голос звучит низко, резко, возвращая мне контроль. – Не люблю молчанку.
Она смотрит на меня, оценивает, будто решая, на каком языке со мной говорить. Потом выстреливает:
– У Амины случился выкидыш.
Слова должны оглушить в этой тишине лестничной клетки, как камни в колодец. Я слушаю тишину внутри себя. Выкидыш. Беременность. Я… допускал такую возможность. Это было логичное, почти неизбежное следствие единственной ночи в отеле, собственно это одна из причин, почему женился. Ратмир бы не упустил возможности шантажировать меня ребенком. Но сейчас для меня этот ребёнок был абстракцией. Пунктом в долгосрочном плане. «Наследник». Не человек. Не связь. Поэтому я просто стою. Не чувствую ничего. Пустота.
– Как она? – спрашиваю я. Единственный практический вопрос, который имеет смысл.
Рания закатывает глаза, её лицо искажает гримаса не то что злости, а какого-то острого презрения. Она явно во мне разочарована. Наверное, по ее мнению, я должен заламывать руки, рыдать и молиться.
– Ты оглох? Или тупым стал за секунду? – шипит она. – Она потеряла ребенка. Твоего ребенка.
Она ждёт реакции. Шока. Горя. Ярости. Чего угодно. Я ничего не чувствую. Только ту же самую ледяную пустоту, теперь слегка окрашенную раздражением на её истерику. Наверное, женщины более острее реагируют на выкидыш, чем мужчины.
– И что? – неопределённо пожимаю плечами. Что она хочет от меня? Горьких рыданий? Причитаний? Это не в моих правилах.
– Какой же ты толстокожий! – выдыхает она, и в её голосе слышится настоящая, неистовая злость. Она резко разворачивается, толкает тяжёлую дверь и выходит обратно в коридор. Я иду за ней, шаг в шагом. Она говорит через плечо, отрывисто, как диктует диагнозы для карточки:
– Амина в VIP-палате на третьем. В сознании. Вряд ли будет рада тебя видеть, но ты же не отступишь, пока сам всё не проверишь.
Она уходит, оставляя меня стоять в белом, ярко освещённом коридоре. Слова «твой ребёнок» отдаются в голове глухим гулом. Моя кровь. Моя плоть. Которая была и которой теперь нет.
И только сейчас, когда Рания уже скрылась за углом, сквозь ледяную скорлупу пробивается что-то острое и колкое. Не горечь потери. Нет. Это чувство упущенного контроля. Со мной что-то произошло. Внутри меня что-то было. И я об этом даже не знал. А теперь это исчезло, и я ничего не мог с этим поделать. Не предотвратил. Не защитил. Даже не осознавал угрозы.
Это знание обжигает. Не как потеря, а как личное поражение. Моя собственность – и тело жены, и потенциальный наследник – пострадала у меня под носом. Из-за моей невнимательности? Из-за её хрупкости? Из-за чьего-то вмешательства?
Я направляюсь к лифту. Движения чётки, лицо непроницаемо. Но внутри клокочет холодный, беззвучный гнев. Не на неё. На ситуацию. На эту нелепую, биологическую случайность, которая вломилась в мои тщательно выстроенные планы и устроила этот бардак. На себя за то, что допустил слабину, за то, что не предусмотрел.
Рания права. Амина вряд ли захочет меня видеть, но мне плевать, чего она хочет. Мне нужно увидеть. Убедиться своими глазами. Оценить ущерб. Понять, что делать дальше. И задать вопросы. Много вопросов. Потому что «выкидыш» – это диагноз. А мне нужны причины. Виновные. И чёткий, железный план, как не допустить такого сбоя в моей системе снова.
И когда лифт поднимается на третий этаж, эта мысль уже кристаллизуется внутри, вытесняя смутные чувства: потеря невосполнима, но урок из неё должен быть извлечён. И контроль восстановлен. Полностью.
