Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

39 глава

Часы показывают без девяти. Офис давно пустой. Таких одержимых работой, как я, единицы, но даже их сегодня нет. Пятница, поздний вечер, у всех свои планы: семьи, бары, постели. Я уверен, что во всём здании остались только я и Мари. Тишина давит на уши. Где-то в коридоре гудит лампа дневного света – мерно, надрывно, как перед тем, как перегореть. Слышно, как за окном шуршат шины редких машин. И больше ничего.

Мы часто задерживаемся допоздна. Разбираем текучку. Она думает, что это работа. Я думаю, что это охота. В кабинете приглушённый свет – горит только настольная лампа. Она выхватывает из темноты стопки дел, мои руки, край календаря на столе. Остальное тонет в полумраке. Передо мной несколько папок, но строчки плывут. Я не вижу их уже час. Мысли не здесь.

Поднимаю глаза. Сквозь приоткрытую дверь вижу стол Мари. Она сосредоточенно печатает – пальцы порхают по клавиатуре, губы чуть приоткрыты, на лбу задумчивая складка. Красивая картинка. Умная, старательная девочка за работой. Будто почувствовав мой взгляд, вскидывает голову и устремляет на меня свои огромные глаза. В них – вопрос, надежда, готовность. Она ждёт. Всегда ждёт. Каждое моё слово, каждый жест ловит, как рыба – наживку.

– Мари, можете принести чёрный кофе без сахара, пожалуйста.

Голос звучит мягко, дружелюбно. Чуть устало. Именно так должен звучать голос человека, который просто хочет взбодриться перед последним рывком. Она кивает. С готовностью вскакивает на ноги – слишком резво, слишком радостно. Я слышу, как стучат её каблуки по пустому коридору. Удаляются. Затихают.

Смотрю на календарь. Число обведено красным. До суда над Аминой осталось – я даже думать об этом не позволяю себе вслух. Если начать считать дни, можно сойти с ума. Можно сорваться. Можно ворваться к этой суке сейчас и вытрясти из неё признание голыми руками. Внутри поднимается горячая, мутная волна. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит. Ногти впиваются в ладонь.

Пора.

Хватит этих игр, этих взглядов, этих «почти». Время вышло. Если нужно будет её сегодня поцеловать – я поцелую. Если нужно будет разложить на этом чёртовом столе – разложу. И даже не поморщусь. Не моргну. Не подам вида, что каждая секунда этой близости разъедает меня изнутри быстрее серной кислоты. Она убила человека. Она подставила Амину. Она спит и видит, как я от души ее трахну. Пусть получит то, что хочет. Потом получит то, что заслуживает.

В коридоре снова стук каблуков. Приближается.

Я откидываюсь на спинку кресла. Расслабляю плечи. На лицо натягиваю ту самую маску – усталого, но внимательного начальника, которому просто нужен кофе, чтобы доделать дела, которые нельзя уже откладывать.

Мари приоткрывает дверь плечом, входит с чашкой в руках, осторожно неся её, будто это не кофе, а священный напиток сближения. Пар поднимается над чёрной гладью, завивается в спирали, тает в полумраке кабинета. Она приближается. Я слышу её шаги – слишком лёгкие, слишком нервные. Она не знает, куда деть глаза: то на меня, то на чашку, то в пол.

Незаметно двигаю кресло в её сторону. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы траектория изменилась. Когда она оказывается рядом со столом, вытягиваю ногу. Легко, будто разминая затекшие мышцы. Подножка срабатывает идеально. Мари вскрикивает, взмахивает руками, чашка летит вперёд. Я резко откатываюсь назад, но не полностью. Ровно настолько, чтобы кофе достал меня, а она упала точно в цель.

– Чёрт! – шиплю, чувствуя обжигающую жидкость на груди, на животе. Рву рубашку – пуговицы летят в стороны, стучат по полу, по столу, одна звонко бьётся о стекло. Отбрасываю мокрую ткань в сторону.

Мари замирает. Она на полу. Между моих ног. Её руки упёрлись в мои колени. Пальцы побелели от напряжения. Лицо в нескольких сантиметрах от моего живота. Она медленно поднимает голову.

– Простите... – лепечет.

Голос хриплый, сдавленный. Она пытается приподняться, опирается на мои колени сильнее и застывает. Потому что я не отодвигаюсь. Потому что между нами больше нет никаких барьеров. Воздух в комнате густеет. Становится почти осязаемым – тягучим, как патока. Я чувствую его кожей – он липнет, обволакивает, душит.

Смотрю на неё. Её зрачки расширяются, заполняя радужку почти целиком – остаётся только тонкий ободок. Взгляд скользит по моему лицу, по плечам, по груди. Задерживается там, где капли кофе ещё блестят на коже, стекают вниз, к поясу брюк. Она сглатывает. Шумно, слишком громко в этой тишине. Облизывает губы – медленно, смакуя.

Я опускаю взгляд. На её губы. Влажные, припухшие, чуть приоткрытые. Она ловит это движение и задерживает дыхание. Мой взгляд скользит ниже. Декольте. Тонкая ткань блузки натянута. Я вижу, как часто, как неровно она дышит – ключица вздрагивает, кожа под ней пульсирует.

Мари не двигается. Не дышит почти. Только смотрит – жадно, отчаянно. Внутри у меня – тишина. Холодная, мёртвая тишина. Я фиксирую всё: её пульс на шее, дрожь в пальцах, запах духов, смешавшийся с запахом кофе. Всё идёт в копилку. Всё работает на план. Но где-то под рёбрами – холодный ком, который не рассасывается. Насилие над собой имеет цену.

Она медленно поднимает руку. Замирает на мгновение. В глазах – вопрос: можно? Потом, боясь спугнуть, касается моего колена. Кончиками пальцев. Просто кладёт ладонь. Ждёт. Я молчу. Смотрю на неё. Воздух между нами вибрирует. Ещё секунда – и случится то, после чего обратной дороги не будет.

– Мари, – говорю тихо.

Она вздрагивает, будто от удара током. В её глазах – надежда, ожидание, мольба. Я смотрю на неё ещё секунду. Потом в моём взгляде что-то меняется – она не может понять что, но чувствует: лёд вернулся.

– Встаньте.

Голос ровный. Спокойный. В нём нет того, что она хочет услышать. Она замирает. В глазах – растерянность, обида, непонимание. Потом медленно поднимается, опираясь на мои колени, на край стола. Встаёт. Поправляет блузку. Смотрит в пол. Я беру со стола салфетки, начинаю вытирать грудь, живот. Спокойно. Деловито.

– Принесите ещё кофе. И запасную рубашку посмотрите в шкафу, должна быть.

Она кивает. Выходит, пошатываясь. Провожаю её взглядом до двери. Когда остаюсь один, смотрю на разбросанные пуговицы, на мокрый пол, на свои руки, которые всё ещё держат салфетку. Внутри всё протестует.

Я никогда ранее так не поступал. Никогда не использовал своё тело как приманку. Я думал, что есть вещи, через которые не переступлю. Что грань держится на чём-то прочном – на воспитании, на принципах, на самоуважении. Оказывается, нет никакой грани. Есть только цель. И цена, которую ты готов за неё заплатить. Сегодня я заплатил тем, что позволил ей коснуться меня. Тем, что не отшатнулся, когда её пальцы легли на моё колено. Тем, что внутри – тишина вместо крика.

Сжимаю салфетку в кулаке, комкаю, швыряю в урну. Смотрю на руки – они не дрожат. Хотя должны бы. Иногда обстоятельства складываются так, что приходится наступить себе на глотку и улыбаться, когда хочется вгрызться в шею врагу. Я представляю это так ярко, что на мгновение темнеет в глазах. Челюсть сводит до хруста.

Глубокий вдох. Выдох. Нужно держать себя в руках. Осталось совсем чуть-чуть.

Шаги в коридоре. Приближаются. Я сажусь в кресло. При появлении Мари выгляжу чуть виновато и чуть заинтересована от пережитого ранее. В одной руке у девушки чашка, в другой – рубашка. Чашку в этот раз ставит на стол, не обходя его. Умница. Урок усвоила.

Я встаю, протягиваю руку. Она отдаёт рубашку, и наши пальцы соприкасаются. На долю секунды. Она замирает, но я уже отстранился. Накидываю рубашку на плечи. Медленно, очень медленно начинаю застёгивать пуговицы. Снизу вверх. Каждое движение, как отдельный кадр в замедленной съёмке.

Я вижу, как она смотрит. Как глаза скользят по моим пальцам, по груди, которая только что была обнажена, по воротнику, который постепенно закрывает тело. Она пожирает меня взглядом и ничего не может с этим поделать. Не удаётся взять себя в руки. Не удаётся спрятать это животное, голодное, жадное, которое проснулось в ней там, на полу, между моих ног. Застёгиваю последнюю пуговицу. Оставляю открытым только ворот.

– У меня есть мазь от ожогов, нужно? – выдыхает она, словно только что вспомнила, что надо дышать.

Я усмехаюсь. Закатываю рукава – медленно, тщательно, оголяя запястья. Это действует на неё как гипноз. Она следит за каждым моим движением, не в силах оторваться.

– Наверное, и обезболивающее есть? И снотворное? И зелёнка с йодом?

– Нет, полной аптечки нет, – смеётся она.

И в этом смехе чувствуется облегчение. Она расслабляется. Будто переключилась, будто смогла вынырнуть из того омута, в который провалилась минуту назад. Будто моя ирония стала для неё спасательным кругом.

– Я могу быть вам полезной?

Вопрос повисает в воздухе. Провокационный. Многозначительный. В нём всё: и предложение помощи, и готовность на большее, и надежда, что я, наконец, скажу то, чего она ждёт. Я задумываюсь. Не тороплюсь с ответом. Пусть повисит в этой тишине. Пусть сама дорисует все возможные варианты.

Медленно обхожу стол. Сажусь в своё кресло. Киваю на стул напротив – тот самый, на который она должна была сесть полчаса назад, до того как кофе пролился, пуговицы разлетелись, а мир между нами изменился.

– Присядьте, Мари.

Она садится. Быстро. Послушно. Смотрит преданно, как собака, которая ждёт команды. В её взгляде – смесь надежды и благоговения. Она всё ещё там, на полу, между моих ног – мыслями, ощущениями, каждой клеткой своего молодого, голодного тела.

Я молчу. Секунда. Две. Три.

Внутри – тишина. Холодная, вымороженная, идеальная для этого разговора. Я смотрю на неё и вижу не женщину – вижу механизм, который нужно запустить. Вижу все рычаги: её тщеславие, её одержимость, её желание быть особенной в моих глазах.

– Знаете, – говорю, наконец, и голос звучит тихо, задумчиво, почти доверительно, – я редко ошибаюсь в людях. Очень редко. Но с вами... кажется, не ошибся.

Она расцветает.

Я вижу, как эти слова входят в неё, проникают под кожу, добираются до самого центра, где живёт её одержимость мной. Зрачки расширяются ещё больше, кажется, дальше уже некуда. Губы приоткрываются, она хочет что-то сказать, но не решается. Только сглатывает и облизывает их – нервно, часто, не контролируя.

Внутри – мёртвая зыбь. Тишина, в которой давно утонули все звуки, включая голос совести. Иногда что-то всплывает – я топлю снова.

– Я давно хотел спросить, – продолжаю, чуть подаваясь вперёд, сокращая расстояние. Локти на стол, корпус развёрнут к ней – поза доверия, поза исповеди. – Почему вы пошли на практику именно ко мне? Не к другому прокурору, не в адвокатуру, не в суд. Ко мне.

40 глава

Мари мнётся. Опускает глаза на свои руки, которые теребят край блузки. Пальцы дрожат – едва заметно, но я вижу. Я всё вижу.

– Я... – Голос срывается. Она откашливается, пытается взять себя в руки. – Я часто смотрела ваши выступления в записи. Вы... вы говорили о правосудии так, будто это не работа. Будто это... призвание.

Поднимает глаза. В них – благоговение. Чистое, почти детское.

– Я хотела быть рядом с человеком, для которого закон – не просто буква. Для которого это... жизнь.

Хорошо. Очень хорошо. Она говорит правду. Искренне. Открыто. Именно это мне нужно, чтобы она привыкла говорить правду. Чтобы следующий шаг дался легче.

– А сейчас? – спрашиваю мягко. – Сейчас, когда вы рядом, когда увидели эту работу изнутри... ваше мнение изменилось?

Она качает головой – слишком быстро, слишком энергично. В глазах – лихорадочный блеск, зрачки всё ещё расширены, не могут сузиться обратно. Она смотрит на меня и не видит ничего, кроме меня.

– Нет. Стало только сильнее.

Пауза. Смотрит на меня, и в этом взгляде уже не просто восхищение. Там что-то другое. Более глубокое. Более опасное для неё.

– Можно... можно задать вопрос? – шепчет она.

Киваю. И задерживаю взгляд на её лице ровно на секунду дольше, чем нужно. Пусть думает, что мне действительно интересно. Пусть поверит, что я тоже открываюсь.

– Вы... вы всегда такой? – Она краснеет, но не отводит взгляд. Щёки полыхают так, что, кажется, даже воздух между ними нагревается. – Такой... закрытый? Я имею в виду... вы никогда не показываете, что чувствуете. Никогда не говорите о себе. Я думала, может, со мной...

Осекается. Резко, будто наткнулась на стену. Глаза испуганно расширяются. Она понимает, что сказала лишнее. Сказала то, о чём можно только думать по ночам, но нельзя произносить вслух. Пальцы судорожно сжимают край блузки, костяшки белеют. Она замирает – вся, целиком, даже дыхание останавливает. Ждёт приговора.

Я молчу.

Секунду. Две. Три.

Даю ей повиснуть в этой неловкости, как в петле. Смотрю, как она мечется внутри себя: хочет провалиться сквозь землю, хочет забрать слова обратно, хочет, чтобы я уже что-то сказал – любое, только разорви эту тишину. Она слушает меня кожей. Каждую миллисекунду моего молчания впитывает, как губка – яд. Её пульс бьётся там, где видно на шее – часто, неровно, панически. Глаза бегают по моему лицу, пытаясь считать ответ раньше, чем я его произнесу.

Я слушаю иначе.

Фиксирую: зрачки расширены – страх смешан с надеждой. Дыхание поверхностное – лёгкие не успевают за сердцем. Пальцы побелели – степень напряжения запредельная. Голос сорвался на последнем слове – контроль потерян.

– Со мной непросто, Мари, – говорю наконец.

Голос ровный, чуть задумчивый. Я не тороплюсь, растягиваю слова, даю им проникнуть в неё.

– Я не из тех, кто открывается каждому.

Пауза. Смотрю прямо в глаза. Она замирает совсем, даже ресницы перестают дрожать.

– Но вы правы. С вами... по-другому.

Эти два слова падают в неё, как капли нитроглицерина. Я вижу, как они разносятся по крови, как достигают цели. Глаза наполняются влагой – нет, не слезами, чем-то другим. Облегчением. Торжеством. Одержимостью, которая только что получила новую порцию корма.

Она выдыхает. Шумно, судорожно, будто всё это время не дышала. И смотрит на меня так, как смотрят на божество, которое вдруг спустилось с небес и заговорило с тобой на равных.

Я киваю. Чуть заметно. Одними веками. Внутри – тишина. Холодная, вымороженная, идеальная. Только где-то глубоко, на самом дне, саднит – глухо и привычно, как старый шрам к непогоде. Я почти не чувствую этого.

Почти.

– Я тоже хочу спросить, – продолжаю, понижая голос почти до шёпота. – Вы когда-нибудь делали то, о чём не можете рассказать? То, что пришлось скрыть, чтобы остаться собой?

Вопрос падает в тишину, как камень в воду. Круги расходятся по её лицу, по глазам, по напряжённым плечам.

– Я... – начинает она и замолкает.

Вижу, как ей сложно решиться. Как внутри неё идёт борьба: довериться или захлопнуться. Я понимаю это. И как бы сильно ни хотел выбить из неё правду прямо сейчас, сдерживаюсь. Улыбаюсь. Чуть заметно, одними уголками губ. Приободряю.

Медленно откидываюсь на спинку кресла. Убираю локти со стола. Жест доверия – я открыт, я слушаю, я не сужу. На самом деле – жест охотника, который даёт жертве последние метры приблизиться самой.

– Знаешь, – говорю задумчиво, будто рассуждая вслух, будто забыв, что она здесь, – в чём парадокс закона?

Эмоции под замком. Всё внутри заморожено, выморожено до звона, до абсолютного нуля. В голове – процессор. Вычислительная техника, которая просчитывает траектории быстрее, чем она успевает моргнуть. Каждое её движение, каждый вздох – данные. Каждое слово – команда для следующего шага. Но процессор работает на пределе. Где-то внутри гудит – тихо, на грани слышимости. Перегрев. Ещё немного и может сбойнуть. Я гашу этот гул. Топлю в ледяной воде самоконтроля.

Мари замирает. Ловит каждое моё слово – жадно, грудью, как воздух после долгого пребывания под водой. Её зрачки расширены, губы приоткрыты, она даже дышит в такт моим паузам.

– Он не всегда справедлив, – говорю тихо, задумчиво, будто рассуждаю вслух. – Бывает, что преступник уходит, потому что формально чист. А бывает, что наказывают того, кто…

Пауза. Встречаю её взгляд. Держу секунду, две – ровно столько, чтобы она успела нырнуть в мои глаза и утонуть.

– …восстановил справедливость ценой, которую закон не приемлет.

Она сглатывает. Шея напрягается, ключица вздрагивает.

– Вы так думаете? – Мари склоняет голову, и в этом жесте – не кокетство, а попытка понять, примерить на себя. – Бывают ситуации, которые выводят из себя. Когда справедливость нужна любой ценой. К совести взывать бесполезно, особенно когда…

Осекается. Резко, будто наткнулась на стену. Глаза расширяются – испуганно, по-детски. Она поняла, что сказала лишнее. Что подошла слишком близко к краю. Пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Всё тело напрягается, готовое к бегству. Я даже не моргаю. Весь во внимании. Внутри – ни одной эмоции. Только процессор считает: «Сейчас. Она почти. Ещё чуть-чуть».

– Вы были в отношениях? – её голос звучит ниже, жёстче, в нём прорезается что-то, чего я раньше не слышал. – Когда ваш партнёр внезапно, на ваших глазах, проявляет симпатию к другому? Когда он хочет получить то, что хочет, наплевав на вас?

Лицо Мари ожесточается. Взгляд уходит внутрь – туда, где живёт та ночь, тот нож, та кровь. Но на секунду фокусируется на мне – проверяет, слушаю ли я, понимаю ли, на чьей я стороне.

– Не уверен, – отвечаю осторожно, чувствуя себя скалолазом над пропастью. – Сложно оценить ситуацию, не зная деталей.

Пауза. Смотрю на неё в упор. Мысленно уговариваю: «Доверься. Расскажи. Дай мне то, за чем я пришёл».

– Но я знаю, каково это – когда мир рушится из-за одного человека. Когда ты готов на всё, чтобы восстановить порядок.

Она застывает. Превращается в гипсовую статую с застывшими эмоциями на лице. В её глазах – борьба. Сказать? Не сказать? Довериться? Убежать? Не давлю. Даю ей пространство, в котором она сама должна сделать шаг. Воздух между нами вибрирует. Густеет. Становится почти осязаемым. В нём смешано напряжение и отголосок того, что было полчаса назад, когда она лежала на полу между моих ног.

– Это случилось не сразу, – говорит она наконец. Голос тихий, сдавленный, будто каждое слово приходится выталкивать из себя силой. – Я долго терпела. Долго смотрела, как он… как он смотрит на неё.

Смотрит на меня. Ищет поддержки. Ищет понимания. Я киваю. Один раз. Медленно.

– Расскажи.

Мари замолкает. Собирается с мыслями. Я вижу, как она прокручивает в голове ту ночь, тот день, тот момент, когда всё началось. Глаза уходят в пустоту, губы сжимаются.

Я собираю волю в кулак. Всю, до последней капли. Выдержку, которая за эти месяцы истончилась до лезвия. Нужно выдержать этот доверительный момент. Нужно, чтобы она призналась. По всем пунктам. Так, чтобы не пришлось потом искать подтверждения.

– Мой парень не особо горел желанием идти со мной на курсы, – начинает она. – Но ради меня пошёл. Потому что мы всегда всё делали вместе.

Быстрый взгляд в мою сторону. Проверяет. Ждёт реакции. Хочет увидеть ревность? Я прищуриваюсь. Поджимаю губы. Чуть заметно – ровно настолько, чтобы она могла дорисовать нужную ей эмоцию.

– На курсе он сразу её заметил. Она сразу бросалась в глаза. Как бельмо.

Внутри – укол. Острый, быстрый. Я подавляю его мгновенно.

– Слишком правильная, – продолжает Мари, и каждое её слово отдаётся где-то под рёбрами. – Слишком красивая. Слишком воспитанная. Слишком доверчивая.

Слишком правильная. Да. Амина всегда соблюдала правила. Даже когда правила были против неё. Я вспоминаю, как она переживала из-за каждой мелочи, как боялась кого-то подвести.

Слишком красивая. Челюсть сводит. Она красива той красотой, которую не купишь в салоне и не нарисуешь косметикой. Которая идёт изнутри. Я помню, как она просыпалась по утрам – растрёпанная, сонная, тёплая. Самая красивая.

Слишком доверчивая. Кулак сжимается под столом. И эта доверчивость привела её в камеру. К этой суке напротив меня, которая сейчас сидит и смакует каждое слово.

– В ней было всё слишком, – Мари качает головой, будто до сих пор не может поверить. – Чем раздражала. Но было забавно наблюдать, как она тянулась именно к нам. Старалась не показывать интереса, а тянулась.

Я сжимаю кулак. Стискиваю зубы так, что скулы сводит болью. Медленно выдыхаю через нос – длинно, беззвучно. Каждое слово о ней – камень в поверхность реки. Оставляет рябь. И ни одного неправдивого. Всё именно так. Слишком. Я не могу не согласиться. И от этого – ещё больнее.

– Я решила, что такая правильная девочка тоже должна быть с нами. – В голосе Мари проскальзывает усмешка. – Тем более она без вопросов одалживала деньги. Не требовала срочно вернуть.

Она усмехается. Ярче. Откровеннее. Внутри – взрыв. Горячая, мутная волна поднимается от желудка к горлу. Хочется врезать. Так, чтобы снести эту усмешку с её холёного лица. Я удерживаю себя, контролирую. Обуздываю жгучее желание.

– Я пригласила её с нами потусоваться, – Мари пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке. – Думала, не согласится. Отмажется строгими родителями. Или ещё какой-то ерундой.

– Но она согласилась, – говорю тихо. Не вопрос – утверждение.

Глаза Мари вспыхивают. Она явно вспомнила то, что произошло дальше. Тот момент, когда всё пошло не по плану. Когда «правильная девочка» вдруг оказалась там, где не должна была.

– Согласилась.