Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)
51 глава
Покидаем больницу в задумчивом настроении. Эрен идет впереди – широким, уверенным шагом человека, который всегда знает, куда направляется. Я чуть позади, и эта дистанция в несколько шагов сейчас кажется огромной пропастью между нами. Мысли жужжат в голове, роятся, сталкиваются, разбегаются, но я не знаю, что хочу осмыслить, а что забыть навсегда. Слишком много всего за одно утро. Слишком много правды, которую я не просила.
Поднимаю голову, смотрю на солнце – яркое, почти летнее, несмотря на раннюю весну. Щурюсь, но не отвожу взгляда. В этой слепящей белизне есть что-то очищающее, что-то, что напоминает о вечности.
Чтобы в этой жизни ни происходило, какие бы катастрофы ни рушили привычный мир, некоторые вещи никогда не меняются. Солнце светит. Луна восходит. Ветер дует в спину или в лицо – неважно. Листва опадает и возрождается в свой срок, не спрашивая разрешения. И чтобы ни случилось в этой жизни, я должна быть честной перед собой в своих чувствах.
Эрен останавливается возле машины и поворачивается ко мне. Ждёт. Смотрит. Я замираю на секунду, а потом делаю три шага вперед – решительных, необратимых. Сокращаю расстояние до минимума, до возможности взять его за руку, почувствовать тепло его ладони, его пальцев, переплетённых с моими.
Что я и делаю.
Его глаза вспыхивают искрой удивления – короткой, почти незаметной, но я её ловлю. Потому что научилась. За эти месяцы я научилась читать его молчание, его микродвижения, его взгляды. Смотрю в его глаза. Они бывают разными: ледяными, пустыми, отстранёнными – такими, от которых хочется спрятаться. А могут быть другими. Такими, от которых внутри всё тает, дрожит, переворачивается. Такими, как сейчас.
И тут память подкидывает картинку. Из той бредовой ночи, когда температура шпарила так, что граница между реальностью и сном стёрлась начисто. Ночью мне было душно. Я вставала, шатаясь, держась за стены, и подходила к окну, чтобы открыть его, впустить прохладный воздух в спёртую атмосферу спальни. Когда уже готова была вернуться в кровать, заметила движение внизу. К нашему дому в полумраке шёл человек. Он двигался странно – бесшумно, плавно, будто знал, где лежит каждый камушек, какая ветка может хрустнуть под ногой, какой участок дороги освещён, а какой скрыт тенью. Шёл так, словно растворялся в темноте, становился её частью.
Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо. Слишком далеко, чтобы понять, кто это. Может быть, Эрен. Может быть, Эльхан. А может быть, Эмир – он тоже иногда гуляет по ночам, когда не спится. Вполне допускаю мысль, что вообще кто-то из персонала возвращался после выходного. Я не придала значения. Закрыла окно, легла обратно и провалилась в горячий сон.
Утром, собираясь на завтрак, заметила в корзине для грязного белья вещи. Футболку. Спортивные штаны. Влажные, будто их наскоро прополоскали в воде, чтобы смыть самое очевидное. Без этикеток, без опознавательных знаков, просто серая ткань, каких полно в любом масс-маркете.
Таких вещей в гардеробе Эрена никогда не было. Он носит костюмы, рубашки, классические брюки. Даже дома – добротные домашние комплекты, а не эти дешёвые серые тряпки. Я смотрела на них и чувствовала – кожей, нутром, тем древним инстинктом, который предупреждает об опасности. Но я не хотела слышать этот сигнал. Слишком уставшая. Слишком напуганная после вчерашней истерики. Слишком не готовая к новой правде. Я просто закрыла крышку корзины и ушла. Решила, что если не думать – оно рассосётся само.
До того момента, как вошла в палату и увидела Ратмира.
Смотрю на него и чувствую, как слова сами просятся наружу. Тяжелые, важные, те, что крутились в голове всю дорогу от палаты до машины. Делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, и разжимаю пальцы, которые всё это время сжимала в кулак.
– Эрен… Вчера я позволила своим эмоциям взять верх над рассудком, поддаться сомнениям, когда ты никогда не давал повода усомниться в себе. Да, я знаю, ты не из тех, кто будет красиво говорить о чувствах, распинаться передо мной… Вчера я позволила усомниться в нашем будущем, позволила себе принять решение за тебя, не дав тебе и шанса объясниться. Прости.
Лицо Эрена – всё это время отстранённое, холодное, даже местами безразличное – медленно расслабляется. Я замечаю, как он чуть заметно выдыхает, будто напряжение, которое держал внутри, наконец отпускает. Он позволяет себе скупую улыбку: поднимает уголок губ в то самое подобие персональной улыбки, которую я научилась узнавать. Я облегчённо выдыхаю, понимая, что он не злится, не сердится, не планирует разрывать со мной отношения. И когда Эрен притягивает меня к себе, прижимаясь щекой к моей макушке, я крепко обнимаю его за талию, уткнувшись лицом в рубашку. Мы стоим так минуту – тишина, солнце, его запах, стук сердца под моей щекой.
Я осторожно отстраняюсь и смотрю опять в глаза.
– Что будет с Ратмиром? Он же сейчас совершенно беспомощный. Отчим не скоро выйдет, да если выйдет, я сомневаюсь, что возьмёт на себя обязанности по уходу, хотя по идее должен… Это же его сын.
– Амина, – Эрен ласково касается костяшками моей щеки. – Я позабочусь о твоём брате, несмотря на то, что он этого не заслуживает. Однако благодаря ему ты моя жена.
От его слов по спине пробегает холодок. Не от того, что сказано, а от того, что осталось за кадром. Я чувствую этот двойной смысл кожей, но не даю себе додумать. Потому что если додумаю – придётся что-то делать с этой правдой. А я не готова. Пока не готова. Может быть, никогда не буду готова.
– В дальнейшем, прежде чем делать поспешные выводы и совершать необдуманные поступки, поговори со мной. Я не кусаюсь, – он нагибается, его дыхание опаляет кожу моего лица, – если только в постели.
Чувствую, как краснею. Как горячая волна заливает шею, лицо, и ниже – предательский жар разливается где-то в животе. Опускаю глаза, не в силах смотреть на него после таких слов, мельком проверяя, не смотрит ли кто-то из прохожих в нашу сторону. Стыдно. И приятно. И хочется провалиться сквозь землю, и хочется, чтобы он сказал ещё что-нибудь в том же духе.
Даже его усмешка, которую я слышу, не охлаждает внутренний пожар. Меня пугает эта взрывоопасная реакция на любые его слова, действия, выходящие за рамки приличия. Пугает, потому что я теряю контроль. Над телом, над мыслями, над чувствами. Я становлюсь уязвимой – той, кем всегда боялась быть. Слишком открытой. Слишком зависимой от его настроения, его взгляда, его присутствия. И если он однажды уйдёт… я просто не соберу себя заново. Но… Я поднимаю голову, наблюдая, как Эрен обходит машину спереди, открывает для меня дверь. Улыбаюсь. Подходя к пассажирской стороне, вплотную прижимаюсь к нему и тихо, почти в губы, произношу:
– Я люблю тебя.
Эрен впервые на моей памяти выглядит слегка растерянным – словно никак не ожидал подобного ни сегодня, ни вообще. Словно в его картине мира такие слова не допустимо произносить вслух. И, чувствуя себя шкодницей, которая только что поймала большого хищника врасплох, я снова прижимаюсь к его губам и опять шепчу:
– Люблю тебя.
Он ловит меня за руку, удерживает на месте. Не целует – мимо нас ходят люди, мы и так нарушаем приличия, стоя слишком близко, слишком интимно для публичного места. Но его глаза вспыхивают тем самым похотливым огнём, который он тут же жёстко берёт под контроль. Я вижу, как он мысленно считает до трёх – челюсть напрягается, ноздри чуть раздуваются, – а потом отпускает мою руку, помогает сесть в машину и захлопывает дверь.
Когда он оказывается за рулём, поворачивает голову в мою сторону и усмехается. Медленно. Многозначительно. Так, что у меня мурашки по спине. Я пытаюсь угадать, что это означает, и внутренний голос подсказывает: мне обеспечена бессонная ночь. Очень насыщенная бессонная ночь. Тело отзывается на эту мысль новым жаром, и я отворачиваюсь к окну, пряча улыбку. Впрочем, я не против. Совсем не против.
Эрен заводит машину, трогается с места. Через минуту его рука ложится на мою, переплетает пальцы и просто держит. Не смотрит на меня, только чуть сжимает ладонь. И этого достаточно.
Горячее дыхание опаляет висок, я сгребаю в кулак простынь, задыхаясь от полноты внутри себя. В спальне душно, окна закрыты, нам жарко друг от друга. Я каждой клеткой своего тела чувствую позади себя тело Эрена. Его крепкое, мускулистое тело. Все внутри дребезжит от напряжения. Прикрываю глаза, вздрагиваю, ощущая поцелуи вдоль позвоночника. Это будоражит до мурашек.
Эрен переворачивает меня на спину, нависает сверху, и в полумраке я вижу только его глаза – тёмные, глубокие, в них плещется что-то первобытное, то, от чего внутри всё сжимается в сладкой судороге. Он медлит секунду, давая мне время – привыкнуть, захотеть, попросить. Я не прошу словами. Я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе.
Поцелуй – нежный, тягучий, бесконечный. Его губы скользят по моим, по щеке, по шее, ниже. Я выгибаюсь навстречу, ловлю ртом воздух, когда он касается самых чувствительных мест, тех, что знает только он. Руки блуждают по моему телу – медленно, изучающе, собственнически. Каждое прикосновение отзывается дрожью, мурашками, жаром, разливающимся по венам.
Он раздвигает коленом мои ноги и входит медленно, почти мучительно, давая почувствовать каждое движение, каждое заполнение. Я вцепляюсь в его плечи, царапаю спину, шепчу что-то бессвязное – имя, слова любви, просто звуки. Он двигается сначала плавно, потом быстрее, глубже, и мир сужается до этой кровати, до его дыхания, до ритма, в котором мы сливаемся в одно целое.
Когда накатывает волна – яркая, ослепляющая, вышибающая мысли, – я кричу. Не сдерживаясь. Не стесняясь. Потому что с ним можно. Потому что здесь, в этой комнате, я принадлежу только ему. Он приходит следом – глухой стон, судорога, и тяжёлое тело на мне, и его лицо, зарытое в мои волосы, и дыхание, горячее, сбившееся, такое родное.
Мы лежим так несколько минут. Я под ним, он на мне, и вес его не давит, а укрывает, защищает, делает своей. Потом он перекатывается на спину, притягивает меня к себе, и я устраиваюсь щекой на его груди. Сердце колотится где-то под ухом – быстро, сильно, неистово. Влажная кожа, запах пота и любви, его пальцы, перебирающие мои волосы. Я вожу пальцем по его груди, рисую невидимые узоры, чувствуя, как подушечка скользит по разгорячённому телу.
– Знаешь, я боюсь тебя потерять, – говорю тихо, почти шёпотом. Палец замирает на мгновение, потом продолжает свой путь. – Я не планировала чувств. Совсем. Они просто… появились. И теперь я не представляю жизни без тебя.
Эрен молчит несколько секунд. Я чувствую, как его рука, лежащая на моей спине, чуть сжимается, притягивая ближе. Тело подо мной тоже слегка каменеет, будто набирается сил перед прыжком.
– Амина, – голос низкий, чуть хриплый после всего. – Ты должна знать. Часто от меня признаний в любви не жди. Это не моё.
Я замираю, не дышу, зажмуриваюсь, но он продолжает:
– Просто знай. Как закон. Как аксиому. Я люблю тебя.
Я приподнимаю голову, смотрю в его глаза – в темноте они кажутся почти чёрными, но я знаю, что в них сейчас то самое тепло, которое только я вижу. Эрен внимательно смотрит на меня, считывает меня как программа код. Никаких секретов от его пронзительных глаз. Да я и не хочу ничего таить.
– Не дам в обиду. Вытащу из любой передряги. Что бы ни случилось. Твоя простота, – он касается пальцами моего подбородка, чуть гладит, затрагивает пальцем мои губы, – это мой плот расслабленности. С тобой я могу быть собой. Не на взводе. Не на чеку. Просто… быть.
Ком в горле. Я чувствую, как глаза начинает щипать, но сдерживаюсь.
– Я люблю тебя такой, какая ты есть, – продолжает он. – И очень надеюсь, что ты подаришь мне ощущение безграничного семейного счастья. Что наполнишь этот дом детским смехом. Что будешь ждать меня после работы с запахом вкусной выпечки.
Я всхлипываю – коротко, не сдерживаясь. Утыкаюсь лицом ему в грудь, прячу слёзы.
– Я всё это сделаю, – шепчу ему в грудь, прижимаясь к ней губами. – Всё. Обещаю.
Он гладит меня по голове, по волосам, по спине – медленно, успокаивающе. И я лежу, слушаю его сердце, чувствую его руки и думаю о том, что теперь точно знаю: этот человек, какой бы тёмной ни была его сторона, сделает для меня всё. Всё, что потребуется. И мне не нужно ничего бояться. Никогда.
Слёзы текут сами, но это хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Слёзы любви.
Мой дом – мой муж. Моя жизнь.
52 глава
Солнце сегодня неприлично ярко светит. Такое бывает только в те дни, когда предстоит что-то важное – природа будто специально включает софиты, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания. Скрещивая руки на груди, опираюсь о капот машины, следя за дверью, откуда выходят заключенные – освобожденные либо по УДО, либо отмотавшие полный срок. Обычные люди с обычными надеждами. Для них сегодня первый день новой жизни. Для одного из них – последний день старой.
Сразу замечаю старшего Берсова, вышедшего из двери. Узнаю по походке, по тому, как несёт себя – даже после зоны в нём чувствуется та самая нагловатая уверенность, которую он передал сыну. Он щурится от солнца, скупо улыбается чему-то своему, оглядывается по сторонам в поисках встречающих. Никого нет. Его взгляд натыкается на меня.
Замирает. Секунда – и он узнаёт.
Слегка кивает – осторожно, оценивающе. Я в ответ киваю – коротко, без эмоций. И он понимает: моё присутствие здесь не просто так. Не приветствие, не любезность, не случайность. Он идёт в мою сторону, не торопясь, явно прокручивая в голове варианты, пытаясь угадать причину моего приезда. Каждый шаг даётся ему с усилием – ноги не слушаются, но он держит марку.
– Никак не ожидал вас увидеть, Эрен Исмаилович, – Берсов скупо улыбается, останавливаясь в паре метров. В его голосе – попытка дружелюбия, за которой прячется тревога. Я усмехаюсь. Руку для пожатия не протягиваю, радость от встречи не выражаю. Вообще ничего не выражаю.
– Садитесь. Нам есть куда съездить и поговорить.
Отчим Амины молчит секунду, потом открывает дверь и садится на пассажирское сиденье. Я за руль. Двигатель заводится с полуоборота, и мы выезжаем со стоянки. В салоне – гнетущая тишина. Она накручивает нервы быстрее любых слов. Берсов стискивает ручки сумки так, что костяшки белеют, смотрит в окно, но каждые несколько секунд косится в мою сторону – коротко, испуганно, пытаясь считать хоть что-то с моего лица. Бесполезно. Моё лицо – закрытая книга для таких, как он.
– Куда мы едем? – не выдерживает молчания. Голос чуть хриплый, напряжённый.
– Вы, наверное, сына хотите увидеть, – насмешливо приподнимаю уголок губ, не отрывая взгляда от дороги.
Мой ответ заставляет Берсова замереть. До него явно доходили слухи – в зоне всегда ползают слухи, – но одно дело слышать, другое – увидеть своими глазами. Сейчас он лишь поджимает губы, уставившись в окно. Молчит. Не задаёт глупых вопросов. Только пальцы сильнее сжимают сумку, когда мы выезжаем из города и сворачиваем на дорогу, ведущую к пансионату.
Ратмира после выписки из больницы я определил в хорошее место. Тихий пансионат за городом, сосновый бор, чистый воздух, квалифицированный уход. Содержание стоит ровно столько же, сколько он получал от меня по договорённости в начале нашего «сотрудничества». Ирония судьбы – теперь эти деньги работают на него же.
Я даже один раз свозил туда Амину. Чтобы она лично убедилась в благополучии братца, о котором на её месте я бы постарался забыть навсегда. Но это я. А это моя чуткая, нежная жена, которая умудряется верить людям даже после всего пережитого дерьма. Она смотрела на Ратмира с жалостью, а я смотрел на неё и думал о том, что такие, как она, – единственное, ради чего стоит марать руки.
Старшего Берсова везу не для свидания с сыном. Я везу его, чтобы он увидел. Чтобы понял: связываться с Аминой, садиться ей на шею, трепать нервы – не просто плохая идея. Это последняя идея в его жизни. Будут последствия. Без суда и следствия.
Машина въезжает в ворота пансионата. Берсов смотрит на аккуратные дорожки, ухоженные газоны, скамейки с выздоравливающими. На его лице – недоумение. Он ожидал чего-то другого. Тюремного лазарета, может быть, или психушки. А здесь – почти санаторий.
– Хорошее место, – говорит он осторожно.
– Лучшее для таких, как он, – отвечаю я, глуша мотор.
Выходим из машины одновременно. Я иду впереди, отчим Амины позади. Направляемся к главному корпусу. Персонал узнаёт меня, здороваются, никто не останавливает – я здесь свой. Периодически заезжаю к Ратмиру, напоминаю о себе. Мы даже играем в шашки. Ну как играем: он остатками пальцев двигает пешку, показывает, какую хочет «сожрать». Иногда я поддаюсь, он выигрывает, но Ратмир понимает – это подачка, иллюзия победы. И всё равно берёт. Потому что гнить в комфорте лучше, чем где-то под забором, без возможности себя обслужить и кому-то что-то сказать.
Берсов крутит головой по сторонам, считывает обстановку, кивает своим мыслям – явно недоумевает моей «щедрости». Мы подходим к палате. Я открываю дверь и пропускаю его первым. Захожу следом.
Ратмир вскидывает голову. В глазах вспыхивает привычный ужас, он мычит, елозит на кровати – и вдруг замирает. Его взгляд натыкается на отца. И в этом взгляде – столько всего: узнавание, стыд, отчаяние, надежда. Кажется, он вот-вот расплачется.
Отчим Амины замирает буквально на пороге. Так, что мне приходится обходить его стороной. Я направляюсь к окну, встаю спиной к ним, скрещиваю руки на груди. Наблюдаю за встречей отца и сына в отражении стекла.
– Это… это что?.. Что с ним? Кто?..
Голос Берсова срывается. Оборачиваюсь. Он переводит взгляд на меня. В глазах – тот же калейдоскоп, что был у Ратмира: ужас, неверие, желание понять, желание мстить. Но пока – только растерянность.
Я выдерживаю паузу. Даю ему дойти самому. Потом отталкиваюсь от подоконника и делаю шаг к нему. Берсов инстинктивно отшатывается – совсем чуть-чуть, но я замечаю.
– Он решил, что может лезть в мою семью, – говорю спокойно. – Решил, что может говорить гадости моей жене. Решил, что может шантажировать, угрожать, вымогать.
Пауза. Весомая, давящая, как бетонная плита. Берсов хватается за спинку кровати – единственная опора, чтобы устоять на ногах.
– Больше не решит.
Он смотрит на сына, потом на меня. До него начинает доходить. В глазах – всё: ужас, обречённость, решимость. Желание мстить борется с инстинктом самосохранения.
– Ты… ты это сделал? Но как… где доказательства?..
Я усмехаюсь. Той самой ледяной усмешкой, от которой преступники на допросах начинают заикаться. Ни сочувствия, ни сомнения – только абсолютная уверенность в своей безнаказанности.
– Доказательств нет. И не будет. Как не будет их и в следующий раз.
Берсов сглатывает. Я вижу, как он борется с собой, как хочет что-то сказать, что-то сделать – и не может. Потому что понимает: перед ним не человек, перед ним стена. Я подхожу вплотную. Смотрю прямо в глаза. Долго. Не мигая. Так, что он чувствует себя мышью перед удавом.
– Ты вышел по УДО, – говорю тихо, вкрадчиво, смертельно опасно. – Радуйся. Живи своей жизнью, где-нибудь подальше. Но если ты хоть на шаг приблизишься к Амине, хоть слово ей скажешь, хоть раз напомнишь о себе…
Киваю на Ратмира.
– С тобой будет то же самое. Только хуже. Исчезнешь так, что никто не найдёт. Ни следов, ни тела, ни доказательств. Ты меня понял?
Берсов сглатывает. Молчит. Только кивает. В отличие от сына до него доходит сразу. Я вижу в его глазах: выводы он сделал правильные. Значит, моя Амина теперь будет спать спокойно. Никто из этих уродов больше не посмеет к ней приблизиться.
Улыбаюсь. Коротко киваю Ратмиру – тот всё ещё сидит с застывшим ужасом на лице. Разворачиваюсь и иду к выходу. На пороге замираю, взявшись за ручку двери. Полностью не оборачиваюсь, только голову поворачиваю:
– Поживи здесь пару дней. Поговори с сыном. У вас будет время. – И добавляю, почти ласково: – А потом исчезни.
***
Бросаю взгляд на наручные часы и сквозь зубы цежу ругательство – пробка сожрала минимум полчаса, а я обещал быть вовремя. Работа подождёт, дела подождут, весь мир может подождать, но только не это. Амина, конечно, поймёт, даже взглядом не упрекнёт – она вообще никогда не упрекает. Но мне самому нужно быть там. Рядом. Сейчас.
Паркую машину у перинатального центра, вылетаю из неё, даже не проверив, закрыл ли дверь. Перешагиваю через две ступени, влетаю в холл и на секунду замираю – привычка, въевшаяся в кровь, заставляет сканировать пространство. Выходы, лица, детали, которые обычный человек не заметит. Но сегодня я здесь не для работы.
Взгляд находит Амину. Она стоит у автомата с напитками и снеками, задумчиво разглядывая ассортимент. Так сосредоточенно, будто выбирает не шоколадку, а решает судьбу мира.
Выдыхаю. Даю себе минуту, чтобы успокоить дыхание и сердцебиение. Странно – я не волновался так даже перед самыми сложными делами. А тут стою, как мальчишка, и собираюсь с духом, чтобы просто подойти к собственной жене.
Медленно приближаюсь сзади, замираю, наблюдая. Она всё ещё не замечает меня, перебирает в мыслях варианты. Не выдерживаю, нажимаю на шоколадку «три шоколада», прикладываю к оплате телефон, нагибаюсь, беру и протягиваю изумлённой жене.
– Как ты угадал, что я хочу именно эту? – в её глазах искреннее удивление, будто я только что прочитал мысли.
– Интуиция. – Пожимаю плечами, хотя на самом деле просто заметил, как она смотрела на эту шоколадку. Запоминать такие мелочи для меня так же естественно, как дышать. – Я опоздал?
– Нет, – Амина уже надкусывает плитку, жмурится от удовольствия. – Врача срочно вызвали, попросила подождать.
Не сдерживаюсь. Нагибаюсь и целую её в лоб, прикрывая глаза. Вдох – и вместе с её запахом в лёгкие вливается спокойствие. Моя гавань. Мой дом.
Рука сама опускается на большой живот – уже привычное движение, без которого я, кажется, разучился стоять рядом с ней. Задерживаюсь на секунду и чувствую толчок. Приветственный пинок, сильный, уверенный, будто ребёнок говорит: «Я здесь, папа, я жду». Уголок губ непроизвольно дёргается вверх. Убираю ладонь, но тепло от этого прикосновения остаётся.
Амина за раз съедает всю плитку, никак не реагируя на мой порыв. И правильно – что тут комментировать? Это просто мы. Хотя я знаю: внутри она сейчас трепещет. Потому что такие моменты – мои поцелуи, мои прикосновения, моё молчаливое присутствие – для неё дороже любых слов. И для меня тоже.
Идём по коридору к кабинету, и я чувствую, как Амина берёт мою руку, переплетая наши пальцы. Не одёргиваю – знаю, что ей сейчас нужна поддержка именно так, через прикосновение, через тепло. Мы присаживаемся на кушетку у кабинета, ждём. Я рядом.
Через полчаса появляется врач – запыхавшаяся, виноватая, извиняется за задержку и запускает нас внутрь. На первом УЗИ я тоже был рядом – Рания тогда не могла оставить операционную, а Амина до дрожи боялась идти одна. Я пошёл и увидел: моё присутствие её успокаивает. С тех пор всё просто: если ей нужно – я рядом. Всегда.
Беременность не стала для нас полной неожиданностью. Мы готовились, ждали, надеялись – спонтанно не получалось. Пережитый стресс давал о себе знать, организм Амины не сразу согласился создавать новую жизнь. Но однажды утром она влетела в гардеробную, тряся перед собой тест с двумя полосками, и плакала так, словно не верила, что это наконец случилось.
– У вас будет сын, – врач поворачивается ко мне, улыбаясь.
Я киваю, но взгляд прикован к монитору. Там он – мой сын. Маленький, живой, невероятный. Он активно шевелится, будто уже торопится жить. Амина в шутку говорит, что растёт будущий футболист. Мне всё равно, кем он станет. Главное, чтобы они оба были здоровы. Остальное я сделаю сам. Всё, что потребуется.
– Судя по выражению лица, ваш папа не особо в восторге, – замечает врач, обращаясь к Амине с лёгкой усмешкой. Амина скромно улыбается, бросает на меня быстрый взгляд и чуть сильнее сжимает мою руку.
– Он хотел девочку.
– Обычно мужчины хотят мальчиков, – удивляется врач.
– Эрен – исключение.
Она смотрит на меня глазами, полными любви. Я позволяю себе скупую улыбку – ту самую, что только для неё. Перевожу взгляд на монитор, где ещё виден силуэт нашего сына, и мысленно уже вижу наше будущее. Мы рядом друг с другом. И этого достаточно.
Что касается дочки.… Будет и дочка. Чуть позже.
