Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Эрен. Ублюдочный прокурор
Валентина Кострова
1 глава
На хороших девочках плохие парни всегда выезжают. От этой мысли мне горько и становится себя жалко. Чувствую, как глаза наполняются предательскими слезами. Волосы скрывают мое лицо – мой жалкий щит.
– Только без слез! – резко бросает Ратмир, морщась, будто от вида чего-то липкого и противного. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, будто прожигает кожу. – Твое дело не хитрое.
Смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Они мелко дрожат. Облизываю сухие губы и кусаю их, ощущая во рту металлический привкус крови. Ком в горле мешает нормально дышать, чувствую тяжесть на сердце. Состояние – умереть здесь и сейчас. Я в ужасе от происходящего и от того, на что меня подталкивает сводный брат.
– Я не могу... – выдавливаю себя сиплым голосом умирающего человека, однако, само это слово звучит как вопль беспомощности. – Не могу.
– А ты смоги! – рявкает он.
Кулак обрушивается на стол с таким грохотом, что вздрагиваю вместе со стенами этого дома. Я съеживаюсь, вжимаюсь в спинку стула, пытаясь стать меньше, незаметнее. Меня охватывает неконтролируемая дрожь – тело выдает животный страх, который я так ненавижу. Я дико боюсь Ратмира. Его мрачный взгляд, обещающий мне ад на земле. Этот страх старый, въевшийся, знакомый до тошноты.
– В противном случае… – он тянет паузу, наслаждаясь моим состоянием. Ему нравится видеть меня слабой и беззащитной, как ломает меня.
Его холодные глаза не отрываются от меня. Я опускаю голову еще ниже, зажмуриваюсь так, что перед глазами вспыхивают искры. Ни одной. Ни одной слезинки ему. Внутри все рвется на части: ужас, стыд, отвращение. Если так подумать... выбора у меня нет. А когда нет выбора – исчезает и страх его потерять. Что он может сделать со мной? Уничтожить? Так я уже уничтожена. Обесчестить? Так я уже грязь в его глазах.
Я вскидываю голову. Резко. Неожиданно даже для себя. Взгляд больше не опускаю в пол.
Ратмир замирает на мгновение, потом медленно склоняет голову набок, прищуривается. Он наблюдает, как ученый за мышкой, которая вдруг перестала биться в конвульсиях. Во рту пересыхает. Меня порывает накричать, выплюнуть все, что о нем думаю, но слова застревают в горле, колючим, невысказанным комом. Я просто смотрю. Молчу.
– Сегодня в десять в клубе «Тайфун», – его голос звучит уже иначе, не только угрожающе, но и с ноткой азарта. Он видит, что я слушаю, не отворачиваюсь. – Рядом отель. Номер на твое имя уже ждет.
Он делает паузу, встает, обходит стол. Его тень накрывает меня. Я не отвожу глаз. Мы смотрим друг на друга, как охотник на добычу. И я не охотник. Ратмир давно неровно ко мне дышит. Наверное, с тех самых пор, как у меня выросла грудь, округлились бедра. А ведь при первой встрече, когда мне было тринадцать, фыркнул и посмотрел, как на недоразумение, случайно занесенное в его дом.
– Осталось совсем ничего, сестренка, – он тянет слова, плотоядно улыбаясь. Его взгляд, словно грязные пальцы, медленно скользит вниз, останавливаясь на вырезе моего свитера.
– Соблазнить. Тебе даже трахаться с ним не придется. Просто... создай видимость.
Его рука тянется, словно хочет поправить мою прядь волос. Срабатывает рефлекс. Я резко, почти машинально прикрываюсь руками, скрещиваю их на груди. Не плачу крокодильными слезами. Не умоляю передумать. Я понимаю, почему он так поступает. Ради отца Ратмир пойдет на многое. Даже подложит сводную сестру под прокурора, если нужно. Видимо нужно.
– С чего ты взял, что это вообще сработает? – мой голос дрожит, но я держусь. – А если он счастливо женат? Если он вообще не смотрит на молодых девушек?
– Ты просто не знаешь, о ком идет речь, – хмуро отвечает Ратмир, что-то ища в своем мобильнике. Он кладет его передо мной, будто сбрасывает на стол раскаленный уголек.
На экране – мужчина.
Не фотография. Обвинительный акт.
Черные волосы, отброшенные назад со лба властным движением. Небрежность? Нет. Вызов. Лицо высечено из гранита: острые скулы, жесткая линия подбородка, идеально гладкая кожа. Он выглядит так, будто никогда не знал ни одной слабости. Ни усмешки, ни усталости.
Но глаза...
Я замираю. Все мое нутро сжимается в ледяной ком.
Глаза – две черные пропасти. В них нет ни капли света, только холодная, всевидящая глубина. Они не смотрят, они зондируют. Пробивают экран и впиваются прямо в меня. В них читается не злость, а нечто худшее – абсолютная, безжалостная несгибаемость. Это взгляд человека, который ломает судьбы. Который видит насквозь. И от этого пронизывающего взгляда по спине бегут мурашки. Страх? Да. Но что-то еще... щемящее, запретное любопытство. Притяжение к самой бездне. Он не из тех, кого можно соблазнить. Можно только... попытаться выжить.
– Я не уверена, что у меня получится, – вскидываю на Ратмира глаза, и в них, надеюсь, он видит не страх, а настоящую, холодную правду. – Я точно не смогу.
– Я понимаю, – брат усмехается, забирая мобильник. Зловещее спокойствие в его голосе страшнее крика. – Я кое с кем договорился, нам помогут. Твоя задача – прийти в клуб и сесть за его столик, потом вытащить его танцевать. Все. Он должен выпить свой напиток, и после вы отправляетесь в отель. Дальше – дело техники.
Слова «напиток» и «дело техники» приводят меня в ужас, но я стараюсь его не показывать. Значит, подсыпать что-то. Значит, это уже не просто подлость, это преступление. Настоящее. От мысли, что если меня схватят, я будут первая подозреваемая.
– Ратмир… – мое дыхание сбивается. Это уже не имя, а хриплый стон, последняя попытка достучаться.
– Это единственный шанс. – Он наклоняется ко мне, и от его дыхания, пахнущего сигаретами и чем-то кислым, меня мутит. – Если все пойдет не по плану, этот прокурор закопает нашу семью и еще втопчет сам сверху. Усекла?
Он щелкает меня по носу – жест омерзительный, детский, унизительный до слез. И отходит, бросая на прощание:
– Готовься к вечеру. Приведи себя в порядок, нарядом обеспечу.
Дверь за ним закрывается негромко, но этот щелчок замка звучит для меня так, будто захлопнулась дверь тюрьмы. Ловушка захлопнулась.
Я продолжаю сидеть на стуле, соображая, что мне делать. Я не хочу оказаться преступницей. Куда бежать? Мысль крутится в голове, как бешеная белка в колесе, и натыкается на одни и те же стены.
Денег нет. Совсем. Последние крошки контролирует Ратмир. Друзей нет. Это осознание жалит особенно горько. Школьные подруги... их лица расплываются в памяти, как старые фотографии под дождем. Умные растворились в столицах, остальные погрузились в свои миры: учеба, семья, первые дети. Я для них – призрак из прошлого, девочка с грустными глазами, о которой давно не вспоминали. Родных нет. Только отчим за решеткой и призрак матери, которая умерла три года назад.
Я медленно обвожу взглядом кухню. Эти стены, которые пять лет назад казались спасением, теперь давят. Окно? Оно выходит в глухой двор. Даже крик отсюда никто не услышит.
Бежать некуда. Фраза обретает физический вес, давит на грудь, вытесняя воздух. Я обхватываю себя руками, но они ледяные и не дают тепла. Остается только одна дверь – та, что ведет сегодня вечером в клуб «Тайфун». Встречу с человеком, чьи глаза видели крах таких, как я. И в пропасть, которую для меня вырыл брат.
Встаю. Ноги не мои, чужие, отказывающиеся слушаться. Плетусь до своей комнаты. Каждый шаг дается с трудом. Смотрю на часы. Цифры горят зеленоватым, ядовитым светом. До десяти всего три часа. Три часа. Сто восемьдесят минут. Один миг и целая вечность одновременно. Это время, чтобы придумать чудо. Или чтобы смириться. Добровольно подняться на эшафот и самой подставить шею под топор.
Падаю на кровать лицом в подушку. И тут прорывает. Сначала тихо, а потом накатывает волной, срываясь с тихих всхлипов в беззвучный, надрывный вой. Тело содрогается в конвульсиях рыданий. Я задыхаюсь от собственных слез. Я рыдаю на несправедливость судьбы, на эту жизнь-ловушку, на свою слабость. Не хочу быть разменной монетой. Мысль бьется в висках, четкая и бесполезная, как крик в вакууме.
А что, если просто... закончить? Мысль приходит не как порыв, а как логичный, чудовищно спокойный вывод. Если все пути ведут в ад, можно просто не идти.
Представляю, как вскрываю вены в ванной. Теплая вода, алые струйки, постепенно темнеющие... Но вместе с картинкой приходит и физический спазм, тошнотворный ужас. Мне страшно. Страшно ощутить боль, страшно от вида собственной крови, страшно не успеть передумать в последний миг. А что если повеситься? Даже мысленный образ петли, давящей на горло, заставляет меня рефлекторно хвататься за шею, судорожно глотая воздух.
Нет. Я слишком труслива даже для этого. Свести счеты с жизнью – это тоже поступок. А я не способна ни на какой поступок. Я – тряпка. Пустое место, о которое все вытирают ноги.
Слезы постепенно иссякают, оставляя после себя лишь опустошенную, болезненную пустоту под ребрами и пелену мокрого отчаяния на лице. Я лежу и смотрю в потолок. Три часа тикают где-то внутри, отсчитывая время до того, как мне придется встать и надеть маску соблазнительницы. Добровольно. Потому что даже на смерть у меня не хватило духа.
Прихожу в себя через час. Голова тяжелая, будто налита свинцом. Соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Стараюсь не думать, для чего я это делаю. Вода горячая, почти обжигающая, но я ничего не чувствую. Намыливаю тело, сбриваю волоски на ногах. Все движения механические, точные, как у автомата. Выхожу из ванной, закутанная в большое, грубое махровое полотенце. Открыв дверь комнаты, вздрагиваю.
На моей кровати сидит Ратмир. Рядом с ним лежит платье. При моем появлении он отрывается от телефона. И зависает. Я вижу, как вспыхивают его глаза. Это не просто похоть. Это право собственника. Его взгляд, будто грязные пальцы, ползет по мокрым волосам, скользит по краю полотенца на груди, впивается в голые колени. Мысленно он уже сдирает с меня эту ткань, нагибает и берет то, что, как он считает, ему принадлежит.
– Я тут платье принес, – хрипит он.
Его голос низкий и противный. Он незаметно, но нарочито проводит ладонью по паху, поправляя брюки. Я резко отвожу глаза в сторону, чувствуя, как от стыда и гнева горят не только уши, а все лицо. Слышу, как он встает. К удивлению, ничего не говорит. Просто выходит, притворив дверь. Эта тишина после него хуже любых слов.
Иду к комоду. У меня нет «того самого» белья. Нет кружевных трусиков и лифчиков, которые все прикрывают и ничего не скрывают. Оно мне не нужно. В моей жизни нет места для такой лживой красоты. Беру единственный приличный комплект – бесшовный, телесного цвета. Оно должно сделать меня невидимой. Ирония горька до тошноты.
Поворачиваюсь к кровати. Разглядываю платье и борюсь с желание его скомкать и выкинуть, к чертовой матери. Оно лежит, как сброшенная шкура какого-то хищного, роскошного зверя. Атлас. Не просто дорогой, а тяжелый, плотный, с холодным, жидким блеском. Он не просто переливается, он поглощает свет из комнаты. Я так и вижу, как оно будет смотреться на мне в клубе. Будет переливаться ослепительными бликами на каждом изгибе. Я не знаю и не хочу знать, откуда Ратмир его достал. Украл? Взял у какой-нибудь своей «девочки»? Купил на деньги отца? Мысли осколочные, ядовитые.
Надеваю. Ткань шипит, скользя по коже, холодная и чуждая. Застегиваю молнию на спине – тонкую, коварную. Она идет от самой поясницы до лопаток, оставляя голой всю спину. Целую плоскость голой, уязвимой кожи. Я встаю перед зеркалом.
Отражение чужое. Вырез-лодочка – не пикантный, а хирургически точный. Он открывает не только ключицы, а будто всю костную основу груди, делая каждый вдох слишком заметным. Талию перехватывает узкий поясок из той же ткани – не украшение, а ярлык, подчеркивающий товар. Юбка, чуть выше колен, обтягивает бедра, а при ходьбе обещает показать высокий боковой разрез, который я только что обнаружила. Он скрыт, но я знаю, что он есть. Это не платье. Это ловушка в ткани.
Мне немедленно хочется накинуть на плечи что-то тяжелое и грубое – старый свитер, пиджак, хоть это банное полотенце. Чтобы спрятаться. Чтобы стать тенью самой себя.
Я чувствую себя не одетой. Я чувствую себя обнаженной. Каждый шов, каждый сантиметр этой ткани предназначен не для меня, а для того, чтобы направлять на меня чужие взгляды. Чтобы сделать меня мишенью. И самое ужасное – оно сидит на мне идеально. Как будто сшито по меркам моего позора.
2 глава
– Не сглупи, – говорит Ратмир, но это не просьба, а команда, брошенная сквозь зубы. Он не отрывает от меня взгляда, сканируя лицо, пытаясь увидеть в нем малейшую трещину, признак бунта. Его глаза – два щупальца, холодные и цепкие.
Я механически киваю, словно заводная кукла. Язык прилип к нёбу, губы сухие, будто обветренные. Я облизываю их – нервный, жадный жест. Передо мной пылает неоном вход в «Тайфун». Ослепительный, кричащий, он не манит, а угрожает. Сюда приходят те, кому нечего терять, или те, кто может позволить себе потерять всё. Администрация, говорят, работает на все сто. Это значит, что крик отсюда не услышит никто. Что случится в этих стенах, навсегда останется в них. Все заглушит громкая музыка и затопчет человеческое равнодушие.
В горле комок. Каждый мускул напряжен до дрожи, которую я еле сдерживаю. Охранник. Мой последний невольный спаситель. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий.
– Ты уверен, что меня пропустят? – голос звучит хрипло, чужим. Я смотрю на Ратмира, и в этом взгляде – тлеющая искра последней, безумной надежды.
Но Ратмир лишь усмехается. Усмешка кривая, торжествующая. Он медленно, с театральной небрежностью, достает из внутреннего кармана пиджака плоский черный конверт. Без единой надписи. Протягивает его мне, и его пальцы на мгновение задерживаются на моих, вызывая волну тошноты.
Я открываю конверт. Внутри лежит не просто бумажка – лежит приговор. Тяжелая, глянцевая карта с тиснением. Вип-зал. Моё имя, напечатанное ровным, безличным шрифтом.
Всё. Надежда гаснет. Он не просто достал приглашение. Он вписал меня в список. В список девушек на подхвате, которых пускают к «шишкам», чтобы те развлекались вдали от чужих глаз. Я не гостья. Я – предоставленная услуга, часть интерьера, живой декор, который можно трогать. Конверт выскальзывает из онемевших пальцев. Ратмир ловит его на лету, не сводя с меня глаз.
– Всё в порядке, сестрёнка, – говорит он, и в его голосе медовая, ядовитая сладость. – Тебя ждут. Не задерживай.
Он не толкает меня в спину, не выпихивает из машины. Ему не нужно. Его взгляд, полный ожидания и похоти, – это и есть пинок. Я открываю дверь и выхожу. Ноги ватные, но иду к входу, где стоит толпа в ожидании и стоит охрана, пропуская или отсекая людей.
Сказать, что я едва дышу – ничего не сказать. Воздух густой, каждый вдох дается с усилием, грудную клетку сжимает стальной обруч. Каким чудом мои ноги, едва сгибающие, несут к зданию. Лестница перед входом кажется Эверестом.
Протягиваю конверт-приглашение. Пальцы ледяные, бумажка хрустит, звук неестественно громкий. А сзади, сквозь ткань платья, я кожей чувствую взгляд Ратмира. Он не просто смотрит. Он сверлит мне спину прожигающим взглядом, выжидает, оценивает свой товар на входе в клетку. Этот взгляд тяжелее любого прикосновения.
Охранник берет карточку. Поднимает на меня прищуренный, невидящий взгляд – стандартная проверка. И вот тут, в эту долю секунды, во мне вспыхивает дикая, безумная надежда. Я почти физически ощущаю, как могла бы развернуться и побежать, как воздух ворвался бы в легкие, как забилось бы сердце от спасения, а не от страха. Я ликую внутри, уже предвкушая провал всего плана.
– Проходите.
Слово. Безразличное, пустое. Вся моя ликующая надежда ломается с тихим хрустом, рассыпается в прах где-то под ребрами. Вместо облегчения – вакуум. Полная, оглушающая тишина отчаяния.
Мне открывают дверь. Я смотрю внутрь, и меня охватывает содрогание. Это портал в другую реальность, где кончаются «нет» и начинается «должна». Через силу, будто против мощного течения, я переступаю порог. Дверь закрывается за спиной с глухим, конечным щелчком. Звук тюремной камеры. Весь внешний мир, вся возможность сбежать – отрезаны. Жгучее желание обернуться, биться в эту дверь кулаками, сильнее инстинкта самосохранения. Но я не двигаюсь. Стою, парализованная предстоящим.
Ко мне подходит администратор. Его лицо – вежливая маска. Он вопросительно смотрит. Я молча, словно во сне, протягиваю ему приглашение, этот пропуск в ад. Он кивает, без тени эмоций, и жестом указывает вглубь зала. И я делаю шаг. За ним. Каждый шаг дается как подъем с тяжестью на плечах. Ноги тяжелые, будто из чугуна, пол будто качается. Я не иду – меня ведут на эшафот. И с каждым метром стены этого роскошного склепа смыкаются теснее, музыка бьет в виски, а мое отражение в темных зеркалах мелькает чужим, разодетым призраком.
В VIP-зале играет тихая музыка. Прислушиваюсь, кажется что-то классическое. Пытаюсь, на слух определить какое произведение играют, но мне этого не удается. Медленно подхожу к бару, сажусь на высокий барный стул обитый бархатом. Мельком оглядываюсь, стараясь не показывать свою нервозность. Люди здесь не пляшут. Не бьются в конвульсиях. Все чинно и благородно. Девушки сидят с мужчинами, пьют что-то в высоких бокалах, столы ломятся от разных тарелок с закусками. Пытаюсь найти мужчину, которого мне показывал Ратмир. Но похожих нет. Чему я рада. Возможно, мой братец просчитался. Или у прокурора изменились планы.
– Что будете? – почти не глядя на меня, спрашивает бармен.
Я цепляюсь взглядом за ряды бутылок, как за якоря. Мозг, оцепеневший от страха, выдает единственную логичную команду.
– Тоник. С лаймом. Без джина.
Бармен на долю секунды скользит по мне оценивающим взглядом. Девушка в дорогом платье заказывает безалкогольное – это странно. Он кивает. Через минуту он ставит передо мной высокий бокал. Пузырьки поднимаются со дна, веселые и беззаботные. Я хватаю его, впиваясь пальцами в холодное, мокрое стекло. Эта ледяная влага – единственное, что кажется сейчас реальным. Я делаю крошечный, церемонный глоток. Горько. Очень горько. Совсем как во рту от одного понимания, куда и зачем я пришла.
И в этот миг атмосфера в зале меняется. Не просто шорох и гул. Это изменение давления, как перед грозой. Музыка звучит, но ее будто приглушает плотная, тихая волна внимания, катящаяся от входа. За моей спиной разом стихают голоса. Слышны приглушенные восклицания, скрип поворачивающихся людей на стульях.
Я оборачиваюсь, смотрю через плечо и замираю. Он входит.
Не просто мужчина в сопровождении. Это похоже на то, как в клетку с шакалами запускают волка. Высокий. В безупречном костюме по фигуре, который не скрывает силу, а подчеркивает ее. Белая рубашка режет взгляд в полумраке. Все в нем – от небрежно отброшенных со лба темных волос до расслабленного узла галстука и проступающей щетины – кричит о власти. Не о должности. О врожденном, хищном праве быть выше.
Но это ничто по сравнению с его взглядом. Он медленно проводит им по залу. Не интересуется, не оценивает обстановку. Он метит территорию. И когда его глаза, темные и абсолютно бездонные, устремляются в мою сторону, мне кажется, что время спотыкается. Меня просканировали. За долю секунды. Я чувствую это кожей – леденящий луч, пронзивший платье, плоть, кости, вывернувший наизнанку весь мой жалкий, трясущийся от страха внутренний мир.
Это он. Тот самый прокурор. Человек с фотографии. Но фото было бледной тенью. Реальность бьет током.
Внутри у меня все рушится. Мысль, которую я боялась допустить, пронзает мозг, как раскаленный гвоздь: Заставить этого человека сделать то, что я хочу? Я не могу. Я не просто не могу. Я – мушка на лобовом стекле его «Мерседеса».
Мое сердце, до этого тихо колотившееся в груди, начинает биться с такой силой, что звон отдается в висках. Я инстинктивно отшатываюсь от стойки, сжимаю бокал так, что стекло трещит. Пальцы белеют. Бежать. Нужно бежать прямо сейчас. Но мои ноги будто врастают в пол. Его взгляд уже скользнул дальше, но ощущение, будто я осталась под прицелом, не исчезает. Он находит свой столик в VIP-зоне. Ему уже подносят виски. Он что-то говорит своему спутнику, и тот бросает взгляд в мою сторону.
Он меня заметил.
Эта мысль – не триумф, а удар под дых. Я должна радоваться, но вместо этого во рту пересыхает, а сердце колотится, словно хочет выскочить через горло. Панически озираюсь, ища хоть одну щель, лазейку, куда можно было бы провалиться. Отхлебываю тоника большим глотком – ледяная горечь не проясняет мысли, а лишь обжигает изнутри. План Ратмира – не просто глупость. Это самоубийство с его подачи. И я согласилась на него.
Рядом со мной останавливается тень. Мужчина в безупречном костюме, с пустым, профессиональным взглядом. Я вздрагиваю и сжимаю бокал, готовая, что он схватит меня за локоть и выдворит как мошенницу. Но он лишь вежливо, почти незаметно кивает.
– Вас просят пройти.
Вопросы «кто? зачем?» застревают в горле комом. Я не дура. Я – загнанный зверь, которого ведут в клетку. Просто киваю, отрываюсь от стойки. Ноги не слушаются, первые шаги даются с трудом, будто я иду по краю пропасти. Я молюсь лишь об одном: не упасть. Не выронить этот дурацкий бокал. Не запнуться о собственные ноги. Все внутренности скручены в тугой, болезненный узел. Подкатывает тошнота, кислая и жгучая.
VIP-зона – это другой мир. Здесь не просто тише. Здесь давит тишина, пропитанная дорогим парфюмом и властью. Музыка – далекий, приглушенный гул, как шум океана за толстым стеклом. Воздух густой, его трудно вдыхать.
И он встает.
Это движение плавное, без усилий заставляет мое сердце сделать сальто. Он выше. На голову. Мне приходится запрокинуть голову, и это мгновенно ставит меня в позицию подчинения, щенка, смотрящего на хозяина. И тогда я встречаюсь с его взглядом.
Мурашки бегут по коже волной, от затылка до пят. Это не просто взгляд. Это рентген. Он смотрит так, будто уже прочитал первую страницу моего дела и нашел там противоречия. Будто видит не платье, а дрожь под ним.
– Садитесь.
Его голос. Низкий. Негромкий, но такой плотный, что заглушает музыку. Мне приходится инстинктивно наклониться, поймать звук. В нем нет ни тепла, ни интереса. Таким голосом зачитывают приговор. Оглашают статьи. От таких слов не отмоешься.
Я падаю на стул, а не сажусь. Другая на моем месте вальяжно закинула бы ногу на ногу, томно облокотившись. А я, как на экзамене, которого не готовила. Руки сложены на коленях, ладони мокрые. Спина неестественно прямая. Стараюсь выглядеть уверенной, но знаю – это жалкая пародия. Мои глаза, предательски мечутся: бар, темное окно, его спутник, снова бар. Смотреть ему в глаза – все равно что признаться. Признаться в обмане, в страхе, в том, что я тут пешка в чужой игре, которую он, наверное, уже раскусил.
Чувствую, как дрожь, которую я сдерживала, начинает пробиваться сквозь мышцы ног. Надеюсь, он не видит, как трясется складка на моем платье. Внутри паника. Я боюсь рот открыть, голос подать. Мне кажется, если издам хоть звук, все рухнет. Меня казнят без права оправдаться.
– Вы, кажется, не в ту дверь зашли, – насмешливо, словно констатируя погодные условия, говорит прокурор. Он берёт свой стакан, и лёд звенит, как предостережение. – Да и время для детских игр давно прошло.
– Что? – слово вырывается у меня само, голос выше, тоньше, чем я хотела. Вскидываю глаза и мгновенно проваливаюсь. Его взгляд – не омут, а ледяная скважина. В ней тонешь не с борьбой, а с четким пониманием собственной ничтожности.
– Говорю, вам стоит уйти отсюда, пока это возможно, – он отхлёбывает виски, не сводя с меня глаз, и его раздражение висит в воздухе, осязаемое, как запах дыма.
– Почему? – я машинально склоняю голову набок, и в ту же секунду ненавижу себя. Вопрос глупый, детский, он выдаёт всю мою растерянность. Его тёмные брови ползут вверх. В этом взгляде окончательный вердикт: «Дурочка». Жар стыда заливает мне лицо и шею.
Ему не даёт ответить подошедший мужчина. Тот наклоняется, закрывая его от меня, и что-то шепчет. Я вижу, как взгляд прокурора меняется. Снисхождение и раздражение сменяются жёсткой сосредоточенностью. Он мгновенно стирает меня из своего поля зрения, как ненужную деталь. Встаёт так резко, что стул скрипит, и уходит, даже не кивнув.
Я остаюсь сидеть, парализованная. И в этот миг к столу крадётся официант. Не идёт – крадётся. Его глаза бегают, он неестественно сутулится. Я замираю, не понимая, что происходит, пока он воровато не достаёт из кармана маленький прозрачный пакетик. Моё дыхание перехватывает.
Время замедляется. Я вижу, как он опрокидывает пакетик над бокалом с виски. Как белый порошок оседает на лёд и тут же начинает растворяться, превращаясь в мутную плёнку, а потом исчезая без следа. Всё это занимает три секунды. Три секунды, за которые я должна была крикнуть, схватить его за руку, опрокинуть бокал.
Но я не двигаюсь. Страх вбивает меня в кресло. Страх Ратмира, страх этого места, страх стать помехой в уже запущенном механизме. Я только смотрю, широко раскрыв глаза, с ощущением, что падаю в пропасть, а мое тело окаменело, и я не могу даже закричать.
Официант исчезает так же внезапно, как и появился. А на пороге уже вижу возвращающегося прокурора. Он идёт уверенно, но на лице лёгкая тень задумчивости. Увидев меня, он на мгновение останавливается, его взгляд снова становится оценивающим, будто он пытается вспомнить, кто я и почему всё ещё тут. А потом он садится. Берёт свой стакан. Я открываю рот. Горло сжато спазмом, но звук уже рвётся наружу.
Он залпом опрокидывает содержимое. Слишком поздно.
Звук, который я, наконец, издаю, – не крик, а тихий, хриплый выдох, потерявшийся в музыке. Внутри всё обрывается. Я только что стала соучастницей. Не словами, не действием, а этим ужасным, предательским бездействием. Я смотрю на пустой бокал в его руке, и по спине бежит холодный пот. Что мне делать дальше?
