Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

5 глава

Прикуриваю сигарету и откидываюсь на спинку кожаного кресла, положив на закинутую коленку дело. Дело «Берсов». Копии, которые я нагло отксерил днём прямо в кабинете. Затягиваюсь, чувствуя, как едкий дым щиплет горло, и медленно выпускаю струю в потолок, листая бумаги. Глаза автоматически выхватывают главные тезисы: «Наезд в нетрезвом виде», «Сокрытие с места ДТП», «Ранее не судим».

Долистываю до информации о семье. «Иждивенец: несовершеннолетняя дочь, Амина...». На момент заведения дела, ей не было восемнадцать. Со мной была уже совершеннолетняя. Челюсти сами сжимаются так, что кости хрустят. Вместе с ними стискиваю и сигарету, ломая её пополам. Тлеющий окурок падает на папку. Матерюсь под нос, смахивая пепел на пол, а остатки вдавливаю в пепельницу с такой силой, будто хочу прожечь в ней дно.

Дверь одновременно со стуком распахивается, и в кабинет входит Эмир. Старший брат. Пока он идёт ко мне, неспешно, я прикуриваю новую сигарету. Дым кольцами уплывает к потолку, смешиваясь с уже висящей в воздухе тяжелой дымкой.

Брат молча кладёт на стол фотографии. Те самые. Цветные, чёткие, отвратительные. Я видел их утром в той вонючей гостиничной конуре, где мне их подсунул тот наглый ублюдок со своей перепуганной сестрицей. Она так и не сказала ни слова, пока мы «разбирали полёты».

– Прислали в мэрию. По почте, обыкновенным письмом, – говорит он, и в его ровном голосе я слышу ту же усталость, что и у себя внутри. – Я, если честно, удивлён. Меньше всего ожидал, что влипнешь именно ты. Ничего не хочешь сказать?

– И на старуху бывает проруха, – отрезаю я, голос хриплый от дыма и напряжения.

Сгребаю фотографии. Мои пальцы, её спина, наша общая блядская тень на стене. По одной отправляю в пасть шредера. Машина заводится с негромким, деловитым урчанием и начинает методично перемалывать доказательства в нечитаемую лапшу. Я наблюдаю, как исчезают контуры. Понимаю, что ситуацию этим не изменишь. Компромат уже на руках у того придурка. Но сидеть сложа руки сейчас – всё равно что самому себе выписать приговор. Бездействовать меньше всего хочется.

– Что ты будешь делать? – Эмир не садится в кресло. Он присаживается на край моего стола, нарушая все границы личного кабинета дома, но по-братски ему можно. Скрещивает руки на груди и его взгляд тяжело опускается на ту самую папку, что лежит у меня на колене. – Я так понимаю, это связано с тем, что ты сейчас читаешь?

– Что я буду делать? – я усмехаюсь, но совершенно не испытываю ни капли веселья. Горечь. Затягиваюсь так, что щиплет легкие, и смотрю на брата сквозь сизую пелену дыма, будто пытаясь от него отгородиться. – Нету тела – нету дела. Просто и гениально.

– Надеюсь, ты шутишь. – Голос Эмира становится плоским, предупреждающим. Он знает, я так не шучу.

– Я на полном серьезе.

– Эрен… – в его голосе впервые за вечер звучит не вопрос, а тревога. Настоящая.

– Я, если честно, пока сам не соображу, как из этого дерьма вылезти, – перебиваю я, сбрасывая пепел резким щелчком. – Дело мне передали пару дней назад. Наезд на человека со смертельным исходом. Сокрытие с места. Как ни крути, мне этого человека не оправдать. Да и не хочу, судя по материалам. Но… – я поднимаю взгляд на Эмира, и в нём он должен увидеть всё ту же усталую ярость. – Мне устроили заподлянку. Прямо в лоб. Девчонка – тихая, перепуганная пешка. Главный дирижёр – её брат, сын этого осуждённого. Требует оправдать отца и… – я делаю глубокую, ироничную затяжку, выпуская дым кольцом, – …и жениться на его сестре. Потому что та, блядь, была девственницей. А я в упор не помню, как мы оказались в одном номере. И уж тем более, как «переспали».

– Попахивает заговором. С первого слова, – констатирует Эмир, не меняясь в лице. Его мозг уже начал раскладывать схему по полочкам.

– Именно. Уже проверил, – отбрасываю сигарету в пепельницу и открываю ноутбук. – По записям с камер в «Тайфуне», которые я, с грехом пополам, выцарапал у Асхада, ясно все как божий день. Меня отвлек срочный звонок, какой-то подозрительный официант крутился у моего столика. И что-то подсыпал в мой стакан. Скорее всего, какой-то дерьмовый наркотик. А эта… эта коза сидела напротив и просто смотрела. Ни звука. Ни жеста. Смотрела и даже бровью не повела.

Я замолкаю. В комнате повисает тишина, нарушаемая только ровным гулом включенного ноута. Эмир медленно кивает, его взгляд становится острым. Он сейчас похож на охотника, который планирует, как преследовать дичь и пристрелить ее.

– Значит, у них есть компромат. Девица, спавшая с тобой, и фото с ней и тобой. А у тебя… – он делает паузу, – …ничего. Кроме подозрений и размытой записи.

– Именно, – хрипло отвечаю, снова чувствуя во рту тот же привкус злости и беспомощности. – И теперь этот мелкий гандон держит меня за яйца, думая, что нашёл себе козла отпущения и пожизненную кормушку в одном флаконе.

Мы молчим. Тишина густая, как дым после моей последней сигареты. Я жую внутреннюю сторону щеки, до боли, смотря на экран. На неё. Видео на паузе. На том самом моменте, где она сидит, сжимая свой бокал, взгляд пустой, будто уже не здесь. Она не похожа на тех прожжённых девах, что крутятся вокруг денег и статуса. Те знают, как улыбнуться уголком губ, как бросить взгляд исподтишка, как сыграть в скромницу, когда нужно. Эта же.… Совсем другая. Она похожа на животное, загнанное в угол, которое уже не рычит, а просто смотрит, ожидая удара. На ту, что зашла на плаху, сама легла на колоду и ждёт, когда опустится топор. Или сама накинула петлю на шею.

Если честно, мне чихать на неё. Плюнуть и растереть. Её судьба, её братец-говнюк, который использует её как разменную монету, – это их проблемы. И гореть им всем в аду. Во мне нет капли жалости. Я вижу в ней слабость. Ту самую слабость, на которой всё это и держится. Не будь она такой тряпкой, боящейся собственной тени, у этого плана с самого начала не было бы шанса.

Меньше всего на свете я вижу в этой забитой мышке себе жену. Жену. Слово обжигает, как кислотой. Мне мыши ни к чему. Мой дом – не клетка для напуганного зверька. Мне не нужна прислуга по принуждению и не живое доказательство моего поражения. Мне нужна.… Да что уж там. Сейчас мне нужно только одно: раздавить этого выродка-братца и выйти из воды сухим. А она – побочный эффект. Случайная жертва в чужой игре.

Однако чем дольше я вглядываюсь в эту пиксельную бледность на экране, тем явственнее чувствую, как на моей шее затягивается невидимая петля.

Женитьба. На этой серости. На этой тихой, вечно испуганной тени, которую мне подсунули как бракованный товар. Она уже не просто пешка в деле – она становится пожизненной каторгой. Приговор, который я сам же, пьяный и одурманенный, себе подписал.

Я не смогу его оправдать. В моих полномочиях выжать из системы максимум: сократить срок этому Берсову, а потом до конца своих дней содержать эту семейку ублюдков, как дойную корову. Они будут пить мою кровь, мой статус, мои деньги. А дед… Боже. Дед, который воспитал меня и братьев, вкладывая все, что имел сам, будет в ярости. Его род, его честь – всё это смешается с грязью, если я приведу в дом такую… невестку. Это будет не брак. Это будет публичный позор нашего имени.

И тут меня пронзает мысль. Мысль – острая, ледяная, как шило. Раз мы переспали.… В том состоянии, в котором я был, я вряд ли думал о предохранении. А это значит… Возможно, она уже носит моего ребенка. Залетела.

Воздух выходит из лёгких одним спазмом. Перед глазами плывут чёрные пятна. Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит судорогой, и прикрываю глаза ладонью, пытаясь выдавить из себя эту кошмарную картинку: её живот, её испуганные глаза, её брат с победной ухмылкой. Мой сын. Наследник. В утробе этой заложницы, в семье этого вымогателя. По спине бегут мурашки, а лоб покрывается липкой, холодной испариной. Не пот. Холодный пот ужаса.

– Где я так согрешил? – выдавливаю из себя шёпотом в тишину кабинета, но звук получается хриплым, чужим. – В какой же жопе я так наследил, что моя жизнь… моя карьера, всё… превратилось в такое немыслимое, вонючее дерьмо?

Вопрос повисает в воздухе, не находя ответа. Только звон в ушах и тяжёлое, прерывистое биение сердца, отсчитывающее секунды до полного краха. Вздрагиваю, почувствовав похлопывание по плечу. Поднимаю глаза, Эмир сочувственно улыбается. Знаю, если бы решение проблемы было в его власти, он бы помог. Только вот решить проблему могу только я.

– Я могу тебе чем-то помочь? – голос Эмира пробивает туман в голове, возвращая меня в реальность. В реальность, где он стоит, скрестив руки, и смотрит на меня пристально, изучающе. Я о нём и забыл.

Смотрю на брата. Качаю головой. Резко, односложно. Нет. Помощь сейчас – это лишние нити, которые могут запутаться. Если сейчас я трону этого придурка Ратмира, кто-то обязательно свяжет это с делом его отца. Появится лишний вопрос, лишний взгляд. Нельзя. Каждый мой шаг теперь должен быть выверен, как ход в шахматах. Просчитан не на один, а на пять ходов вперёд. Ведь последствия коснутся не только меня. Все будет ложиться на семью. На деда, на нашу фамилию, которая в этом городе значит слишком много, чтобы позволить ей увязнуть в грязном скандале с вымогателями и подставными девками. Мы – не те люди, над которыми можно смеяться.

– Не беспокойся, – говорю я, и голос мой звучит уже тверже, чем минуту назад.

Сбрасываю папку с колен на стол. Бумаги шлёпаются с глухим звуком. Поднимаюсь с кресла, потягиваюсь, чувствуя, как хрустят позвонки, затекшие от напряжения. Эмир зеркалит моё движение, вставая. В его глазах читаю всё то же: тревогу, готовность, вопрос. Я заставляю уголки губ приподняться вверх. Получается не улыбка, а её бледная, напряжённая копия, гримаса. Но, кажется, это его немного успокаивает.

– Если что, помни, – его голос становится ниже, весомее. – Ты не один должен решать проблемы. Семья для этого и дана, чтобы быть вместе. Плечом к плечу. Понял?

– Да, конечно, – отзываюсь я, и на этот раз ухмылка получается почти настоящей, хоть и усталой. Хлопаю его по спине – крепко, по-братски, и направляю к двери лёгким толчком. – Не парься. Я всё обдумаю.

Его взгляд ещё на миг задерживается на мне, оценивающий, но он кивает и выходит. Дверь тихо закрывается. Тишина, которая накрывает кабинет, теперь другая. Не паническая. Звенящая, рабочая. Мне срочно нужно побыть одному. Разложить эту адскую головоломку по полочкам. Продумать каждый возможный вариант, каждый ход, каждый риск. И найти тот единственный путь, который выведет меня из этой ямы, не замарав при этом имя, которое не мне одному принадлежит.

6 глава

Меня колбасит не на шутку. Внутри всё сжато в один тугой, болезненный комок, который то подкатывает к горлу, то падает в живот. Я ерзаю на диване, не находя удобного положения, поглядывая на Ратмира из-под опущенных ресниц.

Он выглядит довольным. Сидит, развалившись, с самодовольной, но какой-то плоской ухмылкой. Выглядит не таким ликующим, каким должен был быть. Словно, заполучив желаемое, не почувствовал вкуса победы. Ощущение такое, будто он выиграл в заведомо несложной игре, а приз оказался фальшивым. В его глазах нет огня, только усталое сквозное удовлетворение хищника, съевшего невкусную, но доступную добычу.

Я перевожу взгляд с брата на него. На прокурора. Эрена Канаева. Человек, который принадлежит самой уважаемой семье в городе. Человек, о котором гуляют разные слухи, но никто не знает, где правда, а где ложь.

Он неторопливо ходит по нашей гостиной, и каждый его шаг отдаётся в тишине глухим, властным стуком каблуков по паркету. Его взгляд скользит по вещам: по дешёвой вазе, по семейным фото на полке, по потёртому ковру. Он рассматривает каждую деталь, оценивает, впитывает информацию о нашей жизни – этой жизни, которую Ратмир сейчас продал. У меня сводит пальцы, так хочется вскочить, преградить ему путь и выдавить сквозь зубы: «Не трогай. Это не твоё. Уйди».

Но я не двигаюсь. Потому что этот человек… он сейчас мало чем похож на того безумного зверя из отельного номера. Тот был огнём, взрывом, неконтролируемой силой. Этот – лёд. Цельный, непроницаемый, вековой лёд. Он держит ситуацию под контролем так естественно, будто дышит. И от него за версту веет арктическим холодом, который проникает сквозь одежду прямо в кости.

Мне вдруг дико захотелось накинуть на плечи что-то тяжёлое и тёплое – старое мамино одеяло, плед, хоть эту дурацкую шаль со спинки кресла. Согреться. Хотя в комнате душно и жарко. Этот холод исходит от него. От его спокойных, методичных движений. В его взгляде нет и тени тех безумных чувств, которых я видела ночь в отеле. Только ясная, безжалостная трезвость. И это страшнее в тысячу раз.

– Вы так и будете молча расхаживать по нашему дому, как хозяин? – нарушает гнетущую тишину голос Ратмира. Он облокачивается локтями о колени, пытаясь придать себе вид расслабленной уверенности, но в его позе читается напряжение. – Кажется, вы, уважаемый прокурор, не в том положении, чтобы на всё тут смотреть свысока.

Эрен Канаев замирает. Не потому, что его задели. Скорее, его заинтересовал предмет. Он стоит у старого комода, где в рамках за стеклом вся моя жизнь, превращённая в музей несбывшегося. Я сижу на крыльце со щенком. Счастливая с мамой на фоне гор. В простом белом платье на выпускном, держу в руках букет полевых цветов. Улыбка у меня там натянутая, но глаза ещё наполнены верой в будущее и мечтами.

Именно последнюю фотографию он берёт в руки. Пристально рассматривает. Молча. Словно изучает улику. На колкий, ироничный выпад Ратмира ноль реакции. Абсолютное, унизительное игнорирование.

– Раз вы пришли, значит, вам есть, что предложить, – не унимается Ратмир. Его голос звучит уже слабее, потеряннее. Он как та самая шавка, что тявкает на слона, а слон идет своей дорогой, даже не повернув голову в её сторону.

Эрен ставит фотографию на место. Затем медленно поворачивается к нам. Весь его разворот плавный, полный скрытой силы. И его взгляд... он падает на меня. Я вздрагиваю, будто от прикосновения раскалённого железа.

В его глазах нет ничего. Ни гнева, кричавшего в ту ночь. Ни даже презрения к Ратмиру. Ко мне есть. Холодное, отточенное, как скальпель, презрение. И брезгливость. Такая, будто он смотрит на что-то липкое и нечистое, что прилипло к его идеально отполированной жизни.

Я опускаю глаза. На свои руки, сжатые в замок так, что костяшки побелели. Глотаю ком, вставший в горле. С одной стороны, я его понимаю. Его загнали в ловушку. Поставили перед фактом. Он, человек, привыкший всё контролировать, теперь привязан к нам, к этому дому, к этому позору. Его ярость и отвращение логичны.

Но.

Но я ведь тоже жертва. Я не выбирала этого. Меня привели, меня использовали, моё тело и моя жизнь стали разменной монетой. И этот взгляд... этот взгляд, в котором нет ни капли попытки увидеть за пешкой человека... Он обжигает больнее, чем всё, что было до этого. Я не заслуживаю такого пренебрежения. Эта мысль вспыхивает пламенем и жжет внутри. Я не прошу жалости. Хочу хоть крупицу понимания. Хоть намёк на то, что он видит в этой комнате загнанное в угол существо, а не одного хищника и его пособницу.

Но взгляд его не меняется. Он сканирует меня, будто составляет досье, и отводит в сторону, к Ратмиру. Я остаюсь невидимой. Снова. И от этого ещё больнее.

– Я женюсь на твоей сестре.

У меня состояние, словно ударили током, словно в сердце вогнали два раскалённых гвоздя. Я вскидываю голову, изумлённо смотрю на Эрена. Его лицо каменная маска. Ратмир скалится, потирая руки с таким видом, будто только что выиграл джекпот.

– Но у меня тоже есть условия, – произносит Эрен, и на его губах появляется улыбка. Не тёплая. Хищная. Та, от которой по спине ползут ледяные мурашки. Он ловит мой взгляд на долю секунды, и в его глазах читается холодная насмешка: «Приготовься, мышка». Я понимаю, что условия будут адскими. Но брат мой не чувствует подвоха. Он живёт в моменте. В этом миге своей мнимой победы.

– Условия простые, – голос Эрена режет, будто остро заточенный нож. Он отрывается от стены и делает два неспешных шага в центр комнаты, занимая пространство. – Первое. Срок твоему отцу сократят. До минимума, но не до условного. Он выйдет, когда выйдет. Это не подлежит обсуждению.

Ратмир кивает, уже предвкушая. Мне противно на него смотреть.

– Второе. Выплаты. Сто тысяч в месяц. Ни копейкой больше. Никогда. И ты не будешь попадаться мне на глаза. Ты, твой отец, твои друзья. Вы существуете, пока я об этом не вспоминаю. Понял?

Ратмир снова кивает, но в его глазах мелькает первое сомнение. Сто тысяч... это не те миллионы, о которых он, наверное, грезил. Возможно, брат рассчитывал, что ему будут платить по требованию и столько, сколько попросит. Однако, Эрен не тот человек, который будет идти у кого-то на поводу. Даже я это поняла.

– Третье. Ты не произносишь вслух фамилию Канаевых. Никогда. Ни в пьяном угаре, ни в хвастовстве перед своими шестёрками. Между нами нет никакой связи. Для мира ты – никто. Меньше, чем никто.

Я вижу, как пальцы Ратмира сжимаются в кулаки, но он молчит. Шавка, наконец, осознала, что слон то ей не по зубам.

– И это, братец, не просьба, – Эрен делает паузу, и в эту паузу вливается такой леденящий ужас, что я перестаю дышать. Его голос становится тише, но от этого каждое слово весомее, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.

– Это правила выживания. Потому что если до меня дойдёт слух, что ты где-то треплешься, что связан с моей семьей... Тебе для начала отрежут язык, чтобы неповадно было. Прямо и буквально. А если не дойдёт, то просто закопают в лесу в соседнем городе, где даже черви не найдут. И это, – он фиксирует на Ратмире взгляд, в котором нет ни капли шутки, только бездонная, мрачная правда, – не пустая угроза. Это обещание.

В комнате возникает густая, бьющая по нервам, тишина. Ратмир бледнеет. Его торжествующая ухмылка сползает с лица, как маска. Он только сейчас начинает понимать, во что ввязался. Он слышал только «женюсь», «сократят срок», «выплаты». А теперь до него доходит все остальное: вечное молчание, положение затравленного шакала на цепи и тень могилы, нависшая над ним и его отцом.

А я... Я смотрю на этого человека, который только что описал, как уничтожит мою семью, и понимаю, что для него я – часть этого уничтожения. Невеста. Жена. Пленница этих жестоких, ледяных правилах. И хуже всего то, что в его условиях не было ни слова обо мне. Ни о том, как он будет со мной обращаться. Я была просто предметом в сделке. И от этой мысли внутри всё обрывается и проваливается в бездонный, темный холод души.

– Ублюдок! – рычит Ратмир, вскакивая на ноги. Его лицо искажено бессильной яростью. Он кидается на Эрена, забыв про разницу в силе, в весе, в самой породе. Это не атака – это суицидальный порыв.

Эрен не делает ни шага назад. Его движение короткое, хлёсткое, как удар плети. Он не бьёт, он впечатывает кулак в челюсть брата. Звук глухой, костяной. Ратмир заваливается на бок и скулит, прижимаясь щекой к холодному полу. Вся его спесь выбита одним ударом. Я даже вдохнуть не успела. Всё произошло быстрее, чем даже сформировалась мысль.

Эрен перешагивает через Ратмира, даже не посмотрев вниз. Как через лужу грязи, которую просто неприлично топтать своими начищенными ботинками. Он подходит к дивану, где я сижу, не двигаясь. Берет стул и ставит его прямо передо мной. Слишком близко. Его колени почти касаются моих. Он садится, закидывает ногу на ногу, и его взгляд упирается в меня. Это не взгляд. Это допрос. Так рассматривают сообщника преступления, последнего свидетеля, которого нужно сломать.

– У вас ещё есть родня? – его голос ровный, деловой. – Интересует в большей степени женщины.

– Нет, – выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

– Подруги?

– Нет.

– Значит, тебе не с кем готовиться к свадьбе.

Я сглатываю комок, отдающий горечью во рту. До этого момента я думала, слово «свадьба» было лишь риторической угрозой, частью игры. Но эти уточняющие вопросы… Они делают кошмар реальным. Сейчас мне четко обозначают границы моей новой жизни, которая вот-вот наступит.

– Вы… действительно хотите на мне жениться? – робко уточняю, заставляя себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. Тёмным, как беззвёздная ночь.

– Я похож на шутника? – уголки его губ ползут вверх, но это не улыбка. Это хищный оскал. Ироничный, леденящий.

– Нет, – шепчу я, опуская глаза. Разглядываю выцветший цветочек на своей дешёвой юбке.

– Собираешь вещи. Самое необходимое на первое время. Утром за тобой приедут и отвезут в другой дом. Там ты будешь жить до свадьбы, – отчеканивает фразы, как пункты инструкции. – Моя невестка поможет с организационными моментами.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Я вздрагиваю всем телом, поднимая на него глаза. Теперь я смотрю на него снизу вверх, и от этого он кажется гигантским, подавляющим. Он пугает меня сейчас сильнее, чем в том номере. Там был зверь, подчинённый инстинкту. Этот – хозяин. И его инстинкт – власть.

– И да, – он бросает через плечо, уже направляясь к выходу. – Все вокруг будут думать, что ты в меня влюбилась по самые уши. Ясно?

– Да, – выдыхаю беззвучно, одним движением губ отвечая. Ему и этого достаточно.

Его взгляд на долю секунды скользит по Ратмиру, всё ещё корчащемуся на полу. В нем одно презрение. Потом он разворачивается и уходит. Дверь не закрывается с грохотом, но щелчок подобен выстрелу. Тишина, которая возникает следом, давит на уши, на грудь. И в этой тишине появляется новое, необузданное острое желание, как лезвие. Собрать вещи и уехать. Да. Но не в тот «другой дом», что он назначил. Уехать. Далеко. Туда, где нет ни его ледяного взгляда, ни Ратмира, ни этого запаха страха и унижения. Просто исчезнуть.