Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

9 глава

Меня привозят в дом. Контраст оглушает. После сырого мрака подвала и вида синяков брата– здесь свет, тепло и тишина. Не просто обжито – все выставлено напоказ. Каждая деталь кричит о деньгах и безвкусном, подавляющем внимании: тяжёлые портьеры, глянцевый паркет, холодный блеск хрусталя в люстрах. Это не уют. Это демонстрация. Музей, где экспонат теперь я.

Встречает меня женщина. Не пожилая, но какая-то стёртая, будто её собственная личность растворилась в этих стенах. На голове тёмный платок, завязанный без единой складки. Она не здоровается. Не смотрит в глаза. Просто ждёт, пока я скину грязные кроссовки на мраморной плитке прихожей, и ведёт меня наверх по лестнице. Её шаги беззвучны, мои гулко отдаются, нарушая мёртвую гармонию этого места.

Она открывает дверь, отступает в сторону и растворяется в коридоре, не сказав ни слова. Оставляет меня в комнате.

Первая мысль – проверка границ. Я медленно поворачиваюсь, осматриваюсь. Просторно. Светло. Бежевые стены, позолота на рамах картин. Всё слишком идеально, как в гостиничном номере люкс-категории, который никогда не был чьим-то домом. Моя собственная ванная комната сверкает чистотой. Полотенца сложены пирамидкой. Мыло в футляре.

Тюрьма. Симпатичная, стерильная, дорогая. Но тюрьма. Я это чувствую кожей.

Подхожу к окну. Вид действительно милый: ухоженный сад, подстриженные кусты, скамейка. И высоченный забор, увитый плющом, но от этого не менее глухой. За ним только верхушки чужих деревьев. Ни улицы, ни соседей, ни звуков жизни. Красивая картинка в рамке, за которой нет мира.

Вздыхаю. Звук странно громкий в этой тишине. Возможно, в этом доме мне придется жить с ним. Эта мысль заставляет сердце сжаться. Но, осматривая комнату, я не нахожу ни намёка на мужчину. Ни одного галстука, пары ботинок, запаха сигарет или парфюма. У него, должно быть, своя комната. Где-то в другом крыле. Отдельно.

Облегчение, которое накатывает, такое острое, что от него слабеют колени. У меня будет угол. Крепость. Пусть и с этими стенами и замком с обратной стороны двери. Достаточно того, что наши пути будут пересекаться в общих пространствах этого мавзолея. Я смогу здесь отсиживаться, переживать свои эмоции.

Но облегчение тут же сменяется леденящей догадкой. Он всё продумал. Даже это. Даже мою потребность в укрытии. Он дал мне клетку, в которую мне самой захочется забиться. И эта мысль, что даже моё желание спрятаться было предугадано и включено в его расчёт – страшнее любого крика или угрозы в подвале. Здесь тихо. И от этой тишины, пронизанной его волей, хочется кричать.

Гоню от себя дурные мысли. Насильно запихиваю их в темный угол сознания и придавливаю тяжёлым камнем усталости. Иду в ванную. Движения механические, как у заведённой куклы.

Снимаю одежду. Джинсы, футболка, ветровка – всё пахнет страхом, пылью дороги и потом паники. Скидываю их в кучу на кафельный пол, будто сбрасываю с себя шкуру той Амины, что бежала. Она мне больше не нужна. Та Амина проиграла.

Встаю под воду. Включаю почти кипяток. Первые струи обжигают кожу, заставляя вздрогнуть, но я не убавляю температуру. Нужно чувствовать боль, другую, чистую боль, чтобы заглушить ту, что сидит глубоко внутри. Горячие потоки смывают грязь с кожи, но не могут пробиться сквозь онемение. Я выдавливаю шампунь из безликого флакона – здесь всё безликое, ненужное, чужое. Пена густая, белая, без запаха. Она заливает глаза, уши, нос. На мгновение мир исчезает, остаётся только шипение воды и эта слепая, мыльная пустота. Потом гель для душа. Я тру кожу мочалкой до красноты, до лёгкой боли, пытаясь стереть с себя память о прикосновениях, о взглядах, о хрипе брата в подвале.

Выйдя из душа, я стою в облаке пара. Воздух влажный, тяжёлый, им трудно дышать. Заворачиваюсь в огромное, до пят, белое полотенце. Оно впитывает воду, становясь неподъёмным саваном. Подхожу к зеркалу, затянутому пеленой конденсата. Провожу ладонью по стеклу, очищая овал. И встречаю взгляд.

На меня смотрит незнакомая девушка. Её глаза слишком большие, цвета тёмного мёда, карамели, наполненные испугом. В них нет мысли. Нет страха, который был ещё час назад. Нет даже отчаяния. Только плоская, зеркальная пустота. Я смотрю в них и не нахожу там себя. Каштановые волосы, тёмные от воды, липкими прядями обрамляют это чужое лицо. Кожа бледная, почти прозрачная, будто её только что вылепили и забыли добавить жизни.

Я выгорела. Из меня вытряхнули все эмоции, как пепел из пепельницы. Осталась только оболочка, которая дышит, моргает и понимает, что ей нужно спать. Не для отдыха. Для перезагрузки. Чтобы эта оболочка могла снова начать притворяться человеком, думать, анализировать новые правила игры в этой золотой клетке.

Но даже в этой пустоте, в глубине этих карамельных глаз, прячется крошечная, неистребимая искра. Не надежды. Нет. Наблюдения. Она фиксирует бледность, усталость, отчуждённость. Она уже начинает работу. Та Амина, что бежала, возможно, умерла. Но та, что осталась смотреть из зеркала... она ещё не решила, кем ей быть.

Полотенце оставляю в ванной, тяжёлое и влажное, как сброшенная кожа. Сама кутаюсь в халат – чужой, слишком большой, пахнущий чужим стиральным порошком. Залезаю под одеяло. Тяжесть век невыносима. Только прикрываю глаза, и меня накрывает волной не сна, а полного, беспамятного отключения. Без снов, без мыслей, просто провал в тёмную, плотную вату небытия. Я слишком вымотана. А сильной нужно быть всегда. Иначе с человеком, который видит в тебе насекомое, можно не жить – можно только медленно сходить с ума, и я чувствую, как нервы натянуты до предела.

Просыпаюсь от ощущения. Резкого, животного. В комнате кто-то есть. Я не открываю глаза. Веки будто свинцовые, но внутри всё замирает, обостряется. Прислушиваюсь сквозь стук собственного сердца. Тишина. И в ней чужой ритм. Ровный, размеренный звук. Дыхание. Не моё. Кто-то дышит здесь, рядом. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони. Сама начинаю дышать нарочито медленно и глубоко, подстраиваясь под этот чужой ритм, пытаясь слиться с ним, стать невидимой.

– Можешь не притворяться, что спишь.

Голос. Спокойный, ровный, без интонации. Он режет тишину, как лезвие. Мои глаза сами распахиваются.

Эрен сидит в кресле напротив кровати. Пиджак брошен на спинку. Он в белой рубашке, рукава закатаны. Закинул ногу на ногу, в руках у него папка. Он читает. Указательный палец медленно водит по виску, будто обдумывая строки. Он выглядит так, словно сидит в своём кабинете в два часа ночи, а не в спальне спящей девушки.

– Что вы тут делаете? – хриплым шепотом спрашиваю, будто я и правда только что проснулась. Я машинально поправляю халат, затягиваю пояс, хотя ткань и так прикрывает меня с головы до пят. Защитный жест.

Эрен поднимает на меня глаза. В них нет ни любопытства, ни злорадства, ни страсти. Пустота. Больше наблюдение. Он усмехается одним уголком рта. Это не улыбка. Это реакция на мою наивность.

– Сижу.

Его ответ, такой простой, такой очевидный, сбивает меня с толку. Он вышибает почву из-под ног. Я ждала угрозы, объяснений, приказа. А он просто... сидит. Нарушает все возможные границы с убийственной простотой.

Во мне поднимается странная, муторная волна. Неприязнь. Страх. И что-то ещё... смущение? Нет, не то. Ощущение, что я экспонат под стеклом, а он учёный, который фиксирует мою реакцию на стресс. Это унизительно до дрожи. Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди в ещё более плотный барьер и отползаю к изголовью, к самой стене. Я создаю дистанцию в сантиметрах там, где он уже уничтожил её своим присутствием.

Моя паника его забавляет. Он это не скрывает. Лёгкая искорка – не тепла, а интереса мелькает в его пустых глазах. Он откладывает папку в сторону. Медленно, не спеша, опускает ногу. И затем подаётся вперёд, в мою сторону. Он не встаёт. Он просто наклоняется, сокращая и без того крошечное пространство между креслом и кроватью. Его движение плавное, неугрожающее и от этого в тысячу раз более пугающее.

Он не говорит ни слова. Он просто смотрит. И ждёт. Чего? Моей истерики? Слёз? Мольбы? Он изучает материал. А я чувствую, как под его взглядом я перестаю быть человеком. Я становлюсь проблемой, которую нужно решить. Обстоятельством, которое нужно взять под контроль. И самое страшное, что я чувствую, как где-то в глубине, под страхом и неприязнью, шевелится трепетное, гадливое любопытство к тому, что же он сделает дальше. И от этой мысли мне хочется выть.

– Ты ела? – его вопрос нарушает тишину комнаты, звуча одновременно абсурдно и зловеще. Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не заботу, а оценку моего состояния. – Выглядишь изможденной.

– Нет, не ела, – отвечаю коротко, сжимая край одеяла. Про то, что причина моего вида сидит в метре от меня, молчу. Это и так очевидно.

– Тогда пойдем вниз, что-нибудь приготовим.

Он поднимается, и его тело – большое, заполняющее пространство – потягивается с тихим хрустом позвонков. Звук обыденный, человеческий, но от этого он кажется ещё более чужим. Он бросает на меня прищуренный, изучающий взгляд.

– Готовить умеешь?

Вопрос не про еду. Он про полезность. Про то, выполняю ли я минимальные требования для того, чтобы считаться хоть сколько-нибудь стоящим приобретением. Я молча киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Мы идём вниз по лестнице. Он впереди, его шаги уверенные. Я сзади, в чужом халате, босая, чувствующая холод мрамора ступеней сквозь тонкую ткань. На кухне пахнет чистотой и безлюдьем. Всё блестит, будто ею никогда не пользовались.

– Располагайся, – говорит он, откидываясь на барный стул у острова. Он садится не как гость, а как надзиратель, наблюдатель. Его взгляд пригвождает меня к месту у холодильника. – Покажи, что умеешь.

Открываю холодильник. Он забит продуктами – свежими, дорогими, упакованными. Это не запасы на неделю. Это декорации, демонстрация сытой жизни. Закупленные специально к моему прибытию. От этой мысли по спине бегут мурашки.

Я беру яйца, помидоры, зелень. Действую на автомате, но каждое мое движение, молча контролируют. Разбиваю яйца в миску, звук кажется невероятно громким. Режу помидор и чувствую, как его взгляд следит за каждым движением ножа, оценивая точность, аккуратность, потенциальную угрозу.

Запах жареного масла и яичницы поднимается в воздух. И тут меня накрывает. Слабость от голода, смешанная с адреналиновым похмельем. В глазах темнеет, ноги становятся ватными. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть. Это не драма. Это физиология. Тело требует топлива, а психика на грани. Со стороны доносится его голос, ровный, без тени участия:

– Не падай. Еда почти готова.

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя двигаться. Накладываю яичницу на две тарелки. Простую, даже примитивную. Ставлю одну перед ним, другую – напротив. Сажусь. Но не ем. Жду.

Он не спеша пробует. Его лицо не выражает ничего. Он просто жуёт, глядя на меня поверх тарелки. Этот взгляд напоминает сканер. Он проверяет не вкус еды. Он проверяет меня. На стрессоустойчивость. На покорность. На способность функционировать под давлением.

Я подношу вилку ко рту. Еда кажется безвкусной, комковатой. Я глотаю, потому что надо. Потому что это приказ, замаскированный под бытовую сцену. И с каждым куском я чувствую, как невидимые щупальца его контроля проникают всё глубже. Он уже не просто хозяин моего тела и судьбы. Он владеет мной с ног до головы во всех сферах. И от этой простой, домашней сцены становится так страшно, что хочется разбить тарелку об его каменное, бесстрастное лицо.

– Завтра в девять поедем к невестке.

Его голос ровный и безразличный, как объявление по громкой связи. Он не спрашивает. Он ставит меня перед фактом. Отодвигает пустую тарелку – аккуратно, без звука. Потом встаёт, подходит к холодильнику, достаёт оттуда бутылку с тёмной жидкостью. И уходит. Просто поворачивается и уходит, как будто только что отдал распоряжение служанке.

Моя рука сжимает вилку так, что тонкий металл впивается в ладонь, оставляя на коже красные, болезненные полосы. Кровь стучит в висках яростным, глухим молотом. Перед глазами всплывает картинка, яркая, как вспышка: я вскакиваю. Один прыжок. И я вонзаю эти четыре острых зубца ему в шею, в то место под челюстью, где пульсирует сонная артерия. Я чувствую, как сталь разрывает кожу, мышечную ткань, как хрящ трахеи хрустит под давлением. Я вижу, как его бесстрастные глаза впервые наполняются не удивлением даже, а непониманием системы, давшей сбой. А потом – пустота.

Мне совершенно плевать, что потом посадят.

Мысль проносится раскалённой лавой, сжигая страх, инстинкт самосохранения. Какая разница? Какая, к черту, разница, в какой тюрьме быть узницей? В этой, золочёной клетке со взглядом-сканером двадцать четыре на семь? Или в бетонной, с решёткой и надзирателями? Разница только в названии. Суть одинаковая. Я уже в тюрьме. Самой изощрённой.

Он уже в дверях. Его спина прямая, широкая, неуязвимая. А я всё ещё сижу. Сжав в руке оружие, которое никогда не подниму. Меня колотит. Не от страха. Это ярость клоколчет, которой некуда деться. Зубы стучат. Колени под столом дёргаются. Я сжимаю челюсти, пытаясь остановить этот стук, но это только усиливает напряжение в висках.

Он исчезает. А я остаюсь. С пустой тарелкой, с вилкой в онемевшей руке и с этой трясучкой – единственным свидетельством того, какой ад творится у меня внутри. Ярость медленно остывает, оставляя после себя горький, металлический привкус полного поражения.

10 глава

– Эрен, ты всерьёз просишь меня потратить выходной на незнакомую девушку? – Рания не сходит со ступенек, будто вросла в порог главного дома. Её поза – живой щит. Скрещенные руки на груди не просто выражают неодобрение, она будто защищает дом, семью от того, что привез.

Её взгляд не просто настороженный. Он диагностирует, как холодный луч хирургического скальпеля. Скользит по моему лицу, вчитываясь в каждую микротрещину в моей маске, на непроницаемое тонированное стекло машины. Там, в салоне, сидит молчаливое доказательство моего безумия или моего нового, непонятного ей плана. Она чует подвох. Не женской интуицией. Звериным, семейным чутьём, которое вырабатывается годами жизни в нашей семье, где каждый жест – ход, а каждая милость – инвестиция.

– Понимаешь, она сирота, – выдавливаю я, заставляя голос звучать чуть выше, чуть мягче, с той притворной, молодёжной неуверенностью, которую так любят в «добрых парнях». На лице – маска, которую я лепил сегодня перед зеркалом вместо того, чтобы бриться: лёгкое смущение, робкая решимость, щепотка идеализма. – У неё совсем никого нет. Ни родни, ни друзей. А я… я очень хочу, чтобы всё было правильно. Честно. Как у людей.

Слова «как у людей» висят в воздухе ядовитым пародийным облаком. В нашем мире «как у людей» – это роскошная свадьба без любви, это брак-сделка, это вот эта чёрная машина и эта карта в кармане пиджака.

Моя рука движется не к портмоне – это было бы слишком вульгарно. Я делаю паузу, позволяя ей увидеть жест, и достаю из внутреннего кармана пиджака тонкий чёрный кардхолдер из матовой кожи. Неброский, но безупречно дорогой. Открываю его. Внутри, на чёрном бархате, лежит одна-единственная карта. Чёрная, матовая, без цифр, без имени. Просто кусочек дорого пластика.

Пальцы Рании, только что плотно сцепленные на локтях, непроизвольно разжимаются. Они замирают в сантиметре от карты. Не трясутся. Просто… замирают. Она знает. Знает, что эта карта открывает не магазины, а счета, доступы, тишину. Она – кардиохирург, она знает цену ресурсам. Знает, что эта карта абонемент в мир без вопросов, и сумма – это цена ее согласия и дальнейшего невмешательства. Своё любопытство и тревогу придется оставить при себе.

– Сирота, говоришь? – прищуривается. – Эрен, ты меня пугаешь, – голос становится тише, но в нём слышится сталь. Она делает шаг, её рука тянется ко мне – старый, сестринский жест, проверка на жар, на бред. Я отшатываюсь с отрепетированной неловкостью, но улыбка, эта дурацкая, влюблённая ухмылка, не сходит с губ. Щёки уже сводит от напряжения.

– Я просто влюбился. Сильно.

– Эти сказки прибереги для посторонних, – отрезает она, и её руки складываются вновь на груди в неприступный бастион. – Месяц назад ты блевал при словах «брак» и «семья». А теперь – невеста из ниоткуда. Дед в курсе этого спектакля?

– Сразу после твоего «да» я иду к нему и всё рассказываю, – говорю с улыбкой, и голос на секунду срывается в искренности. Потому что это правда. И это – самый опасный момент во всей этой авантюре.

Краем глаза, почти против воли, ловлю силуэт за тонированным стеклом. Амина. Неподвижная. Абсолютно послушная, как предмет интерьера, который я приобрёл. За эти дни в золотой клетке, что я ей подарил как тюрьму, она вела себя безупречно. Не в смысле покорности – покорность была бы активным признанием моей власти. Нет. Она вела себя как призрак. Как тень на стене. Как идеально тихая мышь, которая научилась не шуршать даже в полной темноте.

Если бы не лаконичные, выверенные, как сводки с фронта, отчёты домработницы, можно было бы поверить, что её и нет вовсе. Что я собираюсь жениться на воздухе, на концепции, на пустоте.

И в этом… в этом её безупречном, тотальном самоустранении – есть капля чего-то отвратительного. Капля, которая разъедает меня изнутри. Не злости. Не раздражения. Восхищения.

Да, восхищения. Того самого, холодного, аналитического восхищения, которое я испытываю к грамотно выстроенной защите в суде или к ловкому ходу конкурента. Она не рыдает, не бьётся в истерике, не пытается меня подкупить или уговорить. Она не ломается. Она затаилась. Сохранила ядро, спрятала его так глубоко, что даже я, со всей своей проницательностью, не могу понять, что там теперь: отчаяние, ненависть или уже полная пустота.

И я ненавижу это. Ненавижу себя за то, что вынужден это отмечать, за то, что мой взгляд, приученный выискивать слабость, натыкается на эту ледяную, выверенную стойкость и задерживается на ней. Я трачу на неё внимание, ту самую валюту, которую никогда не собирался в неё инвестировать.

Ненавижу её за то, что она заставляет меня это делать. За то, что своим молчанием, своей неподвижностью она ведёт свою, тихую войну на истощение. Войну, в которой мой гром, моя сталь, моя власть – бесполезны против этого всепоглощающего ничто.

Она превратила себя в невидимку. И в этом её гениальный и безумный ход. Потому что как можно контролировать то, чего, кажется, и нет? Как можно сломать то, что уже не оказывает сопротивления? Как можно победить того, кто уже сдался так полностью, что даже не признаёт факта битвы?

Эта мысль заставляет мою челюсть сжаться так, что сводит скулы. Она играет со мной. Играет в самую опасную игру – в игру на моём терпении и на моём же, проклятом, профессиональном интересе к сложным случаям. Она стала для меня делом. Запутанным, молчаливым делом без улик и показаний. И я, чёрт возьми, не могу просто закрыть это дело, потому что ответчик – часть моей жизни. И потому что где-то в глубине, под слоями раздражения, тлеет крошечная, неистребимая искра любопытства. Чем это закончится? Что у неё на уме? Как далеко она сможет зайти в этом самоуничтожении, лишь бы не признать мою власть?

Я отворачиваюсь от машины, давая себе мысленную пощёчину. Этого не должно было быть. Она должна была сломаться. Должна была стать удобной, предсказуемой. А вместо этого она стала загадкой. И я ненавижу загадки, которые не могу решить одним движением руки.

Рания молчит. Её тяжелый взгляд с нотками сомнений мечется между картой и моими глазами. Она прошла с Эмиром через ад, чтобы быть вместе. Семья для неё – священная крепость, и она, как львица, готова рвать за неё глотки. Но она же знает мои методы. Знает, что я не иду на риск без железобетонного плана «Б». В её молчании я читаю не просто капитуляцию. Вижу временное перемирие на условиях тотального последующего контроля с её стороны.

– Ладно, – она вздыхает, и этот звук будто издает не она, а что-то внутри неё. Её пальцы смыкаются на карте, забирая её. – Но только из уважения к Эмиру. И потому что дед всё равно выбьет из тебя правду. И, Эрен… – она прищуривается. – Если это твоя грязная авантюра… ты ответишь головой. Не передо мной. Перед всей семьёй.

Я просто киваю. Улыбка, наконец, сползает с лица, обнажая холодную, выверенную серьёзность. Первый рубеж взят. Ценой чёрной карты и семейного долга.

Теперь нужно идти к деду и разыграть перед ним самый важный спектакль в жизни: историю о внезапной, ослепительной любви прокурора Канаева к тихой дочери покойного Магомеда Алиева. И сделать так, чтобы он никогда, никогда не почуял запаха крови, грязи и страха, исходящего от семьи Берсовых, прилипших к этой истории, как падальщики к тушке.

Рания убегает в дом, я возвращаюсь к машине. Стучу костяшками пальцев по тонированному стеклу. Звук сухой, приказной.

Амина опускает стекло. Её глаза встречаются с моими. Два карамельных озера, как сказали бы в дурацком романе. Только в этих озерах не глубина, а стоячая, мутная вода тоски. Если бы я был тем, кто способен в этом разбираться, возможно, проникся бы. Но этот взгляд пойманного Бемби – с его немым укором и обречённостью – только разъедает меня изнутри. Это слабость. А я слабости терпеть не могу.

– Рания – жена моего старшего брата, – говорю я, отчеканивая слова. Голос тихий, но каждый слог заточен как бритва. – Лишнего при ней не болтай. Веди себя, как и со мной: тише воды, ниже травы. Всё своё внимание сконцентрируй на одном: собери себе приличное приданое. На цены не смотри. Ясно?

– Да, – её голос – беззвучный выдох. Она опускает взгляд, демонстрируя идеальную, отрепетированную покорность. Но я вижу не это. Вижу её руки на коленях. Кулаки. Сжатые так, что костяшки белеют островками на фоне кожи. Она впивается ногтями в свои же ладони. В этом жесте – вся её ненависть, сконцентрированная, кипящая, бессильная. И это… забавляет. Уголок губ непроизвольно дёргается.

– Свадьба не получится тихой и скромной, к моему сожалению, – добавляю, наблюдая за её реакцией.

Она поднимает взгляд. И в нём на секунду вспыхивает что-то… не страх. Понимание. Стратегическое, холодное. Она уже просчитывает, как можно использовать публичностью. Это не просто взгляд. Это молчаливый вызов. Я прищуриваюсь, чувствуя под кожей лёгкий, опасный зуд предчувствия. Эта мышка может укусить.

– Устроишь скандал, – шиплю я, наклоняясь ближе, чтобы мои слова были только для неё, но при этом не теряя на лице ничего не значащей улыбки, – я тебя урою. Вместе с твоим братцем. Понимаешь механизм?

За моей спиной раздаётся цоканье каблуков – Рания возвращается. Мгновение на реакцию. Моя рука тянется и касается щеки Амины. Кожа холодная, почти мраморная. Она вздрагивает под прикосновением, но не отдергивается. Благоразумная. Выдерживает. Её глаза горят, но тело неподвижно. Хорошая девочка.

Я поворачиваюсь к Рании, и выражение лица меняется мгновенно, как по щелчку. Напряжение сменяется тёплой, мягкой улыбкой, полной доверия.

– Я полагаюсь на тебя, Рания.

Прохожу мимо, иду к крыльцу. Не оборачиваюсь. Не смотрю назад. Но спиной отчётливо чувствую её взгляд. Он не просто следит. Он прожигает ткань пиджака, оставляя на коже невидимые метки немой, но абсолютной ненависти. И где-то в глубине, под слоями расчёта и презрения, шевелится что-то острое, почти азартное. Эта игра только началась. И она обещает быть гораздо интереснее, чем я предполагал.