Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

27 глава

Мари написала сообщение о том, где мы встретимся: центральная площадь, у фонтана. У меня в запасе пара часов, и каждый из них я трачу на мучительные раздумья. Наряд. Это не просто одежда. Это броня и пропуск одновременно. Он должен кричать компании Мари «я своя», а семье Эрена – если кто-то мельком увидит – «я просто вышла на прогулку». Невозможная задача.

Я перебираю вещи в шкафу, как преступник, подбирающий отмычку. Платья отпадают сразу. Слишком нарядно, слишком «для него». Джинсы и футболка – слишком вызывающе просто, вызовет вопросы. Останавливаюсь на привычных, дорогих широких льняных брюках цвета слоновой кости и простой, но безупречно скроенной белой рубашке из шёлка. Это нейтрально. Это можно выдать за поход в музей или кафе с книгой. Это моя легенда.

Волосы собираю в небрежный, но продуманный пучок у затылка, оставляя несколько прядей у лица, чтобы смягчить образ, добавить лёгкости. Кладу в небольшой элегантный рюкзак самое необходимое: телефон, пауэрбанк, кошелёк. И прокручиваю в голове план отступления: Если станет невыносимо на базе, если почувствую опасность или просто тошнотворный стыд – вызываю такси и уезжаю. Главное – вернуться до полуночи, как Золушка. Хотя даже мысль о возвращении после одиннадцати заставляет сердце ёкать: за такое могут потребовать развёрнутый отчёт, а я не мастер импровизировать под пристальным взглядом.

К полудню я выхожу из дома. Каждый шаг по гравию отдаётся в висках. За мной наблюдают. Это не паранойя – это знание. Мне кажется, я чувствую на своей спине взгляды, сканирующие мой силуэт, оценивающие скорость шага, угол наклона головы. Они не просто смотрят – они анализируют. «Куда? Зачем? В каком настроении? Не слишком ли уверенно?» Каждый нерв натянут до предела, будто по мне пропускают слабый электрический ток. Я иду, держа спину прямо, но внутри сплошная дрожь.

Испытываю невероятное, почти головокружительное облегчение, когда массивные кованые ворота остаются позади. Даже воздух за пределами стен кажется другим – прохладнее, свободнее. Я делаю первый глубокий вдох, как человек, вынырнувший из-под воды.

До площади добираюсь на автобусе. Забавно, что будучи женой Эрена Канаева я не должна пользоваться общественным транспортом. Однако Мари не в курсе чья я жена и какая семья за моей спиной со стороны мужа, поэтому вполне уместно мне приехать на автобусе.

Я сливаюсь с толпой, чувствуя странное, запретное удовольствие от этой анонимности. Никто не знает, кто я. Никто не ждёт от меня идеальной осанки и взвешенных слов. В кармане брюк я сжимаю телефон, как талисман. Следующая остановка – не просто площадь. Это порог в другую жизнь. Хрупкую, опасную и невероятно манящую. И я уже почти там.

– Амина! – Мари машет рукой, широко улыбаясь. Её заметить невозможно – она излучает энергию, как маленькое солнце. Вокруг неё привычная орбита: подруга Роза с розовыми волосами и насмешливым прищуром, и два парня – Кемаль, у которого взгляд скользит по мне оценивающе, и Леон, более сдержанный, у руля своего подержанного, но брутального джипа. Все улыбаются, кивают, и в их приветствии есть что-то от ритуала принятия в стаю. Меня это и манит, и слегка пугает.

Мы не задерживаемся. Быстро, без лишних слов, садимся в машину. Я на заднем сиденье между Мари и Розой. Дверь захлопывается, отрезая меня от привычного мира.

И тут на меня обрушивается стена звука. Музыка, которую Леон включает сразу, не спросив ни у кого. Не мелодия, а бит, гулкий, нарочито тяжёлый, заполняющий собой всё пространство, давящий на барабанные перепонки. Я улыбаюсь, делая вид, что это круто, что мне весело. Но внутри что-то сжимается. Мне хочется поморщиться, заткнуть уши. Я не привыкла к такому вторжению в личное пространство. Здесь нет тишины, нет пауз. Разговор нужно вести, перекрикивая этот рёв, и это кажется мне дикой, бессмысленной тратой сил.

В салоне пахнет сигаретным дымом, парфюмом Розы и чем-то ещё, сладковатым и резким. Леон достаёт из бардачка плоскую бутылку с золотистой жидкостью, отпивает и передаёт Кемалю. Тот – Мари. Все пьют легко, без церемоний, как будто потягивают воду. Это их ритуал, их норма.

– Держи, – Мари протягивает мне холодную банку с ярким, кислотным дизайном.

Что внутри – газировка с чем-то крепким? Я не знаю. Беру из вежливости, с благодарной улыбкой. Банка лежит в моих руках, как граната, с которой я не знаю, как обращаться. Алкоголь – не для меня. Мой организм отвергает его с первой же капли, реагируя тошнотой и мгновенной тяжестью в голове, все признаки как при отравлении. Я лишь делаю вид, что отпиваю, прикасаясь губами к холодному металлу. Слава богу, все слишком заняты собой, своими шутками, перекрикиванием музыки, чтобы следить за мной.

Я сижу, улыбаясь в такт общему смеху, кивая на какие-то реплики, которые едва улавливаю. Внешне – часть этой безбашенной, весёлой компании, вырвавшейся на свободу. Внутри – я чужеродное тело. Мне неуютно в этой какофонии, в этой демонстративной раскованности. Я пытаюсь примерить на себя этот образ – образ человека, которому всё нипочём, который живёт здесь и сейчас. Но он не садится. Топорщится на мне, как не по размеру купленный костюм. Я чувствую себя актрисой на сцене, где не знаю ни роли, ни реплик, а просто повторяю мимику и жесты других, надеясь, что это сойдёт за правду.

Машина мчит прочь от города. И с каждым километром пропасть между моей натянутой улыбкой и внутренней тревогой становится всё глубже.

Мы въезжаем на территорию базы, и грохот, казавшийся в машине оглушительным, превращается в настоящую какофонию звука. Музыка бьёт отовсюду – из колонок на террасе, из открытых окон дома, её ритм вдавливается в землю. Солнце садится, на его фоне видны танцующие люди полураздетые, столы на террасе, заставленные бутылками и стаканами.

Но больше всего меня пугает толпа. Не просто люди, а море незнакомых лиц, тел, смеха. Я замираю на секунду, ступором. Однако Мари, Роза, Леон и Кемаль выпрыгивают из машины с таким видом, будто вернулись в родную стихию. Их встречают криками, хлопками по плечу, объятиями. Ясно: это их мир, где все свои, и я здесь чужая.

Мари, не спрашивая, хватает меня под руку и, как щепку, втягивает в этот бурлящий поток. «Амина, это Саня! Саня, это Амина, с курсов, наша!» – кричит она в ухо какому-то парню с татуировками на шее. «Эй, Витя, смотри, какая чикибамбони приехала! Не твой тип, брось!» – смеётся она другому. Шутки сыпятся, как из рога изобилия, каждая на грани, а то и за гранью приличия. Слова грязные, похабные, но все вокруг хохочут, как будто это единственно возможный язык общения. Моё лицо застывает в вежливой, напряжённой улыбке. Внутри – холодок. Я наблюдаю, как некоторые парочки, не стесняясь никого, сливаются в долгих, откровенных поцелуях, как руки блуждают под одеждой. Возникает стойкое, почти физическое ощущение, что я провалилась в какой-то параллельный мир – содомский пир на пике его разгула.

Жалею ли я, что приехала? Пока не знаю. Но лёгкое, едкое раздражение – да. Оно ползёт под кожей, как мелкая сыпь. Я делаю вид, что мне весело, подпеваю фоновому «уууу!», когда все кричат, киваю в такт. Но я, как дикий зверёк в клетке, все чувства обострены до предела, сканируя угрозы.

И угроза материализуется быстро. Кемаль. Тот самый, чей взгляд в машине был слишком прилипчивым. Он уже изрядно выпил, это видно по слоновьей неуклюжести движений и влажному, концентрированному блеску в глазах. Он находит меня у импровизированной стойки с напитками, куда я сбежала под предлогом «попить воды».

– Аминочка, – его голос сиплый, он стоит слишком близко, и от него пахнет перегаром, потом и чем-то ещё, сладким и тошнотворным. – Чего скучаешь одна? Пей с нами.

Его рука ложится мне на талию – не дружески, а тяжело, властно, пальцы впиваются в бок через тонкую ткань рубашки. Он прижимается ко мне всем корпусом, и я чувствую жар его тела, неприятный и чуждый. Его взгляд ползёт вниз, к вырезу на груди, и задерживается там с откровенной, животной оценкой. Похотливый. Голый. Опасный. Меня отшатывает. Вежливая маска даёт трещину.

– Я… я не пью крепкое, – пытаюсь сказать твёрдо, но голос звучит слабо, теряясь в музыке. Я пытаюсь аккуратно высвободиться, но его хватка лишь усиливается.

– Да ладно, – он хрипло смеётся, и его дыхание обжигает щёку. – Все пьют. Расслабься. Ты же с нами.

Одной рукой он продолжает держать меня, а другой наливает в пластиковый стаканчик что-то тёмное из бутылки – виски, судя по запаху. Сверху плещет колы. Суёт стакан мне в руку.

– Выпей. Станешь нашей по-настоящему.

Я беру стакан, потому что иначе он прольёт его на меня. Лёд бьётся о пластик. Я подношу его к губам, делаю вид, что отпиваю. На самом деле лишь смачиваю губы этой отвратительной, обжигающей сладостью. Меня уже сейчас начинает мутить от одного запаха и от его прикосновений.

Я замираю, зажатая между его телом и стойкой. Внешне – просто девушка со стаканом в руке на шумной вечеринке. Внутри – паника. Чистая, холодная. Это уже не просто неуютно. И я понимаю, что мою наигранную весёлость сейчас могут увидеть во всей красе. Нужно выбираться. Срочно. Но как, не вызвав скандала, не став посмешищем в глазах Мари и её «стаи»? Стакан в моей руке дрожит, и лёд звенит, как тревожный колокольчик, который никто, кроме меня, не слышит.

– Пей, – голос Кемаля хрипит у самого уха. Настойчиво, липко. Его пальцы на моей талии становятся тисками. Я натягиваю губы в подобие улыбки, чувствуя, как она трещит по краям. Сердце колотится где-то в горле, но я подношу стакан ко рту. Глоток. Огонь и патока, противная сладость, которая тут же обжигает горло и оставляет на языке вкус химии и тоски.

– До дна! – его рука накрывает мою, и он уверенно направляет стакан. Я не сопротивляюсь – сопротивление сейчас вызовет только агрессию. Пью, давясь, чувствуя, как едкая жидкость обжигает пищевод, как пустота в голове мгновенно заполняется тяжёлым, ватным туманом.

Стакан пустой. В ушах звенит, и сквозь этот звон пробивается его довольное, хриплое хихиканье. Рука на моей талии поглаживает, становится ещё наглее, горячее, будто хочет прожечь ткань.

– Скоро ты будешь моей, сладкая, – он дышит мне в ухо, и его нос скользит по моей щеке, медленный, влажный, животный жест, от которого по спине бегут ледяные мурашки. Внутри всё сжимается в комок чистого, немого ужаса.

Его окликают. С проклятьем он отрывается от меня, его хватка ослабевает. Я не дышу, пока он не растворяется в толпе. Потом разворачиваюсь и, почти не отдавая себе отчета, пробиваюсь к дому. Ноги ватные, но несут меня сами, унося от этого кошмара.

В доме шум чуть приглушён, но всё равно давит. Я ищу табличку, любой знак. «Туалет». Вхожу, захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Дрожу. Пытаюсь отдышаться, но воздух не идёт. Подхожу к раковине, включаю ледяную воду, плещу себе в лицо. Вода не помогает. Ощущение странное – тело тяжёлое, но внутри что-то вибрирует, как разогретая струна. Голова кружится, но не с похмельной тошнотой, а с какой-то неестественной, химической лёгкостью. В глазах мелькают цветные пятна, звуки извне то приближаются, то отдаляются. Это не просто алкоголь.

Мысль ударяет, холодная и ясная, сквозь нарастающий туман. В том стакане было что-то ещё. То, из-за чего мир теперь плывёт, а сердце бьётся с бешеной, неровной частотой, как загнанное животное. Дежавю. Наверное, именно в таком состоянии был Эрен, когда в его стакан тоже что-то подмешали.

Мне нужно выбраться. Сейчас. Я шатаюсь к двери, но рука не слушается, с первого раза не попадаю в ручку. Выхожу в коридор. Он кажется бесконечным, стены сходятся и расходятся. Музыка бьётся где-то слева, нужно идти направо, к выходу. Но ноги сами несут меня в противоположную сторону, вглубь дома, туда, где тише. Мне нужно просто прийти в себя. На минуту. На секунду.

Я натыкаюсь на приоткрытую дверь, вхожу в темноту. Спальня. Пустая. Или нет? В полумраке ничего не разобрать. Я прислоняюсь к стене, пытаюсь устоять на ногах, но они подкашиваются. Сажусь на край кровати, потом просто падаю на неё, лицом в прохладное, чужое покрывало.

Мир качается, как на волнах. Мысли рвутся, обрываются. Смех снаружи звучит приглушённо, как из-под воды. Во рту сухо и горько. Такси. Нужно вызвать такси. Я с трудом нащупываю в рюкзаке телефон. Экран светится слишком ярко, буквы пляшут. Я пытаюсь открыть приложение, но пальцы скользят, не попадают по иконкам. В голове гудит, и этот гул нарастает, заглушая всё. Веки наливаются свинцом. Я просто… прикрою глаза. На секунду. Чтобы мир перестал вращаться. Чтобы собраться с мыслями…

Темнота накатывает мягко, но неумолимо, как тёплая, тяжёлая волна. Сознание гаснет, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Последнее, что я чувствую, – это странная, неестественная жара, разливающаяся по телу, и далёкий, искажённый чей-то смех.

28 глава

Командировка выдалась муторной. Нудной и скучной. Есть такие дела – неинтересные, но необходимые, как бумажная волокита. К счастью, местные прокуроры оказались адекватными, без глупой ревности к гостю из центрального областного города. Решили всё быстро, почти по-дружески. Все остались довольны.

Я за рулём. Окна опущены, но вечерний воздух всё равно спёртый. Достаю из пиджака, лежащего на пассажирском сиденье, пачку сигарет. Одну достаю зубами, прикуриваю, щёлкая зажигалкой с резким, знакомым звуком. Первая затяжка – дым едкий, щекочет горло, но мозг наконец-то отпускает хоть на миг. Делаю погромче радио. Какая-то старая песня, в которой нет смысла, только ритм.

В голове странный вакуум. С одной стороны, полная, усталая пустота после дел. С другой – бессмысленная, назойливая карусель мыслей вокруг Амины. Вернее, вокруг её странного поступка.

Я не стал спрашивать, зачем она перевела те деньги. Зачем? Я сразу это выяснил сам. Получатель – Мари Кохачева. Сначала – просто имя. Потом, когда копнул глубже – портрет. Студентка. Амбициозная. Хваткая. Из тех, кто прирождённый лидер малых групп – умеет собрать вокруг себя стайку, задать тон, быть в центре. Но в её резюме, если читать между строк, проступает другой почерк. Она из той породы, что видит в людях не друзей, а инструменты. Полезные связи, временные союзники, источники ресурсов. Психология потребителя, завёрнутая в обёртку харизмы.

Амина перевела деньги именно ей. Не близкой подруге, не родственнику. Той, кто в их микромире на курсах задаёт моду. Всё сразу стало кристально ясно. Это не помощь в беде. Это плата. Плата за входной билет. За внимание. За возможность быть рядом с теми, кто кажется Амине сильными и смелыми.

Дура. Наивная, отчаянная дура.

Я делаю глубокую затяжку, выпуская дым в раскрытое окно. Денег она назад, конечно, не увидит. Мари Кохачева такие долги не возвращает. Или вернёт копейки, когда сумма уже будет не важна, с таким видом, будто оказывает одолжение. А Амина будет сидеть, и ждать, боясь спросить, унижаясь в своих мыслях.

Почему-то от этой мысли что-то неприятно сжимается в груди. Не жалость. Скорее… досада. Досада на её наивность, которую я же и вижу. Она, как ребёнок, тянется к яркой, но ядовитой игрушке.

И пусть. Пусть сама разбирается. Захотела покрасоваться, поиграть в самостоятельность – будь добра, неси ответственность. Научится на своих ошибках. Или не научится. Это её выбор. Её территория. Я не намерен бегать за ней, подбирая осколки розовых очков из-за её неверных решений. Я дал шанс. Предостерёг. Всё.

Но мысль о том, как она будет ждать эти деньги, как будет нервничать, а потом примет горькую пилюлю осознания, что её использовали.… Эта мысль возвращается, как назойливая мошка. Глупо. Непрофессионально поддаваться таким мыслям.

Я резко докуриваю сигарету, выбрасываю окурок. Прибавляю громкости радио, пытаясь заглушить внутренний шум. Дорога впереди прямая и тёмная. Впереди – дом. И в нём – человек, который сделал глупость и, возможно, уже начинает понимать, какую именно. Моя задача – не спасать её от последствий. Моя задача – наблюдать. И быть готовым, если эта глупость выйдет за рамки безобидного урока и станет настоящей угрозой.

Но пока… пока пусть учится. У всех у нас есть свои дорогие уроки.

До города остается примерно час езды, когда в темноте высвечивается экран мобильного телефона с именем старшего брата. Я напрягаюсь. Звонок не к добру. Нутром чувствую. Нервно облизываю губы, принимаю звонок по громкой связи.

– Ты где? – без предисловий спрашивает Эмир.

– Через час буду дома, – смотрю на навигатор, где он показывает примерное время до конечного пункта.

– Езжай сразу в отделение полиции.

– Что случилось? – неприятное чувство сковывает все внутренности. Я перебираю за долю секунды все возможные варианты причин, почему в ночь должен ехать в полицию.

– Амину арестовали.

Новость обрушивается на меня снежной лавиной. Или мощным цунами. И накрывает с головой, что я теряю способность слышать, дышать и вообще соображать. Амина? Вообще не вяжется никак. Не вяжется ни с одним пазлом её образа. Она не нарушитель. Она та, кто боится лишний раз голос повысить. Она могла попасть в какую-то дурацкую историю по глупости, по наивности, но не настолько… Амина дорогу в неположенном месте не перебежит, не то что серьезно нарушит правила, чтобы ее держали в отделении полиции.

– Хорошо. Еду туда, – сухо отвечаю брату, завершая разговор. Не в моих правилах выяснять подробности на ходу. На месте разберусь. Скорее всего произошло какое-то недоразумение.

Следующие несколько километров – белый шум. Музыка из радио превращается в назойливый гул. Я закуриваю еще одну сигарету, но тут же гашу в пепельнице с такой силой, что пластик трещит. Руки на руле сжимаются до легкой потери чувствительности. В голове нет мыслей. Есть только одна задача: добраться. Увидеть. Разобраться.

Парковка перед отделением полиции полупустая, будто её специально расчистили. Я паркуюсь прямо перед крыльцом, бросая джип так, что одна шина наезжает на бордюр. Из машины беру только кейс с документами. Резко захлопываю дверь – звук эхом отдаётся в ночной тишине.

Поднимаюсь по ступенькам не шагом, а почти броском. Двери разлетаются передо мной. Внутри – всё то же самое: желтоватый, больничный свет люминесцентных ламп, въевшийся запах дешёвого растворимого кофе, пота, пыли и безнадёги. Вещественное доказательство системного разложения.

Проходя мимо вестибюльного зеркала, ловлю краем глаза своё отражение. Оно пугает даже меня. Губы – тонкая, белая от напряжения черта. Глаза – не глаза, а две узкие щели, из которых смотрит мрак. Лицо – не лицо, а каменная маска с ожесточённой, высеченной резцом ярости в каждой черте. Я не узнаю себя. И в этом есть какая-то дикая, извращённая справедливость.

При моём появлении в кабинете несколько сотрудников вскакивают, будто по команде. Замирают в неловких позах, не зная, что делать. Руки то поднимаются, то опускаются. Я – ходячий конфликт интересов. С одной стороны – родственник задержанной. С другой – прокурор, чей визит в два часа ночи равносилен внезапной проверке всей их хлипкой конструкцией. Меня одновременно можно и нужно остановить – и нельзя даже приближаться.

Я прохожу мимо них, не удостаивая взглядом. Воздух вокруг меня леденеет. Шаги отбивают по линолеуму чёткий, дробный ритм, не оставляющий сомнений в цели. Подхожу к кабинету начальника. Не стучу. Берусь за ручку, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь, и резко открываю дверь.

За столом сидит мужчина в не первой свежести форме. Типичное лицо карьериста, застрявшего на своём посту на годы: усталые мешки под глазами, обвисшие щёки, вечная тень невыспанности. Он вскидывает на меня глаза, и на его лице происходит стремительная метаморфоза: испуг, следом распознавание, потом приторная, подобострастная улыбка. Он вскакивает.

– Эрен Исмаилович! Мы не ждали вас так скоро… – его голос маслянистый, заискивающий, пытающийся сгладить острые углы, которых ещё даже нет.

Этот тон. Этот взгляд. Они действуют на меня, как спичка, брошенная в бензин. Внутри всё уже полыхает– трезвая ярость от абсурда ситуации, холодная паника от незнания, что с ней, и бешеное желание снести всё на своём пути. А эта жалкая попытка юлить, слиться, услужить – это масло, вылитое в этот огонь.

Мне физически хочется рявкнуть. Схватить его за горло и пригвоздить к стене, чтобы он перестал мычать и выложил всё: кто, что, когда, почему. Каждый факт. Каждую улику. Каждую причину, по которой её имя теперь в протоколе. Но я не двигаюсь с места. Только пальцы, сжимающие ручку кейса, белеют до хруста.

– Рассказывайте, – говорю я. Голос не рявкает. Он звучит тихо, низко, но так, будто вырублен из того же гранита, что и моё лицо. В нём нет вопросительной интонации. Это приказ. И в тишине кабинета он звучит громче любого крика. – С начала. Без лирики. Я слушаю.

– Поступил вызов с базы отдыха «Сосны», – начинает он, глядя в бумаги, а не на меня. – Обнаружено тело молодого человека, Кемаля Ибрагимова, двадцать два года. Смерть от колото-резаного ранения в область сонной артерии. На месте задержана ваша… супруга, Амина. Она была найдена в этой же комнате в состоянии, близком к беспамятству. На её одежде и руках – кровь потерпевшего. В руке был зажат предполагаемое орудие убийства, кухонный нож с той же базы.

Каждое слово начальника отделения – не звук, а взрыв. «Колото-резаное ранение. Сонная артерия. Кровь на руках. Нож в руке.» Моё профессиональное чутье мгновенно, с безупречной, бездушной точностью, выстраивает из этих кирпичиков стену. Стену обвинения. Улики железные. Логика убийственная, неумолимая, как закон тяготения.

Но в ту же секунду, в самой глубине, где скрывается всё, что не имеет отношения к закону, что-то разрывается. Горячее, чёрное, слепое. Не может быть. Это не её. Это не её почерк. Не её уровень хаоса. Она та, что не могла разбить чашку, не извинившись. Она та, чья рука дрожала, поднося к моей шее маникюрные ножницы в тот абсурдный, отчаянный день… Убийство? Сонная артерия? Нож? Это какая-то чудовищная, кошмарная насмешка.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и натянутой, как пергамент. Но я уже надеваю маску. Маску прокурора. Лицо становится каменной плитой, бесстрастной и твёрдой. Только крошечная мышца под левым глазом начинает дёргаться, предательская пульсация ярости и шока. Я заставляю её замолчать одним усилием воли.

– Мотивы? – мой голос звучит ровно и сухо. Как будто я спрашиваю о погоде. В нём нет ни капли того, что клокочет у меня внутри.

– Предполагается бытовой конфликт на почве личных неприязненных отношений, – начальник отделения поглаживает папку. – Были свидетели, что он к ней приставал ранее на вечеринке.

«Приставал». Слово не просто режет слух. Оно – раскалённый гвоздь, вбиваемый мне в грудину. В глазах на долю секунды темнеет. Я представляю его. Этого Кемаля. Его руки на ней. Его дыхание. И я понимаю с абсолютной, первобытной ясностью: будь он жив, я бы убил его своими руками. Но этот дикий импульс тут же наталкивается на холодную стену реальности. Это не оправдание в деле об убийстве. Это – возможный мотив. Мотив для нее. Мотив, который они ей пришьют.

– Можно ознакомиться с материалом? – снова звучит мой голос. Он всё ещё послушен. Всё ещё сохраняет ледяное, профессиональное спокойствие.

Мне подают папку. Небольшую, но невыносимо тяжёлую. Я открываю её. Механически скольжу взглядом по протоколу. Фамилии свидетелей. Время. Место. И потом – фотографии.

Первая – место происшествия. Хаос. Пятна. Я почти не вижу.

Вторая – она.

Амина. Сидит на краю кровати, у стены. Не в камере, ещё на месте. Её глаза… Боги. Они огромные, тёмные, но в них нет ничего. Ни страха, ни паники, ни слёз. Только пустота. Полная, абсолютная оторванность от реальности. А на светлой, когда-то безупречной рубашке… чудовищные, растушёванные разводы. Кровь. Её так много, что узор кажется почти абстрактным, пока не понимаешь, что это. Руки лежат на коленях. Руки…

Я резко отвожу взгляд от фотографии. Буквально отшвыриваю её взглядом, как будто она может обжечь. Пытаюсь читать дальше. Объяснения каких-то «свидетелей». Но буквы пляшут, строки сливаются. Мой знаменитый аналитический ум, та самая машина, что разбирала тысячи дел, – отказывает. Захлёбываюсь в странных эмоциях. Вижу только эту фотографию. Эти глаза. Это пятно.

Вместо связной цепочки фактов в голове – рой обрывков. Абсурд. Чудовищный, немыслимый, невозможный абсурд. И сквозь этот рой прорывается одна-единственная, примитивная, всепоглощающая эмоция. Не ярость. Не холод. А ужас. Чистый, леденящий ужас не от того, что она сделала, а от того, во что её втянули. И что я теперь должен с этим делать.

Я закрываю папку. Аккуратно, ровно, будто это бомба с часовым механизмом. Кладу её на стол. Звук кажется оглушительным в тишине кабинета.

Мне нужно её видеть. Сейчас. Не как следователь. Не как прокурор. Чтобы понять. Чтобы найти в её глазах хоть что-то, что вернёт смысл в этот кошмар.

– Теперь, – говорю я, и голос мой, наконец, выдаёт меня – в нём проскальзывает та самая стальная нить, которую уже не скрыть, – я хотел бы видеть задержанную.