Текст книги "Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

21 глава

Палата не похожа на больничную. Скорее, на номер в хорошем, но бездушном отеле: пастельные тона, бесшумный кондиционер, мягкий диван у стены. О больнице напоминают только детали-нарушители: прозрачная трубка капельницы, вползающая в вену на моей руке; стойкий запах дезинфекции – не просто хлорка, а что-то едкое, проникающее в самую глубину ноздрей; приглушённые за дверью шаги и переклички, как эхо из другого мира.

Я смотрю в окно на спокойное небо и пытаюсь не думать. Но мысли, липкие и навязчивые, ползут обратно к сегодняшнему утру. Пытаюсь проанализировать все события дня.

Проснулась от подступающей тошноты. Она преследовала меня уже несколько дней, тупая и фоновная, как шум в ушах. Я списывала её на нервы, на напряжение в семье, на тяжёлый воздух в этом доме. За завтраком ковыряла еду, глотая крошечные кусочки, – главное было не побежать с позором, давясь, в туалет при всех. Потом был сон, долгий и тяжёлый, будто тело пыталось укрыться от самого себя. Проснулась с ощущением полной опустошённости, будто кто-то выкачал из меня всю энергию насосом. Решила спуститься в библиотеку, за книгой, за любым занятием... И потом – пол. Резкая слабость в коленях, мир накренился, поплыл красками, и пол приблизился с пугающей скоростью.

Очнулась здесь. А рядом, на стуле возле кровати, сидела Рания. Лицо её было не встревоженным – оно было вымотанным, почти испуганным. Она взяла мою руку, сжала, её пальцы были холодными. Говорила о том, что я упала, что меня привезли, что всё будет хорошо. Но в её глазах стояла тень, тяжёлая и недобрая. Она что-то не договаривала. Каждое её слово висело в воздухе, окружённое гулким, невысказанным но. Ее молчание пугало, и я до сих пор пытаюсь его себе объяснить.

Слышу, как открывается дверь. Не стук, не скрип – сам факт нарушения границы моего хрупкого, стерильного пространства. Звук отдаётся в висках глухим ударом. Поворачиваю голову. В проёме – Эрен.

Он выглядит здесь абсолютно чуждо, инородным телом, внесенным в эту чистую белую реальность против его воли. От него даже на расстоянии веет не просто напряжением – плотным, почти осязаемым холодом, как от стальной плиты, долго пролежавшей в тени. Каждый его вдох, каждый малейший сдвиг плеча кажется неестественным, слишком контролируемым.

Хочется спрятаться. Не физически – инстинктивно стереться, стать прозрачной, слиться с простынями, лишь бы его взгляд, тяжёлый и сканирующий, не нащупывал на мне живого, уязвимого места. Не оценивал масштаб разрушения, которое он отчасти видит во мне.

Он приближается к кровати. Шаги бесшумны по мягкому полу, но я чувствую их тяжесть в груди. Теперь вижу детали, которые отпечатываются в сознании, как символы неизвестного алфавита: уголки его губ врезаны в кожу жёсткими, нисходящими чертами, будто скульптор высек их резцом, обозначив окончательную и бесповоротную форму – форму неодобрения, скорби или презрения? Непонятно. Челюсть напряжена до предела. Ощущение такое, будто он сдерживает в себе все, что рвется наружу против его воли. Но главное его глаза. В них полное отсутствие каких-либо эмоций. Он словно между собой и миром воздвиг глухую стену, которую невозможно пересечь.

Я пытаюсь прочесть его. Собираю эти знаки – сжатость, молчание, холод, – пытаюсь сложить их в понятную фразу. Но ощущение такое, будто пытаюсь разобрать надпись на доске, сделанную невидимыми чернилами. Я знаю, что там что-то написано. Знаю по неестественной скованности его плеч, по тому, как его пальцы, опущенные вдоль тела, слегка подрагивают, сжимаясь в тщетном порыве. Для меня эти чернила невидимы. Я вижу только чистую, пугающую своей пустотой поверхность, и эта нечитаемость хуже любой ясности. Хуже крика. Потому что в тишине сейчас между нами живёт всё, что не сказано, и всё, что я не могу увидеть.

Эрен не успевает ничего мне сказать, так как в палату шумно заходят врач и медсестра. Я сосредоточенно смотрю на вошедших, краем глаза замечаю, как Эрен пытается встать между мной и вошедшими, однако врач настолько уставший, что видимо ему все равно, кто перед ним.

– Ну что, Амина, – начал он, замирая между мной на кровати и застывшим мужем. – Обследование показало... К сожалению, беременность прервалась. Случился выкидыш.

Произнесенные слова не долетают до меня. Они будто отскакивают как от стены. Выкидыш. Звук этого слова странный, чужой. Я даже не сразу и не понимаю его смысл. Хмурюсь, смотрю на врача, он продолжает что-то мне говорить. Его голос звучит фоном: «...организм сильно истощён, вероятно, стресс, недостаток ресурсов... возможно, именно это стало причиной... нужно время на восстановление...»

Я в этот момент не смотрю на него. Я смотрю на Эрена. Он стоит неподвижно, но в нём скрыто бушует буря, которую держат под контролем. Все его мышцы натянуты, как струны. Челюсть сжата так, что, кажется, хрустнут зубы. Взгляд, который устремляет на врача, наполнен яростью, чистым, неразбавленным желанием стереть этого человека в порошок за его бесстрастные «возможно» и «к сожалению». Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как белеют костяшки. Он готов убить. Но он также видит – я это понимаю по едва заметному сужению его глаз – что этот уставший человек в халате просто шестерёнка в системе. Он не враг. Он – посланник безжалостной реальности. И эту реальность не разорвать голыми руками.

А потом гул в ушах стих, и слова врача обрушиваются на меня всей своей чудовищной тяжестью, как снежная лавина, неожиданно сошедшая с вершины гор.

Беременность.

Выкидыш.

Я... была беременна? И теперь... теперь нет?

Мир в палате «отельного номера» резко возвращается в фокус, но становится острым, как осколок. Каждая деталь впивается в сознание с болезненной чёткостью: завиток штукатурки на потолке, похожий на застывшее страдание; крошечное бурое пятно на бежевой занавеске; трещинка в стакане на тумбочке – тонкая, как волос, и неотвратимая. И на фоне этой гиперреальности – всепоглощающая, чёрная пустота внизу живота. Не боль. Отсутствие. Моё измождённое тело уже знало эту пустоту, но разум только что её осознал, и осознание бьёт, как обух по темени.

Эрен делает шаг вперёд. Он не просто заслоняет собой врача – он заполняет собой всё пространство между мной и этим холодным, констатирующим миром. Его плечи неестественно прямые, будто под его пиджаком спрятана стальная пластина, не позволяющая сгорбиться. Прежде чем он поворачивается к ним спиной, я ловлю в его глазах вспышку. Не ярости уже. Это что-то другое. Глубже, сырее. Неузнаваемая мука, мелькнувшая на секунду и тут же задавленная привычным самоконтролем. Лёгким, но не допускающим возражений кивком он указывает на дверь. Его рука в этом движении резкая, почти отрывистая. Слышу, как те обмениваются уставшими вздохами и, покорно шаркая, покидают палату.

Тишина после них оглушает.

Ком в горле раскалённый, он душит, мешает дышать. Мысль не складывается в целое, разбита на острые осколки. Вчера… жизнь… внутри… сейчас… пусто. Они режут изнутри. Чувствую себя ущербной. Сломанной вещью, которая не выполнила свою единственную функцию – не смогла удержать. Даже ту жизнь, что началась не по любви. Даже её.

Поворачиваю голову к окну. Смотрю на спокойное, безразличное небо. Оно не изменилось. Во всём этом кошмаре – только оно одно осталось прежним. И от этого ещё невыносимее.

Прислушиваюсь к себе. Не к мыслям, а к тому, что под ними. И чувствую, как внутри, на месте той пустоты, начинает разрастаться чёрная дыра. Она втягивает в себя всё: звуки, свет, способность чувствовать что-либо, кроме неё самой. Я падаю в неё. Беспомощно и бесконечно.

Хочется кричать. Крик собирается где-то в груди, клокочет в солнечном сплетении, поднимается… и застревает. Выдыхается тихим, сдавленным стоном. Мне просто тупо, физически, животно больно. И тут происходит нечто, на что у меня не хватает сил даже отреагировать.

Кровать подо мной чуть прогибается. Эрен садится на край. Неловко, будто эта мягкая поверхность для него – незнакомая, нестабильная почва. Его лицо всё так же высечено из гранита, но я вижу, как с усилием сглатывает. Как его пальцы, лежащие на коленях, сначала сжимаются в кулаки, белея в суставах, а потом с силой, почти насильственно разжимаются. Его движения деревянные, лишённые всякой естественной плавности, будто каждое мышце он отдаёт отдельный, трудный приказ.

Он не смотрит на меня. Лицо всё так же напряжено, профиль резок и беспощаден. Но его руки – эти большие, привыкшие к власти и контролю руки – осторожно, почти с нерешительностью, приподнимают меня.

Я обмякаю, как тряпичная кукла. Он не знает, как меня держать. Устраивает меня как-то криво, косо, так что моё плечо упирается ему в грудь, а голова бессильно падает. Его собственное тело при этом остаётся жёстким, неподатливым – он не прижимает меня, а скорее создаёт вокруг меня неустойчивый каркас. И затем… он обнимает меня. Это не объятие. Это жест. Неловкий, неумелый, будто он по инструкции собирает хрупкий механизм, боясь сломать. Одна его рука лежит у меня на спине, другая – чуть выше талии. И через мгновение его ладонь начинает двигаться. Слегка. Жёстко. Он гладит меня по спине, будто оттирая пятно или пытаясь успокоить испуганное животное. Ровными, механическими движениями вверх-вниз. Его дыхание у моего виска ровное, нарочито спокойное, но я чувствую, как бьётся его сердце – глухо, часто и сильно, как будто оно рвётся из его железной клетки.

И в этом деревянном, лишённом всякой нежности прикосновении – вся правда о нём. Человек, закованный в броню собственных принципов и холодного расчёта, совершенно не умеющий проявлять эмпатию. Для которого это простое человеческое утешение – настоящий подвиг, требующий преодоления самого себя.

Ледяная пустота внутри никуда не девается. Она по-прежнему там, огромная и чёрная. Но теперь её край чуть тронут этим неуклюжим теплом. От этой мысли что-то сжимается в груди уже не от одной только боли. Он рядом. Он, виновник и созидатель всего этого ада, не ушёл. Не оставил меня наедине с этим падением в ничто. Он здесь. Чужой. Неприступный. Но здесь.

Мы – чужие. Наши миры разделены пропастью непонимания, боли и расчёта. Но в этой тихой палате, где пахнет смертью надежд, он, сжавшись от собственной неумелости, держит меня. Его тело – это крепость, которую он на мгновение приоткрыл, сам не зная, что делать с тем, кто внутри. И на одно это мгновение – кривое, косое, неловкое – мы не чужие. Мы просто два человека, потерявшие что-то, чего даже не успели назвать. И этого, этого горького, несовершенного «рядом», сейчас достаточно, чтобы не разбиться окончательно.

22 глава

– Амина!

Смутно знакомый голос заставляет меня очнуться от своих невеселых размышлений за последние недели и оглянуться по сторонам. Оборачиваюсь и чувствую, как улыбка трогает мои губы, широкая, неконтролируемая. Через мгновение я ловлю себя на том, что мне этого стоило не делать. Улыбаться человеку, который направляется ко мне. Быстро сжимаю губы, стараюсь выглядеть вежливой и приветливой.

– Умар! – всё же радость прорывается в голосе.

Я делаю шаг навстречу. Когда мы были младше, когда он меня звал, я без раздумий бежала к нему и останавливалась почти вплотную. Тогда никто из нас двоих ничего не думал. Сейчас Умар, несмотря на то что широко улыбается, останавливается, чётко выдерживая дистанцию в полтора метра. Как будто кто-то невидимый нарисовал между нами черту.

– Я думала, ты уже уехал.

– Планы поменялись, – он пожимает плечами, и в его глазах читается лёгкая усталость. – Задержусь. Ты свободна? Есть время на чашку чая? По старой дружбы.

– Да, конечно, – соглашаюсь сразу, на автомате, и тут же внутри что-то сжимается. Зря. Но отказываться теперь – значит признавать, что у меня нет права на чашку чая со старым другом. Значит, показать ему и себе, что я заложница собственной жизни. – Пойдём в кафе, там всегда людно.

Выбранной мной наугад кафе находится через дорогу. Мы идем к нему, между нами та самая приличная дистанция. Вряд ли со стороны, глядя на нас, можно подумать о неприличном. Мы идём, как могут идти бывшие одноклассники, случайно встретившиеся спустя несколько лет после выпуска. Но внутри меня всё звенит от напряжения. Я ловлю себя на том, что украдкой сканирую толпу, ищу знакомые лица охраны, взгляд из-за столика. Паранойя. Но в моём мире она имеет вкус и цвет – вкус металла и цвет его глаз.

В кафе официант находит для нас свободный столик, внутри, как и на веранде полная посадка. Умар заказывает чай, начинает рассказывать о своих делах за границей, смешные истории из детства. Где-то я улыбаюсь, где-то вставляю свои воспоминания, где-то просто киваю. В какой-то момент, смеясь над его шуткой, ловлю на себе его взгляд. От этого взгляда смех застревает где-то в горле, я продолжаю улыбаться, но при этом испытываю некую неловкость.

Он смотрит на меня слишком тепло. Не как на товарища по играм из детства с двумя косичками, не как на замужнюю женщину, вышедшую, по общему мнению, по большой любви. Он смотрит так, словно хотел бы, чтобы я стала его…

Мне становится неловко и стыдно. Я пытаюсь уговорить себя, что придумала этот взгляд, накрутила на ровном месте. Взгляды не караются законом, однако, они меня смущают и беспокоят.

Умар тут вспоминает, как мы бесстыдно нарушали закон, воруя яблоки из соседнего сада, несмотря на то, что нам было по десять лет. Я смеюсь. Было забавно это вспомнить, тогда казалось, что мы совершаем подвиг, а по сути, это настоящее хулиганство.

Смех застывает на губах, превращаясь в окаменевшую гримасу. К нашему столику подходят двое. Мужчины в штатском. Костюмы неброские, но идеально сидят, подчеркивая не моду, а авторитет. На лицах вежливое, непроницаемое внимание. Можно подумать, они спросят, свободен ли стул. Но по их позе, по тому, как они держат руки – свободно, готовыми к движению, – я узнаю в них отражение знакомого до ужаса человека. Это люди закона.

Мир в кафе не замирает, но для меня звуки приглушаются, превращаясь в глухой гул. Я вижу, как Умар замечает их, и его улыбка медленно сползает с лица. Не страх, а настороженное понимание. Он тоже узнаёт этот тип.

– Умар Джангирович? – голос одного из мужчин ровный, без эмоций, как чтение инструкции. Вежливость в нём ледяная и безличная.

– Да, я, – Умар отодвигает стул, чтобы встать. Его движение чуть замедленно, будто он даёт себе секунду оценить ситуацию. – Чем могу помочь?

– Просим пройти с нами. Для выяснения некоторых обстоятельств. Будет лучше, если сделаем это быстро и без лишнего внимания.

Слова «лишнего внимания» – укол прямо в мою паранойю. Мои пальцы сжимают край стола так, что они белеют. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Это происходит из-за меня. Мысль бьёт молотом. Из-за этой встречи. Из-за моей улыбки. Из-за его взгляда.

– Конечно, – говорит Умар, и его взгляд на секунду встречается с моим. В его глазах я читаю не вину, а предостережение и просьбу не вмешиваться. – Амина, извини. Видимо, какое-то недоразумение. Не волнуйся.

Он произносит это громко, для окружающих, для меня, для этих людей. Но его «не волнуйся» звучит как приговор. Он знает, что волноваться стоит. Так просто такие ситуации не возникают.

Один из мужчин делает едва заметный жест рукой – приглашение пройти. Умар кивает, поправляет пиджак с той же спокойной, почти деловой уверенностью, с какой только что рассказывал анекдоты. Но я вижу, как напряглись его плечи.

Они окружают его не плотно, но так, что пути к отступлению нет. И начинают двигаться к выходу. Люди за соседними столиками отводят глаза, углубляются в телефоны или разговоры. Никто не хочет видеть. Никто не хочет быть свидетелем.

Я остаюсь сидеть. Ноги не слушаются, будто приросли к полу. Я смотрю им вслед, и в горле стоит ком, мешающий дышать, кричать, протестовать. Вижу, как на улице их уже ждёт неприметная серая машина с тонированными стёклами. Дверь открывается, Умар, наклонив голову, садится внутрь. Один из мужчин садится рядом, второй – за руль. Машина трогается с места и растворяется в потоке. Просто. Быстро. Бесшумно.

Только теперь я могу пошевелиться. Дрожь начинается глубоко внутри, в солнечном сплетении, и растекается по всему телу мелкими, неконтролируемыми волнами. Я судорожно хватаюсь за сумку, роняю салфетку, не замечая. Мне нужно двигаться. Действовать. Но куда? Зачем?

– С вас, пожалуйста... – тихо говорит подошедший официант, я непонимающе на него смотрю. Выдыхаю и сую ему купюру, даже не глядя на сумму, и выбегаю на улицу. Воздух, ещё минуту назад казавшийся тёплым, теперь обжигает лёгкие холодом. Я ловлю такси почти инстинктивно.

– В прокуратуру, – выдыхаю я, и голос звучит хрипло, чужим.

Всю дорогу смотрю в окно, но не вижу улиц. Перед глазами стоит его взгляд. Тот самый, тёплый, нежный, который может быть адресован только для любимой. И его же лицо, когда его уводили – спокойное, но с тенью усталой покорности человека, который знает систему. И самое страшное, что я начинаю понимать, что Умар, в отличие от меня, знал, что это может произойти. И все равно не побоялся оказаться рядом со мной.

От этого осознания становится тошно и противно. Влияние Эрена в этом городе настолько велико, без его разрешения воздух не смеет шевелиться. Теперь анализируя случившееся, я прихожу к выводу, что случайна встреча на улице первый раз стала поводом для неслучайной встречи сейчас и задержки Умара в городе. Я подставила человека, сама того не желая, при этом с радостью пила чай, вспоминая с ним свое детство.

Теперь мне нужно набраться храбрости и столкнуться лицом к лицу с мужем. И попросить его о милости для человека, который посмотрел на меня слишком тепло. В мире Эрена Канаева это уже достаточное преступление.

Рассчитываюсь с таксистом, почти вываливаюсь на тротуар и бегу к зданию прокуратуры. Его монументальный фасад давит сверху. Люди снуют туда-сюда, погружённые в свои дела, в свою важность. Я чувствую себя невидимкой, призраком, который мечется у подножия чужой крепости. Отчаяние толкает меня к стойке администратора, но взгляд выхватывает знакомый силуэт.

Из кабинета выходит Эрен. Он не один, кивает что-то своему собеседнику, но в его руках – тонкая папка. Её толщина кажется мне мерой вины Умара. Это его дело. В этом я почему-то уверена.

Торопливо, сбиваясь с шага, я направляюсь к нему, но замедляюсь, замираю в нескольких метрах. Жду. Это унизительно ждать, когда он освободится, как просительница. Наконец, собеседник уходит. Эрен поворачивается. Его взгляд скользит по мне – прямой, без вспышки удивления или раздражения. Он чего-то ждет.

Это осознание заставляет подкоситься мои ноги. Но остатки смелости, смешанные с паникой за Умара, толкают меня вперёд. Я шагаю, нарушая все неписанные правила дистанции между нами в публичном месте.

– Эрен… – мой голос срывается, губы сухие. Я нервно облизываю их, чувствуя вкус страха и помады. – Тут произошла чудовищная ошибка. Умар… Он мой друг, мы в детстве жили рядом. Мы просто пили чай. Он ни в чем не виноват! Это… это недоразумение!

Я говорю быстро, сбивчиво, выдавливая из себя оправдания, которые звучат жалко даже в моих ушах. Я умоляю не его как мужа, а его как систему. И система смотрит на меня в ответ.

Молчание Эрена давит сильнее крика. Он не перебивает, не морщится. Он просто изучает. Его взгляд – не личный. Это взгляд следователя, который видит перед собой не жену, а заинтересованное лицо. Он видит мой испуг, мою дрожь, мою эмоциональную реакцию на человека. И в его холодных глазах леденящий ужас для меня.

– Разберёмся.

Два слова. Они встают между нами, как два гранитных блока, замуровывая мои дальнейшие слова. В них нет интонации. Сухие, лишенные эмоций. В них нет ни злости, ни обещания помочь. Он сказал так, как говорит, наверное, всем кто его просит о помощи, о помиловании, о поддержке.

Проходит мимо. Не отталкивает, не одёргивает. Он просто делает шаг в сторону, обходит меня, как обходят неожиданно возникшее на пути неудобство – лужу или упавшую ветку. Его плечо не касается моего. Между нами остается сантиметр пустоты, который холоднее льда.

Я замираю, оглушённая. Слышу, как его неспешные шаги удаляются по коридору. Каждый стук каблуков отдаётся в висках. Смотрю ему в спину, и в голове проносятся немые, истеричные мольбы: «Пожалуйста, пойми, он не виноват, это я, отпусти его, я буду хорошей, я всё буду делать, только отпусти…»

И тут меня накрывает волной леденящего прозрения. Я прислоняюсь спиной к холодной стене, будто ищу опору, и прикрываю глаза. Тьма под веками не приносит облегчения.

Я только что всё испортила.

Я не защитила Умара. Я его подставила. Своей паникой, своей мольбой, своим очевидным, животным страхом за него. Я показала Эрену самую страшную вещь: что у меня есть что-то, точнее кто-то, что может вывести меня из состояния покорного оцепенения. Что заставляет меня забывать о правилах, бежать сюда, умолять.

Теперь судьба Умара – не юридический вопрос. Это вопрос власти. Вопрос того, захочет ли Эрен использовать эту новую кнопку для управления мной. Захочет ли он проверить её на прочность. Слова «разберёмся» наполняются новым, чудовищным смыслом. Это не про закон. Это про то, как он разберётся с этой новой информацией. Со мной. С Умаром.

Я открываю глаза. Коридор пуст. От Эрена не осталось и следа. Но его присутствие, его решение, его холодный анализ висят в воздухе, тяжелее свинца. Я сделала Умара пешкой в нашей игре. И теперь мне остаётся только ждать, какой ход сделает мой муж. И понимать, что своей искренностью я, возможно, подписала другу приговор хуже любого формального обвинения.