Текст книги "Благую весть принёс я вам (СИ)"

Автор книги: Вадим Волобуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Лежавшая рядом подруга – широколицая, конопатая – сонно почмокав пухлыми губами, перевернулась на левый бок, спиной к Жару. Косторез осторожно вылез из-под разноцветного стёганого покрывала, набитого пухом неведомой южной птицы, одел связку на шею. Из головы не выходили мысли о гостях из далёких земель. Странные люди (да и люди ли?): зарятся на доступное, а от редкостей воротят нос. Не нужны им ни реликвии, ни книги древних, подавай только пушнину да рыбий зуб. Ну как таких понять?

Отодвинув расшитый зелёными нитями матерчатый полог (обменял гололицему гостю на четыре пятка соболиных шкурок и двух лошадей), Жар бросил взгляд на дочерей, спавших у противоположной стены. Старшая сопела, подложив ладони под щёку, подтянув к животу коленки. Покрывало её наполовину сползло, обнажив оттопыренный зад в нательнике из выделанной кожи. Младшая – коренастая, пышнокудрая – лежала на спине, натянув покрывало до самых глаз: боялась ночных демонов, о которых ей прожужжали уши подруги в женском жилище. Жар поглядел на их плосконосые, скуластые лица, и опять вспомнил старые сплетни про Рдяницу. Сознание – в который уже раз – опалило ужасным вопросом: "Неужто правда?". Но тут же пришла другая мысль, ершистая: "Правда или нет – всё одно. Мои дочери – были и будут".

Жар пригнулся, обошёл трубу дымохода, бросил взгляд на плоское бронзовое блюдо с причудливой чеканкой по краям, что висело на перекладине рядом с мешками для молока. В литом днище отразилось его лицо – тонкое, безволосое, с жидкой бородёнкой и крупным носом: лицо полуурода.

Жар закусил губу, рассматривая себя, почесал лоб. Урод и есть. Отвратительный гололицый урод.

В памяти всплыло:

"Эй, гололицый, нос не застуди!"

"Волосья-то мамка повыдергала?"

"Рыба, зачем на сушу вылез? Прыгай в прорубь"

С младых ногтей его изводили этим. Он злился, набухал яростью, но ответить не мог – не хватало отваги. Только огрызался и убегал, рыдая от бессилия.

Урод – он и есть урод. Намертво приросло, не отодрать.

Но ведь он – не урод! В нём нет ничего уродливого. Другие вон и кривые, и косые, а ничего, живут себе. Один лишь он был как изгой. Досадно и больно.

Жар опять посмотрел на своё отражение. Ну и что? Теперь-то у него есть всё: и жена, и дети, и почёт.

Отчего же так скверно на душе?

Глупо, глупо. Лучший косторез тайги – а живёт воспоминаниями о детских обидах.

В жилище стоял крепкий запах навоза и вонючей прелости, источаемый двумя маленькими жеребятами и телёнком-породком. Они лежали на усыпанных мелкой стружкой и сеном оленьих шкурах возле входа, пихались, пуская слюни во сне. Там же, поджав ноги, пригрелся на полу слуга – косматый прыщавый парень с вытекшим правым глазом. Трещали поленья в очаге, сквозь дым проглядывали висевшие на стене лисьи капканы, рыжела старая ржавая подкова, переливались инкрустированные самоцветами серебряные ножны.

Жар подумал, не разбудить ли слугу, но решил – не стоит. Ещё начнёт греметь посудой, шуршать сеном, топать, а Косторезу хотелось побыть в тишине.

Он умылся из кадки с водой, потом взял с полки бело-синюю эмалированную чашку с рисунком в виде безрогих гривастых оленей, окружённых цветами. Чашку привезли издалека, с той стороны Небесных гор, с берегов Солёной воды, где Огонь выглядывает из-за облаков. Так говорили. Правда или нет – кто знает? Чашки шли нарасхват – за каждую выкладывали до пяти лошадей или до пяти пятков горностаевых шкур.

Жар налил из кувшина молока, подсел к очагу, начал пить, размышляя.

Где же достать киноварь?

Её привозили гости – лукавые и необязательные люди. Привозили с юга, переправляли с того берега большой воды. Жар давно предлагал вождю отправить туда отряд, разведать пути. Проканителились, забыли, а теперь вот сиди и жди, когда охотники вернутся. Хорошо, что есть пушнина и рыбий зуб – будет чем меняться с гостями.

Он вздохнул, отставил пустую кружку и, надев меховик, вышел на мороз.

По правую руку от Косторезовой избы тянулись шатры гостей: красные, жёлтые, синие. Слева торчали срубы общинников: приземистые, пузатые, словно бабы на сносях. Вдоль срубов тянулись палки с сушёной рыбой, стояли врытые торцом сани. На краю холма высились кузни, меж которых вилась тропинка к плавильням. Там же, чуть в стороне, чернела слегка присыпанная снегом гора угля.

Головня повернул направо и двинулся вниз по бугристому склону, цепляясь ногами за хваткие кусты скрытого под снегом стланика. У подножия холма, полузанесённая порошей, торчала среди сугробов глыба известняка – словно туша огромного окаменелого тюленя. Глыбу доставили из урочища Белых холмов, тащили много дней, обвязав переплетёнными жилами; измучили лошадей, сами чуть не померли от натуги, но приволокли. Теперь она ждала, пока за неё возьмутся еретики-каменотёсы с того берега большой воды, доставленные исполнительным Осколышем.

Жар подступил к глыбе, обозрел её с возвышения. Всю ночь ворочался, не мог заснуть: воображал, как будет обтёсывать эту громадину, как будет ходить вокруг неё, покрикивая на работников, как будет делать замеры. Ошибка тут недопустима. Всё должно быть выполнено безукоризненно. Сейчас решалась его судьба: оставит он по себе вечную память или уйдёт в небытие.

Он стоял, тихонько дрожа от нетерпения, а небо над ним понемногу светлело, тёмно-серые духи понемногу расцепляли хватку, уползали прочь, и на их месте проступало однообразное бездонное марево – слепое и глухое, как тьма в пещере.

"Лик – самое важное, – думал Жар. – Он будет большим, очень большим. Шеей можно пренебречь... И частью туловища. Пусть. Кому оно нужно, это туловище? У богов как у людей – всё решают глаза".

Община уже просыпалась: полились далёкие разговоры, утробно забулькали вёдра в проруби, загрохотал где-то уголь, сгружаемый в бадью; хрустя снегом, побежали к хлевам весёлые девки, затявкали псы, выпрашивая подачку.

Пора было возвращаться домой.

Косторез развернулся и в задумчивости побрёл вверх по склону, скрипуче вминая в снег ветви стланика. Наверху его уже ждал помощник – беззаботный уроженец Крайних гор, приставленный вождём для совета и пригляда по каменному делу. Звали его Штырь и каменщиком он был отменным – всю жизнь только тем и занимался, что тесал булыжники. Косторезу, честно говоря, этот помощник был как кость в горле: еретик, гнилушка, тьфу. Чем взял? Ворожбой, не иначе. Они, горцы, чародействовать горазды.

Блистая прозрачным самоцветом в левом ухе, помощник сообщил:

– Ноцью возвернулся Луцина с госцями. Киновари нету.

Жар остановился как вкопанный.

– К-как нету? П-почему?

– Грит, видял цёрных пришельцев. Вот и возвернулся.

Мысли поскакали одна быстрее другой. Бешенство охватила Костореза.

– Лоботряс бестолковый. Киновари нет – покрасим кровью. Твоей кровью! А чем ещё?! Ты знаешь? Нет?

Тот пожал плечами, нисколько не устрашённый гневом начальника.

– Где он? – отрывисто спросил Жар.

– Луцина?

– Ну.

Тот коротко подумал, заведя глаза к шершавому небу.

– Спит, должно быць.

– А что привёз? Хотя... ну, это... пошли туда. К обозу. Он его разгрузить не успел ещё?

– Нет.

И они двинулись к обозу.

Над стойбищем уже вовсю возносился деловитый гул, вбиравший в себя ленивое переругивание соседей, степенные разговоры гостей, задорные кличи охотников, звонкий смех ребятни, покрикивания матерей и много чего ещё. Косторез и его помощник шли, вдыхая запах навоза, ядрёного свежего снега, вяленой рыбы и прокопчёных шкур.

– Чего ж мне это... не сказали-то? – спросил Жар, не поднимая головы.

– Хацели... Поздно было. Цемно.

Они пересекли двойной ряд шатров, возле которых, галдя, менялись вещами гости и лесовики, прошли мимо огромной длинной шкурницы, где наставники разъясняли новичкам веру Науки, протопали рядом с воняющими мочой хлевами и двинулись к цепочке волокуш и саней, выстроившихся под южным косогором, в стороне от реки. Ноги так и ехали по утоптанному снегу, рвали переплетения стланика, от мороза слипались ноздри, тяжелели ресницы.

Возле обоза уже толклись чужаки: приподнимали кожаные попоны, разглядывали привезённые вещи, толковали меж собой, усмехаясь и просовывая в сани волосатые лапы. Тут же вертелся и гость – юркий, жилистый, низкорослый. Имя ему было – Чадник. В общине его знала каждая собака – не первую зиму водил сюда обозы с солью и железной рудой, а взамен брал пушнину и рыбий зуб.

Увидев Жара с помощником, закивал им, улыбаясь, крикнул:

– Счастья и благополучия почтенному господину! Как поживает дражайшая супруга? Как здоровье дочек?

Жар поклонился, ответил вежливым приветствием. Гостя он уважал: не раз уже тот подносил ему что-нибудь в подарок. Иногда даже неудобно становилось за такую щедрость, Косторез пытался дать что-то взамен, но Чадник отказывался: "Сейчас ничего не давай, господин. Потом отдашь. Когда следующим разом обернусь". И показывал Косторезу кожаную книгу: дескать, захочешь узнать, сколько чего получил от меня, только спроси.

Жар был не единственным, кого одаривал этот лис. Многие из общинников успели получить от него кто железячку древних, кто горский оберег, кто мех с забродившим молоком. Уж такой был человек – не мог устоять, чтобы не сделать приятное людям.

Зато и своей выгоды не упускал. Если возникала нужда в пушнине или рыбьем зубе, шёл к коневодам. Те не отказывали – гость всё-таки! Давали всё, что просил. А если нечего было дать (жизнь непредсказуема: сегодня пьёшь сливки с ягодами, а завтра жуёшь сыромятные ремни), Чадник шёл к вождю, показывал ему кожаную книгу, слёзно жаловался на разорение. Головня не церемонился с должниками: присылал Лучину, который выгребал у нерадивых собратьев всё ценное: реликвии, меховую одежду, бронзовые блюда, костяные обереги. А если и этого было мало, Чадник вместо подарков обязывал должников работой. И вкалывали! Шли к нему в услужение: кто бил пушного зверя, кто резал панты, кто ухаживал за лошадьми. Гость не требовал лишнего, он лишь хотел получить добром за добро.

Косторез ценил эту дружбу. Ему льстило, что в приятелях у него ходит такой человек. Тем паче, что от него Чадник никогда не требовал взыскания долгов, хотя одаривал знатно.

– Ах, почтенный господин, – промурлыкал тот, подплывая к Косторезу. – Поистине великий день! Господин получил так долго ожидаемое. Жду часа, когда господин украсит своим искусством тайгу.

Странное это было обращение – господин. Прежде так величали только богов. Для коневодов оно звучало в новинку. Но Косторез привык, ведь Чадник называл так всех – от вождя до последнего охотника.

Гость взял Жара под локоть, повёл вдоль обоза.

– Пусть господин не серчает. Я могу доставить господину краску много, много лучше! Клянусь землёй и небом! – Он оглянулся на Штыря, следовавшего позади, промолвил Жару на ухо: – Потолкую с товарищами. Они помогут. А для господина у меня есть подарок. Пусть господин не отказывается. Мне известна твоя скромность, но я хочу выразить тебе своё уважение. Таков наш обычай.

Ну как ему было отказать? Жар покосился на Чадника, поднял бровь в знак внимания. Тот протянул ему четыре маленьких золочёных ложечки, сделанных в виде безногих чудовищ с широкими зубастыми пастями.

– Чудная работа, – зашептал гость, вытянув шею. – Очень, очень ценная вещь на нашем юге. Здоровья уважаемой супруге и красавицам-дочкам!

Он поклонился (обычай чужаков) и почтительно отступил.

Косторез сунул ложечки за пазуху и пошёл вдоль саней, приподнимая попоны.

– Лучина пусть сам... с вождём говорит... умник... – бурчал он помощнику. – Что привёз? Землю, лазурит... бурый уголь. Ха! Зачем уголь?.. Ки-но-варь. Ладно, богиня с ним. Чем хочет – тем раскрасит. А я погляжу... А ещё спать завалился. Мне одному что ли?..

Штырь произнёс, отстранённо глядя вдаль:

– Грят, в палноцных землях, на берегах бальшой вады, где дожди прозрацны как родници, а снех бел как молохо, водицца мох – бурый как волцья шерсть. Валасатые люди делают из няго красную краску...

– Эх, найти бы те земли, – простонал Жар.

Страх донимал, и ходила ходуном челюсть, когда он думал о предстоящей беседе с вождём. Лишь бы пронесло!

Кроме лазурита и чёрного сланца в санях обнаружилась кора – ивовая, ольховая, лиственничная. Из коры тоже получали краску – оранжевую, жёлтую, светло-коричневую. Не было лишь главной – багровой.

Двое чужаков, стоя над волокушей с рыбьим зубом, рассуждали:

– На Великой водзе был, кажись, ага. Там-та лутшый дзуб, белай.

– На Влицей давно пршельцы. Кто туда сунеца?

– Так уж и давно!

– Цай не брешу.

У Жара от этих слов будто когтями по спине прошлись: загорелось всё внутри, заполыхало, и острая боль растеклась по животу, ударила в грудь, пронзила зубы. Воспоминание о первой встрече с пришельцами и поныне язвило душу.

Все они струхнули тогда, едучи к месту обмена – Огонёк, Светозар, Косторез – узрев чёрные как головёшки лица людей на вершине холма. Даже зять Отца Огневика опешил, привстав на полозьях, а уж сынок его вообще чуть не спрыгнул с саней. Изыди! Изыди! Изыди! – твердили они, пока чёрные демоны громовыми палками гнали мимо оленей.

Чудом, истинным чудом спаслись они тогда. Не иначе, попущением Льда сумели уйти от голодных тварей. Но в память накрепко врезался необоримый ужас и трепет от столкновения с тёмной стихией. И страх этот нисколько не притупился за истекшее время. Недаром так задрожало всё тело, когда чужаки произнесли жуткое слово "пришельцы".

Помощник спросил у него:

– Дак цто? Нацинаць работу-та?

– Начинай... хотя погодь. С Лучиной ещё... потолковать.

Он побрёл на вершину холма, а помощник его, жуя сосновую смолу, заговорил со своими единоверцами, что толкались, любопытствуя, возле обоза.

Слева от Жара, в низине, копились люди. Там стоял разноязыкий гомон. Над скоплением голов взвилась пышногривая башка Осколыша. Запрыгнув на торчавший из-под снега валун, он звонко гаркнул:

– Ти-иха! Всем слушать.

Гомон словно градом прибило.

– Тут вам не община, а народ, – продолжал Осколыш. – Тут Отцов нет, ага. Все равны перед Наукой. Каждый! Забудьте, кем были раньше. Нет среди вас ни вождей, ни Отцов – одни лишь охотники да бабы, ага. А кто будет нос задирать, тому мы этот нос отрежем. Так и знайте. Отриньте Огонь и Лёд. Вы – люди Науки, грозной и всеблагой. Вот так!..

Косторез зашагал к своему жилищу. Навстречу бежали девчонки с бадьями, спускались плавильщики, лоснясь закопченными лицами, шагали рыбаки с большими сачками за спиной.

Отчего-то Жару вспомнился старый спор со Сполохом. Тот бурчал, глядя на наплыв чужаков: "Лезут и лезут. Маслом им здесь что ли намазано?". "Чёрные пришельцы их гонят, – равнодушно объяснял Косторез. – Вот и бегут". "Да какие там пришельцы... – возражал Сполох. – Жратва их сюда тянет, земля мне в глаза. У них же по старому живут, с загонами, голодухой маются. А у нас-то – охота, убийство, всё такое. Вот и прут как олени на перекочёвке". Жару было всё равно. Чужаки его не пугали. Они являлись робкие, растерянные, смотрели Артамоновым в рот – как таких ненавидеть? Но теперь, вспоминая нагло ухмыляющуюся рожу Штыря, Жар вдруг остро почуял правоту Сполоха, упокой, богиня, его душу. В самом деле, если таким не дать окорот, скоро от Артамоновых одно воспоминание останется.

Задумавшись, он не заметил, как рядом выросла Зольница, Сполохова мачеха. Кривя щербатый рот, запричитала:

– Заклинаю тебя, Жар, скажи вождю, чтоб вступился за меня. Ведь скотину – и ту не бьют до смерти. А меня за что ж судьба так лупит? Уже и сына отняли, и мужа. Одна я осталась. На кого ещё надеяться, если не на своих? Мы же все – Артамоновы! Ежели друг друга в беде станем бросать, кто нам поможет, а? Уйми ты этого нелюдя, дай ему по зубам. Мочи уже не стало: ходит и зудит, зудит, будто гнус...

– Это... погодь, – проговорил замороченный Косторез. – Ты о ком?

– Да о госте этом, сволочи такой. Опутал меня по рукам и ногам – хоть в прорубь кидайся. Говорит: если отдать нечего, иди в услужение.

Жар устало посмотрел на неё, вздохнул. Значит, опять Чадник.

Бабу было жалко до слёз. И так уж натерпелась, к чему ей это унижение? Но правило есть правило.

– Ты подарки от него это... принимала? Никто... э... не заставлял. Чего теперь... Добром на добро!

Та закрыла лицо драными рукавицами, зашептала:

– Позор-то какой, Жар! Дочь Румянца будет гнуть спину перед гостем. Не срам ли? Заступись за меня, а я перед Огнём за тебя похлопочу. Небось раньше Его увижу, чем ты.

Перед Огнём за него хлопотать было излишним – лучше бы перед Наукой слово замолвила. Но объяснять это несчастной глупой бабе язык не поворачивался. Косторез лишь махнул рукой.

– Ладно, потолкую я. Не боись. Много получила-то?

Баба всплеснула руками.

– Да один раз только и одарил: бусами из сухих ледышек. Я уж и не помню, где они. Ребятня, видать, взяла поиграться, да и потеряла. У нас ведь в женском жилище-то и не сохранишь ничего, мигом отымут, ты ж знаешь...

– Ладно, ладно, поглядим. Не убивайся.

И торопливо зашагал прочь, спеша убежать от её униженных благодарностей. Сполохову мачеху он жалел, иногда и помогал ей кое-чем: то старым меховиком, то треснувшей тарелкой. Но Чадник тоже был ему не чужой – давно уж ластился, задаривал как мог. Разве такого обидишь?

Он шёл, краем уха ловя обрывки разговоров:

– Истекай, счастливец, истекай на полудне...

– Дзвон гжемит, а ничего не стлыхать. И вот думаю – удежить прямиком в тскалу...

– Куролесиць-та замаюца! И всякий неизбежник воспоследует, уж как пиць даць...

– Хо-хо, по рукам, приятель, а там уж как повезёт. Авось судьба-то и помилует...

Дети его уже проснулись. Младшая дочка, стоя возле входа в отороченном яркими лентами песцовом меховике, с открытым ртом слушала сутулого старика, который, опираясь рукавицей на огромный перевернутый котёл для сквашенного молока, вещал ей:

– Ох, жилем соби на велико вода. Велико! От краю до краю – вшистко вода. И родзина мялем, и дитки. Что за час! Хоча и правды не зналем, блондилем во тьма, а еднак! Добро, добро... А потом-то прибыши зъявилиси, да над водо уставили башни желязне. И стала вода чарно. Хоча и велька, а еднак чарно. Ни рыбы, ни звежа... Пить не можна! А для них-то, для прибыши – утешение. Сами чарне, и вода – чарна. Кормит их, ведомо. Ото и отшедлем – на полуначь, до велика вожди... – Увидев Жара, он поднял ладонь: – Счастя и добробыту!

Косторез улыбнулся, ответил как полагалось:

– Счастья и благополучья. Духи да споспешествуют! – Имени старика он не помнил, и потому поспешил крикнуть слуге, копавшемуся под дощатым навесом: – Красняк, вынеси-ка это... чего повкуснее! Давай!

Тот уже бежал, неся в руках деревянное блюдо с серым говяжьим языком и горкой сушёной мелкой рыбёшки.

– Здровя и длугих зим, – желал старик Жару, касаясь пальцами его меховика. – Завжде модлюсе за вас с жоной.

– Молись, старик, молись, – хлопал его по плечу Косторез. – Придёт время – будешь за нас стоять пред Наукой.

Старик свалил угощение в потёртую кожаную суму на боку и закосолапил к соседям, напевая что-то под нос. А Жар с дочерью зашёл в жилище, скинул меховик и брякнулся, вытянув ноги, на нары. После лютого мороза лицо его медленно обретало чувствительность, скулы горели огнём.

Дымница, подруга, вместе со старшей дочкой уже хлопотали возле очага. На завтрак была луковая похлёбка, строганина, масло и кумыс. Ели все вместе: слуга сидел тут же, за общим столом, тряс длинными космами, терзая жёлтыми зубами белое рыбье мясо. Дымница выставила соль в глиняной кружке. Жара сразу перекосило, точно заболел зуб. Процедил:

– Убери.

Та захлопала короткими ресницами.

– Да как же? Вождь велел! Чтобы только с солью. Да и старик говорит: здоровье прибавляется...

Косторез, морщась, пожевал губами.

– Ну... ладно. Но без меня.

Терпеть он не мог этой новинки. От соли у него болел живот, а во рту стоял отвратительный кислый привкус. В недобрый день привезли гости эту приправу, ох в недобрый. На погибель Косторезу и всем Артамоновым.

Как дошла очередь до кумыса, Жар хлопнул себя по лбу.

– Забыл. Подарки же!

Вернулся к меховику, висевшему на крюке, извлёк из подкладки золотые ложечки.

– Вот. От Чадника.

Посыпались птичьи трели охов и ахов, Дымница с младшей дочерью принялись вертеть ложечки в пальцах, любуясь золотыми переливами, а старшая, Искроглазка, держа подарок в вытянутой руке, смотрела на него остановившимся взором и не издавала ни звука. Потом расцепила пальцы, ложечка с глухим стуком упала на пол, а дочь вскочила и начала пятиться к двери, не сводя с подарка одурелого взгляда. Жар сорвался с места, кинулся к дочери, прижал её к себе, та завизжала, отпихивая его, била ладонями по плечам. Младшая сестрёнка тоже заревела, выронила ложку. Мачеха заметалась меж них, точно сова меж разбежавшимися птенцами, а Жар, щуря глаза от ударов, притиснул к себе дочь и приговаривал:

– Тихо, тихо, тихо. Не тревожься.

– Нож, нож, нож, – твердила Искроглазка, скользя шалым взором по избе.

Жар крикнул слуге, перекрывая ревущую в голос младшую дочь:

– Спрячь! Убери!

Тот кинулась поднимать ложечку, сунул её за пазуху, туда же отправил и другую. А дочь бормотала, дрожа как заячий хвост:

– Мама, мама... нож, мама... нож, мама!.. Аааа! Аааа!

Жар гладил её по уложенным волосам, нашёптывал успокоительные слова, а перед глазами вновь вставали жуткие образы мятежа и убийства. Слёзы наворачивались на глаза, когда он думал об этом, и где-то глубоко в душе росла ненависть к тем, кто лишил его дочь разума, а ещё – злость на себя, что так и не отважился расквитаться с ними. Кострец, Сполох – оба они уже были мертвы, но погибли не от его руки, и это вызывало жгучее чувство досады. Вспоминая сейчас, как сидел с ними за одним столом, как толковал о том, о сём, Косторез сгорал от стыда. Но что он мог поделать? Как мог отомстить им? Никак, только тихо ненавидеть и надеяться на божью кару. Та и пришла.

Искроглазка понемногу успокоилась, только красные пятна шли по всему лицу да лихорадочно блестели глаза. Отец бережно усадил её на лавку, стал отпаивать молоком. Красняк деловито убирал со стола. Мачеха сидела с младшей падчерицей, нашёптывала ей что-то на ухо.

"За что мне такое наказание? – думал Жар. – Или я – такой уж грешник, что дети мои должны страдать? Может, сглазил меня кто? Надо бы наведаться к Варенихе, пусть поворожит". И ныло на сердце, когда думал он о будущем своей дочери. Блаженная, кому она нужна? Женихаться никто не хотел, даже за богатое приданое. В женском жилище её тоже не ждали по нелюбви к Косторезу. Да он и сам бы её туда не отдал, даром, что обычай велел. Прикипел к ней душой Жар, как и к младшей своей; несмотря на донимавшие временами подозрения, чувствовал родную кровь. А потому с неизбывной тревогой взирал на грядущее. Не станет его, кто позаботится о дочери? Младшую, даст богиня, успеют выдать замуж, а старшую? Не придётся ли ей, как нынче Сполоховой мачехе, ютиться по углам да просить подаяние? "Надо Варениху задобрить, авось и дочку излечит", – решил он. Дымница вздыхала: "Да выдать её хоть за кого-нибудь, пусть плохонького, лишь бы не осталась одна". Косторез отвечал: "У Лиштуковых что ль жениха искать?". Подруга испуганно махала руками – упаси Наука!

О Лиштуковых ходила дурная молва, будто все они – хилые и больные, жрут разную гадость, совокупляются с животными. Породниться с Лиштуковыми считалось позорным. Потому и жили они где-то на отшибе, прижатые водой к мёртвому месту. А где мёртвое место, там и скверна, известно...

Дверь отворилась, и внутрь в облаке белого морозного пара просунулась голова в колпаке. Косторез узнал воина из охраны Головни.

– Достопочтимый, вождь собирает совет. Тебя ждут.

Косторез молча уставился на пришедшего, весь сжался от испуга. Совет? С чего вдруг?

– Ч-что стряслось? – спросил он, чувствуя, как холод снаружи наполняет жилище, щипая лицо и руки.

– То мне неведомо. Велели только позвать.

– Ладно. Приду.

И дверь захлопнулась.

Возле жилища вождя – высокого, с застеклёнными окнами, с высокой земляной насыпью по окружности – фигурная коновязь. Привязанные к ней кобылы – обе редкостной, вороной масти – кусали сено со скирды, наброшенной на дощатую ограду. Утоптанный снег перед жилищем был испятнан жёлтыми пежинами и замёрзшим навозом. У самой двери переминались с ноги на ногу три озябших воина с копьями в руках и топорами, заткнутыми за кожаные пояса. Посмеивались в белые от инея бороды, тёрли рукавицами индевеющие носы.

Жар подошёл к жилищу и остановился в нерешительности, исподлобья поглядывая на весело скалящихся воинов.

– Вождь там?

– А то ж! – ответили ему. – Поджидает.

– В каком настроении?

– Надысь собаку пнул. А так не буйствует вроде.

Жар заробел. Значит, недоволен чем-то Головня, негодует. Как бы узнать, с чего?

Сзади кто-то с силой хлопнул его по плечу. Он слегка присел, оглянулся – увидел Лучину, и сразу отлегло от сердца.

– Что не входишь-то? – спросил тот, блеснув мелкими зубками.

Зимы мало изменили Лучину: всё такой же маленький, жиденький, разве что щёки слегка раздобрели, да висок опалило багровым пятном ожога – след от схватки с чёрными пришельцами в общине Ильиных.

– Да так... размышляю.

– Тебе-то что трястись? С меня будет спрос. Мне и тревожиться надо.

– Чего ж не тревожишься?

– Тревожусь.

Со двора в жилище бегали слуги, таскали хрустящие мешки с промороженной рыбой, волокли бочки с замёрзшим молоком. Над высоким частоколом, окружавшим двор, торчали заснеженные кроны сосен. Низкое рыхлое небо сугробисто нависало над деревьями, огромным бельмастым глазом всматривалось в суету людишек.

Они стояли и мялись, собираясь с духом. Лучина вдруг сообщил ни с того, ни с сего:

– Есть у меня в отряде один умник. Придумал такую штуку: берёшь полоску кожи, делаешь с одного конца петлю, в другой вкладываешь камень. Раскручиваешь и швыряешь. Если камешком в голову попасть, череп пробить можно. Он на собаке проверил, запустил булыжником ей в жирный бок. Та аж подпрыгнула, да как заскулит – хоть уши затыкай. А уж кровищи! Мы только рты раскрыли. Дельная вещь! Это ж так медведей сшибать... Я ему меховик за старание подарил. А он возьми да вякни: ты, мол, Лучина, замолви за меня словечко перед вождём – век тебе буду благодарен. Ну не подлец ли? Не успел приехать, а уже о почестях мечтает. Дал я ему пинка, обалдую, а сам думаю: сколько их ещё таких, молодых да прытких, в общине обретается? А?

– У меня тоже такой есть, – мрачно промолвил Жар, вспомнив про Штыря. – Бойкий не в меру... высоко метит.

– В узде их надо держать, как лошадей. Распоясаются – не уймёшь. Артамоновы мы или нет?

Косторез поколебался, затем спросил осторожно:

– Правду говорят, ты пришельцев встретил?

Лучина помрачнел. Наморщил узкий лоб, вобрав глаза под брови.

– Истинно так. Сказывают, уже до Белых холмов добрались. Теперь-то хорошего угля долго не увидим.

– Эх... а киноварь? – вырвалось у Жара.

– А что киноварь? Не до неё сейчас. Ладно, пойдём к вождю. Поди заждался.

На входе их задержали: после недолгих препирательств стражники отобрали у Лучины нож.

– Ну и дела, – покачал тот головой. – Что ж, не доверяет он мне?

– Тихо! – перепугался Жар. – Услышит.

Они вошли. В избе, кроме вождя, обнаружились Хворост и Осколыш. Они сидели на лавке в левом ближнем углу, положив локти на изящный круглый стол о трёх ножках, подаренный Головне кем-то из гостей-южан. Слуги, неслышно ступая, хлопотали у стола, раскладывали яства.

Старик в ожидании угощения подобострастно вещал Головне, шевеля сплетёнными пальцами:

– Оно-то так, великий вождь, Отцы – враги народу заклятыя. А только ить можно не нашенских прежних, а ихних, Ледовых, Отцов брать. А вернее будет – не самих даже Отцов, а детей, чтоб грамоте обучены были. Так дело мигом заспорится. Иначе что ж? Гости-та учёт ведут, всё в свои книжечки записывают, а наши-то – в неразумии, великий вождь. Может, обманывают их? Уж ты не гневайся на глупого старика. Я токмо ввиду рвения. Мысля пришла и говорю. На будущие времена-то оно сподручнее, великий вождь.

Головня слушал его, откинувшись спиной к деревянной стене, задумчиво крутя в пальцах висевший на груди кожаном чехольчик с пальцем Искры. На ярко-красном поясе, цокаясь, болтались фигурки серебряного тюленя, медного соболя и железной гагары. Глаза вождя мерцали холодным огнём. Увидев вошедших, он выслушал их нестройное приветствие и сварливо заметил:

– Вижу, не торопитесь. Или отвлёк от важных дел? Так уж звиняйте, что по пустякам тревожу.

Жар от страха онемел, стоял и хлопал глазами, а Лучина через силу произнёс:

– Прости... великий вождь.

Головня смерил их хмурым взглядом. Косторезу сразу вспомнился давешний сон о казни Сполоха, и голос вождя в голове снова прогремел: "Во имя Науки, великой и милосердной, мы отдаём этих людей, да насытится богиня их плотью, да утолит жажду их кровью...". И барабаны: бом-бом-бом, застучали в утробе.

– Ладно, садитесь, – разрешил вождь.

Родичи придирчиво осмотрелись, выискивая места попочётнее. Как назло, оба самых почётных места (по левую руку от вождя) уже были заняты, так что пришлось устроиться подальше, на подоконных нарах. Вошедшие распустили узелки на меховиках, обнажили узорчатые, с цветной бахромой нательники.

Головня хоть и был недоволен, но угощал роскошно: маслом, сливочной болтанкой с брусникой, стерляжьей строганиной, жареными рыбьими потрохами, даже мозгом из оленьих голеней. Сам ел мало, больше пил кумыс и заедал сушёной ягодой.

– Поведай-ка нам, Лучина, каково сходил на полдень.

Лучина, волнуясь, принялся сбивчиво рассказывать о сборе дани с общин, о мене с гостями.

– Встретились с ними на Чёрном берегу. За ладонный кус лазурита хотели с нас содрать два раза по пять пятков горностаев и песцов. Сошлись на четырёх пятках и ещё половине. За киноварь ломили пять раз по пять пятков. Знают, сволочи, чего у нас нет. Я им: "Шиш! Ни Льда не получите". Не сошлись мы, Головня... то есть, великий вождь. Говорят, опасно стало ходить по большой воде, пришельцы шныряют, проходу не дают. Вроде уже и к Большому Камню наведались. В страхе все. Слыхал также, что пришельцы себе у Лиштуковых гнездо свили. Костенковский вождь говорил.

– Ну и что ж, проверил? – хмуро спросил Головня.

Лучина озадаченно воззрился на него, облизнул губы.

– Нет. Да и с чего бы? Вождь-то чай врать не будет. А к Лиштуковым соваться... сам знаешь... – Он поёжился и умолк.

– Ну, ну, давай дальше, – нетерпеливо сказал Головня, отставляя кубок с молоком.

– Пошли берегом, всё лодки пришельцев высматривая. У них-то, ведаешь, лодки большие, ветром гонимые, с надутыми тряпками на столбах... Издали видать. Но не углядели ни одного. Я уж грешным делом на гостей подумал – мол, набивают мошну, хотят на нас поживиться. А тут глядь – эти самые гости и лежат на крутоярах. Немного, пятка не наберётся, а всё же! И железные бруски раскиданы. Только я брать не стал – грех ведь мёртвых обирать! Да и заговорены, может? Стану ещё скверну в стойбище волочь! Правильно, Го... великий вождь? – он искательно заглянул в глаза Головне, но тот молчал, непроницаемый как скала. – Говорю своим: видно, пришельцы вернулись, надо вождю сообщить поскорее. Вот и помчались в обратный путь. Ещё к Федорчукам и Воронцовым заглянули, собрали пушнину, всё как ты велел. И кору тоже... Для краски. Я помню.