Текст книги "Последний шанс"
Автор книги: Вадим Пеунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
Существует множество весьма противоречивых теорий, объясняющих первопричину преступности. Одни утверждают, что нежелание подчиняться «ограничениям личности» – стихийный анархизм – заложено в человеке от природы. К тому же любой закон носит избирательно классовый характер и служит определенным слоям общества.
Другие полагают, что нарушители правопорядка – люди с ненормальной психикой, так сказать, «со сдвигом по фазе».
Следовательно, ими должны заниматься не столько органы правопорядка, сколько медики-психиатры. Когда-нибудь, вот разбогатеет наше общество, медицина расширит свои возможности и появятся больницы для потенциальных грабителей, осквернителей могил, охочих до чужого добра, – для тех, кто обычный труд считает для себя позором и унижением. Только пока еще нет действенного лекарства, чтобы превращать грабителя в чуткого воспитателя детей ясельного возраста. «Антизверин» существует только в мультфильмах про кота Леопольда, который уговаривал обнаглевших мышей: «Ребята, давайте жить дружно». Да и то до поры до времени; доведенный до крайности добряк кот Леопольд вынужден был от слов перейти к крутым мерам.
В народе испокон веку существует пословица: яблоко от яблони падает неподалеку. Генетика расшифровывает это явление, как способность наследовать черты родительского характера. Иными словами: уж коль ты уродился горбатым, то тебя только могила исправит.
Но Ивану Ивановичу ближе другая пословица: какой поп – таков и приход. Нравственность общества живится социальными корнями. И чем глубже они уходят в матерь-землю, тем выше взлелеянные ими побеги. Иногда связи от корней к растениям прослеживаются легко: в неблагополучной семье – дети отщепенцы. Но порою эти связи намного сложнее и не укладываются в стандартную схему: жизнь всегда шире любой схемы.
А некоторые начетчики, считающие себя специалистами в области теоретической криминалистики, пытаются пичкать читателя схоластическими канонами, основанными чуть ли не на постулатах римского права – отделенного от нашего времени социальными революциями и тысячелетиями. Но у каждого общества, у каждого времени и у каждого поколения свои проблемы, решать которые надлежит людям сегодняшнего дня.
Поэтому, может быть, бригада Богдана Лазни – это тот социальный опыт, в котором так остро нуждается человечество именно в наше время, в эпоху научно-технической революции, космических скоростей и ускорения. Вчерашние преступники, считавшие общественно-полезный труд на благо Родины для себя позором, сегодня – передовики производства. Возможно, Петр Пряников и Богдан Лазня нашли панацею от язвы, разъедающей всякое социальное общество с того момента, как появилась частная собственность и страшное слово: «Мое!» Шахта – не дендрарий, в шахту спускаются не на прогулку. Шахтер «рубает», «мантулит», «подхватывается», «грабарит»... Слова почти жаргонные, но уж очень точно передают состояние труда. Героического, но трудного и опасного, увы, до сих пор, несмотря на то, что современный угольный забой начинен сложнейшей техникой, как межзвездный корабль. Отбывают люди срок наказания... Все в жизни случается. Драка в общественном месте... Поножовщина... Кто-то пострадал, может, даже с трагическим исходом... Но отбыл свое виновный, возвращается к нормальной жизни. И если общество не хочет, чтобы он вновь совершил преступление, ему надо создать общечеловеческие условия, не зачислять в изгои, не ставить в искусственное положение всеми отверженного. Прежде всего, его надо трудоустроить, помочь ему наладить нормальный быт. Ребята молодые, здоровые. Путь в шахту им, конечно, не заказан. Труд, само собой, не для хлюпиков, а заработки – вполне: четыреста – пятьсот. А в бригаде Лазни, которая проходит скоростным методом выработки большого сечения, и семьсот рублей не диво, и тысяча...
– Ну что, Богдан Андреевич, осмотрим вашу машину. Что в багажнике, я уже знаю: квадратненькая сумка-сундук из «тяжелого» брезента: сядешь – не продавится; запаска и ведро.
Лазня удивленно глянул на майора милиции, озадачили его слова Орача.
– Ну и ну! – вырвался возглас удивления.
Иван Иванович достал из кармана ключи, отобранные у Лазни. Взвесил на ладони и передал хозяину.
– Не будем дразнить гусей, Богдан Андреевич, поедем-ка к вам в гараж, тем более, что и с ним надо ознакомиться, хотя бы в общих чертах.
Лазня с недоумением глядел на связку ключей, объединенных брелоком. Они тяготили его руку. Он был в растерянности.
– Чего тут непонятного? Пересаживаемся в твою машину. Ты – за рулем, я – рядышком. Сергей – за нами следом. Ну так вперед, Богдан Андреевич.
В глазах бригадира промелькнула благодарность.
Когда они подошли к «Жигулям» бежевого цвета, Иван Иванович сквозь стекло увидел на заднем сидении скатанные в рулон и перевязанные толстым, в палец-мизинец, бумажным шпагатом, поролоновые, отдающие золотистой желтинкой матрасы. Это была первая реальная деталь, подтверждающая рассказ-исповедь Лазни.
У Ивана Ивановича стало на сердце потеплее. Хотя... Если разобраться и предположить, что Лазня и в самом деле не имеет отношения к ограблению «Акации», то выходит, что розыск в лице майора Орача пошел по ложному следу. Это еще более усложнит поиск истинных грабителей.
За что обычно хвалят розыскника? И суток не минуло, а он по горячим следам вышел на преступника...
Правда, поиск ведется не в одном направлении. Иван Иванович, можно сказать, на вспомогательном, главное же начинается от магазина «Акация», а там всем заправляет опытнейший оперативный работник полковник Строкун.
Открывая ключом левую переднюю дверцу, чтобы сесть на место водителя, Лазня из-за плеча взглянув на майора милиции, стоявшего чуть поодаль.
– А... не боитесь, что я – за руль и – айда на все четыре?
– Куда ты дальше Советского Союза денешься? Да и причины перепахивать так свою жизнь, калечить ее, у тебя нет, – спокойно ответил Иван Иванович, мельком глянув еще раз на матрасы, торчавшие из-за стекла салона машины. Он обошел «Жигули». – Открывай, что же ты, хозяин гостеприимный?
Крупногабаритный Лазня медленно, уж очень плотно втиснулся в машину и открыл вторую переднюю дверцу.
Гараж как гараж. Добротный. Здесь все такие, из шлакоблоков, крыша – панельная, ворота, конечно же, сварены из листового металла «десятки». Словом, «броня крепка, и танки наши быстры». В ворота врезана обязательная калиточка. Тоже из металла, которому можно было бы найти применение в машиностроении.
«Где-то все это доставалось! – глянул Иван Иванович вдоль стройного, убегающего вдаль, к шлакоблочному высокому забору ряда гаражей-близнецов, которые отличались друг от друга разве что цветом окраски ворот. – Фондовые материалы: листовой металл, уголок, швеллер... Ни в одном магазине за наличные не купишь. Тем более трубы из нержавейки, их и на шахте нет. А тут – проложен дренаж».
Запирались гаражи тоже однотипно – справа налево, посредине ворота перечеркивались мощной накладкой с винтовым, врезанным в ручку замком. На калитке – пара проушин для висячих замков. Гараж Лазни был заперт всего на один замок. В проушине висела надежная «гирька».
«Спешил Богдан Андреевич, – отметил про себя Иван Иванович. – Но выезжал-то он из гаража, с его слов, по делу обычному, рядовому: заправиться бензинчиком. Нужды в спешке будто бы не было. А гараж толком не закрыт. Может быть, намеревался вскоре вернуться? Но Лазня, судя по всему, мужик хозяйский, если что делает, то добротно, от души».
Богдан Андреевич нащупал рукой выключатель, зажег свет. И они вошли в гараж.
Основательность здесь чувствовалась во всем: яма для осмотра машины, верстак, на нем небольшой токарный станочек и сверлильный (электрическое сверло, вставленное в специальный держак). На длинных, фундаментально вделанных в стену штырях – три новеньких ската.
«И это при современном дефиците на резину».
– Может, я загоню машину в гараж? – осторожно предложил Лазня.
– Загоняй, – согласился Иван Иванович.
Богдана Андреевича в любом случае надо доставлять в угрозыск для более детального допроса, для выяснения всех обстоятельств, упомянутых в его исповеди, а «жигуленок» можно оставить на месте. Ключи – в карман, на замки – пломбу. Чуть позже сюда явится криминалист и попытается снять отпечатки пальцев того бородатого, которого подвозил Лазня, если, конечно, они есть. А пока, при первом беглом осмотре машины, важно не касаться металлических и пластмассовых деталей, способных хранить следы прикосновения рук.
Лазня отошел деликатно к задней стенке гаража, сцепил пальцы в крепкий замок и с напряжением наблюдал за тем, чем занят майор милиции. В раскрытых воротах стоял Сергей.
Иван Иванович заглянул в багажник и увидел там то, что и должен был увидеть. Сундучок из плотного, пропитанного эпоксидной смолой брезента был пуст, если не считать двух пустых бутылок из-под водки, накрытых чем-то вроде скатерти.
– С кем опустошили? – поинтересовался Иван Иванович.
– С кем же? С Петенькой, – сердито ответил Лазня. – Вчера...
– Без помощников управились?
– Товарищ майор, обижаете Петю. На две-то белоголовых ему помощники ни к чему. Нужен всего лишь собеседник, чтобы слушал про его победы на бабьем фронте и нарезал закуску.
Осмотрев багажник, Иван Иванович принялся за салон. Распахнул все четыре дверцы. Приподнял за шпагат матрасы, подержал их на весу и вернул на прежнее место. Заглянул в «бардачок». Там был граненый стакан, технический паспорт на машину, несколько пластмассовых пробок и... еще одна бутылка, в которой осталось граммов сто водки.
– Не та ли, которую сулил бородатый за труды праведные? – с иронией спросил Иван Иванович вдруг вспыхнувшего маковым цветом Лазню.
– Не та, – пробурчал он.
Иван Иванович осторожно вынул пробку, понюхал. Водка.
– А ты, Богдан Андреевич, страдал – нечем было опохмелиться.
– Забыл. Сунул когда-то по пьяному делу в «бардачок» и запамятовал.
Все с таким трудом взлелеянное было к словам Лазни доверие вмиг испарилось. Хлестнула жгучая обида: «А я-то, дурень в ступе, чуть не попался на ро́ссказни».
Он снял резиновый коврик, который обычно стлался под ноги водителя. Под ковриком для удобства – кошма. Приподнял и ее – двумя пальчиками. Под кошмой оказалась газета. Бросилась в глаза дата: «29 апреля», то есть сегодняшняя. Лазня ойкнул и подался было к майору милиции, но тот быстро обернулся, готовый ко всяким неожиданностям. Сделав два шага от стенки гаража к машине, Богдан Андреевич остановился. Сухие, воспаленные глаза смотрели на майора милиции не мигая.
Под газетой были деньги. Пятидесятирублевые купюры. Аккуратно разложены. Много, очень много... На глаз – несколько тысяч.
«Вот и конец легенде...»
– Наличные на закуску, к той белоголовой злодейке с наклейкой! – не удержался Иван Иванович от ядовитой реплики. Не признаваясь даже самому себе, он сейчас праздновал победу.
– Вы что же, товарищ майор, решили, что эти гро́ши – моя тырбанка по мебельному? – Где-то в краешках его сухих губ жила скрытая усмешка. Лазня ударил себя в грудь кулачищем. Со всего размаха. Набатный гул прокатился по гаражу: – Детьми клянусь! Чтоб меня в первый же день удавило в шахте, если брешу, не ваши это деньги! Мои!! Хотел обновить машину, от жены прятал. Тут шесть с половиной, считайте не считайте, как в банке.
– Сергей, наручники, – распорядился Иван Иванович, отходя на всякий случай ближе к воротам, подальше от Лазни. «Ишь, кулачищи-то как сжал! Не кулаки, а молоты!»
Лазня побледнел. А только что был краснее вареного рака. Ушла кровь от лица до последней капли. Губы посинели, как у человека с тяжелым сердечным приступом. В глазах – слезы отчаяния, а за слезами – страх зверя, очутившегося в капкане.
На пороге вырос Сергей. Передал Ивану Ивановичу наручники. Тот, не спуская глаз с Лазни, предугадывая каждое его движение, шагнул к хозяину «Жигулей» бежевого цвета, в которых под резиновым ковриком лежало шесть с половиной тысяч рублей.
Лазня беззвучно, по-мужски плакал. Широкие в запястьях тяжелые руки очутились в наручниках.
– Товарищ майор, не те это деньги, не ваши, – стонал Лазня. – Не грабил я «Мебели». Мне всегда хватало того, что я зарабатывал. Другие это деньги!
– Сережа, понятых! – приказал Иван Иванович.
С поднятыми в наручниках руками Лазня казался еще выше, плечистее, великанистей. Но – уже не опасным, даже если и взбунтуется.
Понятых долго искать не пришлось: два автолюбителя из соседних гаражей.
Деньги пересчитали. Как и сказал Лазня, шесть тысяч пятьсот рублей, сто тридцать купюр по пятьдесят рублей.
– Иметь такие деньги под ногами и польститься на пятерку... Иметь в багажнике водку и ждать, когда какой-нибудь бородач покажет из черной модной сумки горлышко бутылки...
– Товарищ майор, не те это деньги, что вы думаете! Клянусь всем святым, не те!
– Разберемся, Богдан Андреевич. Теперь все будет зависеть от вашей откровенности.
Ивана Ивановича слегка озадачивало то, что Лазня продолжал называть его «товарищем». В подобной ситуации побывавшие в местах заключения невольно переходят на «гражданина начальника», признавая тем самым свое поражение. Богдан Андреевич упорно держался своей версии: «Деньги не те... Другие».
Жестокая истина
Донецк – город рабочий. Просыпается он рано. В 6.00 гудит металлургический завод, оповещая о начале трудового дня. У других заводов в связи с запрещением звуковых сигналов отобрали это право – созывать по утрам люд, напоминая, что пора на работу, а ему, родоначальнику города, оставили. В шесть первый гудок, в семь – второй. Когда-то городишко был невелик, и заводской гудок слышали на всех рабочих окраинах. Теперь он вязнет в чащобе высотных домов. Донецк, как уже говорилось, нынче не уступает по площади Парижу. Есть районы, расстояние между которыми не менее сорока-пятидесяти километров. Туда, конечно же, гудку не дотянуться, не добраться. Однако Донецкий металлургический, как и сто лет назад, вещает миру о начале трудового дня. Впрочем, на шахтах в это время уже идет первый наряд.
Но и ко сну город-рабочий отходит рано.
Иван Иванович привычно взглянул на часы. 21.47. А улицы, освещенные неоновыми, отдающими желтинкой фонарями, почти безлюдны.
Орач чувствовал удовлетворение: дело сделано, кажется, нигде не спасовал. В 18.34 прибыл к Генераловой, в 19.35 уехал от нее. В 19.47 зашел в табельную. В 20.43 сел в бане на лавку рядом с Лазней. В 21.10 они были в гараже, Иван Иванович обнаружил в машине под ковриком деньги, надел на подозреваемого наручники и пригласил понятых. В 21.47 он везет задержанного в управление. В такие минуты начинает затягивать мозги ядовитая паутинка преждевременной самоуспокоенности: «Молодцом, майор Орач». Но в действительности с первого задержанного только начинается настоящая работа. Где остальные соучастники? Кто они? Назовет ли их задержанный или будет изображать из себя святую наивность? Где похищенные ценности?
Иван Иванович подумал о деньгах, обнаруженных в машине Лазни под ковриком. Что-то во всей этой истории его не устраивало, не умещалась она в классический образец: доля за соучастие, выпирала какими-то концами. В чем-то он, опытный розыскник, пока еще не разобрался. И эти чувство душевной неуравновешенности жило в нем этаким маленьким въедливым червячком. Возникает сомнение: «Все ли сделал так, как надо: грамотно, профессионально?»
Если бы ему довелось повторить уходящий день, что бы он переиначил?
Прочь сомнения! Он бы повторил все в той же последовательности.
И все-таки неудовлетворенность терзала душу.
«Всё-всё, – повторил он. – Вот разве что сократил бы время на общие разговоры с Генераловой и Лазней...» Впрочем, и это не пустая трата времени, а сбор объективной информации...
Так почему же в нем растет беспокойство, какое-то недоброе предчувствие? В чем причина?
От переживаний даже под ложечкой подсасывает, будто с голодухи. Хотя и в самом деле с обеда во рту не имел ни крошки. И это неприятное, болезненное ощущение в свою очередь разогревало неудовлетворенность сделанным.
Когда начиналось расследование даже более простого дела, Иван Иванович всегда переживал и сомневался в себе, в своих действиях.
Ну чего бы ему сейчас паниковать? Пришел первый успех: задержан один из... Вот тебе и первая загвоздка: один из... кого? Из соучастников? И да и нет...
Жмется Иван Иванович к плечу задержанного, ощущение человеческого тепла, которое идет от мускулистого, огромного тела Лазни, возвращает его к реальности.
Но вот он вспоминает, как аккуратно, можно даже сказать, любовно были уложены деньги под мягким ковриком из кошмы, и вновь его одолевает тревога. По другую сторону машины, в ногах у пассажира такой прокладки не было. Кошма нейтрализовала ощущение деревянной твердости под ногами от плотно, внахлест уложенной массы купюр. Что же из этого следует? А то, что прокладка из кошмы была положена специально, чтобы прикрывать деньги. Много денег. Выходит, Лазня знал, что ему достанется целое состояние, и заранее готовился к этому – соорудил тайное укрытие. Но когда? Накануне ограбления мебельного или намного раньше? Если раньше, то по какому случаю? Заначка от жены-скупердяйки? Прячет же наш брат-мужик «сэкономленные» от зарплаты троячки и пятерки в самые неожиданные места: и под стельку туфель, и в подпоротый пояс, и в носок ночных тапочек. Ну, а для шести с половиною тысяч нужно вместилище посолиднее.
Лазня клялся и божился, что это «не те» деньги. В ином случае Иван Иванович поверил бы. «Чтоб меня задавило в шахте в первый же день» – такими словами горняк не разбрасывается. Работающий в глухом забое (торит первую трону в девственных недрах, которым сотни миллионов лет) всегда ходит рядом с опасностью. Со смертельной опасностью. И тут вольно или невольно в человеке, даже самом бесшабашном, рождается вера в охраняющую его сверхсилу. Горняк никогда не обругает шахту. Что бы ни случилось, виноват кто-то другой, только не она. Раньше козлом отпущения в трудных случаях был шахтный черт с чисто человеческой фамилией Шубин. (Может, оттого, что ему положено было ходить в овчине мехом наружу, в шубе?) В наше безбожное время забыли о Шубине, словно и не было такого. Но свято место пусто не бывает, теперь виновницей горняцких бед стала мифическая «теща». Выброс газа... «Плюнет» Донбасс – и в одно мгновение забьет выработки мелким угольным крошевом – тысяч десять-двенадцать тонн. Запломбирует, закупорит. Рельсы завяжет морским узлом, шахтную трехтонную вагонетку с породой сплющит в пятак – все это «тещины каверзы». Пласт истончился, вместо угля идет сплошная порода – конечно же, «тещина работа». Плана нет... Голова болит с похмелья... Начальник участка матом не по делу – тоже ее проделки.
Уж очень большую роль в судьбе горняка играют непредсказуемые случайности. Чувство зависимости от неподвластных тебе явлений вызывает инстинктивное опасение. Когда это чувство прорывается наружу, его стесняются, стараются спрятать за напускной бравадой или иронией по отношению к самому себе.
Такое было и в бригаде Лазни. Саня рассказывал отцу. Кажется, даже про самого Богдана Андреевича... Соберет бригадир остатки от шахтерского «тормозка» и отнесет в глухой забой, куда и заглядывать-то по правилам безопасности запрещено. «Тещу подкармливает», – шутили горняки. А Лазня обернется и этак серьезно отвечает: «Не тещу, а мышек... У них одна надежда на меня, зам по быту не привезет им пищевых отходов: к личному поросятнику ближе и дорога натоптанней». По заверению Сани, бригадир умел не только разговаривать с серым народцем подземелья, но и ладить. «Да они меня однажды из завала вывели. Прихватило наглухо. Сижу – коногонку выключил, берегу аккумулятор. Слышу: «пи-пи», и в руку влажной мордочкой тычется. Зажег свет – мышь. Зовет меня за собою: то отбежит, прошуршав хвостиком по угольной крошке (в глухой тиши завала все слышно), то на задние лапки станет столбиком, то опять ко мне вернется и попискивает. Да так жалобно, хоть плачь по самому себе. Поднялся я – и за нею. Она – юрк за стойку, присыпанную породой. «Да там же проход!» – догадался я. И начал разгребать руками крошево».
«Уж так рьяно клялся Лазня шахтой», – не выходило у Ивана Ивановича из головы.
Он попытался воспроизвести в памяти, как были уложены деньги под ковриком. Сто тридцать пятидесятирублевок! Плотной «утрамбованной» россыпью. Допустим, Лазне выделили «пай». Но почему одной купюрой? То, что попало под руку? «Вот твоя доля». Но чтобы определить долю (а в инкассаторской сумке наверняка были купюры самого разного достоинства), надо сосчитать весь куш. Когда было этим заниматься? Судьба отводила участникам ограбления, севшим в машину, считанные мгновения, чтобы уйти от возможного преследования. В такие минуты не любуются добычей, а со страхом и надеждой поглядывают по сторонам: нет ли погони?
Далась Ивану Ивановичу эта загадка!
«По полсотне...» Магазин – не банк. В продовольственном деньги помельче. В мебельном цена посолиднее. «Стенка» попроще – около тысячи. А есть и по три с гаком. За такой покупкой идут, сняв вклад в сберкассе. А там крупную сумму выдают крупными купюрами. Но не одними же пятидесятирублевками во всех сберкассах города!
Феномен. И если бы не «Вечорка» за сегодняшнее число, которая выходит после полудня, Иван Иванович, пожалуй, уверовал бы в слова Лазни: «Не ваши это деньги», то есть не из тех, которые похищены в мебельном магазине. Но Лазня «колдовал» над этими деньгами именно сегодня, где-то после обеда. Если деньги «давние», то почему газета, покрывавшая их, за сегодняшнее число?
«Может быть, не стоило надевать на него наручники?» – мелькнула у Ивана Ивановича жалость при виде удрученного, вконец сломленного Лазни.
Конечно, все было сделано по инструкции. Он, можно сказать, в одиночку задержал человека, подозреваемого в причастности к особо опасному преступлению. Но до того момента, когда наручники захлестнули запястья его могучих рук, Лазня вел себя вполне спокойно. Теперь, когда Богдан Андреевич сидел в машине прижатый к дверце, Ивану Ивановичу показалось, что тогда, в гараже, при виде денег под кошмой (эти чертовы пятидесятирублевки) он поспешил, перестраховался.
Замигал красный глаз рации, и она тугим баском с характерной хрипотцой заядлого курильщика заговорила:
– Двадцать седьмой, двадцать седьмой, вас вызывает на связь десятый.
По идее, Строкун должен был бы еще работать в магазине «Акация». Но что-то его привело в машину, где была рация. И вот он ищет Орача.
– Евгений Павлович, слушаю, – отозвался Иван Иванович, беря из рук Сергея трубку.
Но забыл от волнения нажать кнопку. Строкун его не слышал. Он повторил:
– Двадцать седьмой, двадцать седьмой, вас вызывает на связь десятый!
Иван Иванович нажал кнопку.
– Евгений Павлович, слушаю.
– Ну что у вас там по «Жигулям»? – устало спросил Строкун.
– Владелец сидит рядом. – Орач покосился на притихшего Лазню. В ином случае этих слов было бы достаточно, чтобы Строкун все понял. Но важно было заставить Лазню осознать до конца сложность ситуации, в которой он очутился, возбудить в нем чувство самосохранения, которое бы заставило его быть откровенным.
– Подвозил к мебельному бородатого в спортивной куртке, с черной модной сумкой, – продолжал Иван Иванович «играть» на задержанного. – Тот принес из мебельного два поролоновых матраса, бросил на заднее сидение и вновь вернулся в магазин. Услышав крики: «Ограбили! Милиция!», Лазня Богдан Андреевич умчался и, как сам признался, на скорую руку начал организовывать себе «железное алиби»: спустился в шахту по вентиляционному стволу и тут же, черный от пыли, выехал по людскому. При досмотре у него в машине под ковриком обнаружены шесть с половиной тысяч рублей, накрытые сегодняшней «Вечоркой». Лазня категорически заявил, что это «не те» деньги.
– А что по бородатому? – спросил Строкун.
И Орач, хорошо знавший Евгения Павловича, понял, что тот смертельно устал, а главное, чем-то очень встревожен, иначе, зная, что задержанный в машине рядом с Иваном Ивановичем, не стал бы углублять тему разговора. Орач прижал трубку поплотнее к уху, стараясь сделать все возможное, чтобы задержанный не расслышал слов Строкуна.
– Пока все вокруг да около. Вот едем в...
– Ты, Иван, останешься на хозяйстве, – хрипел голос Евгения Павловича. – Я вылетаю со Смородиным вертолетом в Тельманово. Оттуда позвонили, к сожалению, с большим опозданием: в девятнадцать пятьдесят три дежурный по посту ГАИ попытался задержать «Жигули». Его обстреляли, видимо, из автомата. Машина сбила шлагбаум и ушла в сторону Таганрога. Убита какая-то женщина и тяжело ранен дежурный. Вот такова ситуация, майор Орач, – с прискорбием закончил Строкун. – Так что нужен мне твой бородатый. Если что-то пропишется, найди возможность проинформировать меня.
Рация замолчала. Иван Иванович передал трубку Сергею. Тот принял ее, не ослабляя внимания к дороге. Впрочем, улицы города в это время были почти пустынны. Сергей спешил.
– Не мог мой бородач стрелять в людей! – воскликнул Лазня.
– Почему именно твой не мог стрелять в людей? – поймал Иван Иванович Богдана Андреевича на слове: – Значит, ты его знал?
– Я же сказал; он перехватил меня на переезде. Открыл сумку, поманил поллитровкой. Я скосил глаза. В сумке, кроме бутылки, ничего не было. Откуда у него автомат? И потом Тельманово от нас – сто семьдесят километров. За полтора часа! «Жигуль» – не вертолет, даже если моего бородача и ждала под мебельным какая-то машина. Надо проскочить Донецк и Мариуполь...
Логика в доводах Лазни была. Но за годы работы в розыске Иван Иванович убедился, что порою факты рождаются вопреки всякой логике и здравому смыслу. Ну, не за полтора часа, а за час сорок пять одолеть на «Жигулях» сто семьдесят километров можно. Средняя скорость – около ста. Конечно, водитель при этом должен быть на уровне победителя автопробега Париж – Триполи – Кейптаун.
– Чувствуете, Богдан Андреевич, – предупредил Орач, – обстоятельства складываются отнюдь не в вашу пользу. Вооруженное ограбление магазина в составе банды – раз, нападение, опять-таки вооруженное, на пост ГАИ. Убита женщина и тяжело ранен милиционер при исполнении служебных обязанностей... И помочь вам выпутаться из такой халепы может только полная ваша откровенность.
Лазня неистово потряс руками. Он грозил отсутствующему бородачу.
– Втравил меня в это пакостное дело! Чтоб ты всю жизнь жрал собачье дерьмо! Чтоб ты сдох от холеры в тифозном бараке!
– Не многовато ли болячек для одного человека, Богдан Андреевич? – подивился Иван Иванович его брани.
– Встречу – башку, как курчонку! И по забору размажу!
Гнев Лазни был явно неподдельный.
– Но прежде чем этому бородатому башку, как курчонку... его надо встретить, а встретив, опознать, – подсказывал Иван Иванович тему для продолжения беседы.
– И встречу! И опознаю! – заверил Лазня.
– А мы вам в этом поможем, – поддакнул Иван Иванович. – Только размазывать его башку по забору, пожалуй, не стоит.
Лазня отупело смотрел на милиционера. Он не понял, чего от него хотят, он был одержим своей идеей.
Иван Иванович позвонил в прокуратуру дежурному. Необходимо было произвести обыск. Две точки: квартира и гараж, желательно одновременно, каждая минута на учете.
В бригаду на обыск, кроме прокурора, входят еще следователь и криминалист. А в две бригады... Иван Иванович знал, что на него будут ворчать, дескать, нельзя ли объединить эти объекты: гараж и квартиру. Нет, нельзя, не позволяют обстоятельства. Где-то с автоматом в руках разбойничает бородатый. И не один бородатый, их минимум – трое. И все вооружены. Чтобы выйти на их след, нужны какие-то данные. Идеальный вариант – отпечатки пальцев, набор которых есть в картотеке милиции. Если нет отпечатков, то что-нибудь иное, неординарное, к примеру, портрет, созданный фотороботом на основании описания свидетелями внешности преступника. В этом отношении, по убеждению Ивана Ивановича, Лазня уже «готов». Чтобы помочь ему «дозреть до мысли» быть предельно откровенным, майор Орач позволил ему послушать свой разговор с полковником Строкуном. Богдан Андреевич, кажется, проникся ответственностью.
Машина въехала во двор, за нею бесшумно закрылись массивные ворота. Иван Иванович сказал:
– Вот и прибыли. Давайте снимем наручники.
– Я могу и так существовать, – с обидой пробурчал Лазня. – Живут люди без обеих рук. Вот недавно по телевизору показывали писателя. Что-то с ним в шахте случилось... По плечи руки отхватили хирурги... Так он после этого начал писать книги и стал знаменитым. Может, и я с вашей помощью прославлюсь.
– Прославитесь, Богдан Андреевич, непременно прославитесь, если ваши откровенные показания помогут задержать бородатого. Желательно с этим не затягивать.
– Заде́ржите... К утру, – мстительно пообещал Лазня. Он явно переходил в наступление.
Иван Иванович привел Лазню к себе в кабинет, где сидел и ждал его возвращения старший оперуполномоченный майор Крутояров.
Увидев рослого, ощетинившегося Лазню, майор Крутояров прихлопнул в ладоши и от удовольствия потер их.
– Поздравляю, товарищ майор.
– Рановато праздновать победу, – охладил его Иван Иванович. – Знакомьтесь: Богдан Андреевич Лазня. Он готов помочь нам составить фотопортрет бородача, которого подвез на своих «Жигулях» к мебельному магазину за несколько минут до ограбления. Вам придется заняться этим делом.
Дабы произвести солидное впечатление на Лазню, Крутояров лихо отрапортовал, мол, все ваши указания будут неукоснительно выполнены. Иван Иванович не сомневался, что Олег Савельевич порученное дело сделает с присущей ему дотошностью.
Ночной обыск – занятие не из самых благодарных. Можно было бы явиться всей группой, расшуметься на лестничной площадке, поднять длинным звонком с постели перепуганную женщину, а когда она в тревоге спросит: «Кто там?», властно ответить: «Милиция! Откройте!» Женщина зашепчет: «Извините, я сейчас, только халат надену», поспешит в спальню, вернется, откроет дверь и, придерживая на груди халат, а другой рукой инстинктивно поправляя растрепавшиеся волосы, отступит на два шага от двери, впуская непрошеных ночных гостей, которые, конечно же, явились в такое позднее время не с приятным известием.
А случалось, что хозяйка за дверью отвечала: «Ночью никого не впущу, приходите днем и обязательно с участковым. А вашего дворника я знать не знаю!»
Иван Иванович решил избежать подобного инцидента. Он заехал на «Три-Новую». В нарядной четырнадцатого участка застал помощника начальника, который недавно поднялся из шахты и что-то записывал в журнал. (Уж его-то жена Лазни должна знать хорошо).
