Текст книги "Последний шанс"
Автор книги: Вадим Пеунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
На этом беседу с Генераловой можно было считать законченной. Правда, оставалась незатронутой еще одна тема, по всей вероятности, еще более неприятная для Екатерины Ильиничны, – Тюльпанов. Не мог ее друг вчера в восемнадцать пятнадцать встречать свою супругу Алевтину Кузьминичну возле салона красоты, она в это время была уже в дороге. Где и с кем – пока еще не совсем ясно. Но не дождалась на пороге салона свидания с супругом.
Может быть, Иван Иванович пожалел Генералову? А может, уже выдохся: его снова валила с ног усталость: тело деревенело, будто Ивану Ивановичу дали наркоз. И он отложил разговор о Тюльпанове на потом. «Вначале побеседую с ним сам. Момент внезапности». Сейчас важнее было встретиться с Пряниковым.
– Екатерина Ильинична, удобно ли будет пригласить начальника четырнадцатого участка к вам сюда, в кабинет?.. Не хотелось бы вести щепетильный разговор в нарядной, там могут быть люди.
– Отвернитесь, – потребовала Генералова. Она достала из ящика стола зеркало, пудру и привычно привела себя в порядок. Затем сняла трубку телефона: – Анюта, не знаешь, где Пряников? В бане? Собрался в шахту? Быстренько, пока не ушел.
Чувствовалось, что у Екатерины Ильиничны вся шахта – Пети, Анюты, Светочки, Юрочки...
Забасил хриплый, словно простуженный, голос недовольного человека:
– Екатерина Ильинична, что там опять случилось? Радиатор потек или ступица отвалилась? – Бас пробовал шутить.
– Петр Прохорович, – игриво заговорила Генералова, – может женщина соскучиться? Хочу вас видеть – и все. Этого не достаточно?
– Екатерина Ильинична, я ваш раб. Вы сказали: «Явись» – и Пряников мчится. Вот выеду из шахты – и к вам, даже минуя баню.
– Нет, Петр Прохорович, прямо сейчас! Сию минуту. Это в ваших же интересах.
– Неужели настал тот момент, которого я жду долгие годы? – басил Пряников.
– Нет, Петр Прохорович, настал тот момент, которого я́ жду долгие годы. – В голосе Генераловой снова звучало кокетство.
«Актриса!» – подумал Иван Иванович, удивляясь перевоплощению Екатерины Ильиничны. И еще он подумал о силе женского обаяния, женской власти. Прокуковала кукушка, махнула крылышком, поманила, и наш брат-мужик – хоть к черту в пасть, хоть в каленое пекло.
– Екатерина Ильинична, вы меня интригуете.
– Петр Прохорович, вы меня всю жизнь интригуете, а я вас – только однажды и то на какое-то мгновение.
– Только ради моей преданности вам, Екатерина Ильинична, – пророкотал хриплый бас.
Генералова положила трубку на рычаг, взглянула на майора милиции, набрала полные легкие воздуха, затем, надув щеки пузырем, тяжко выдохнула: «Уф»...
– Только ради вас, Иван Иванович, чтобы восстановить в ваших глазах свое доброе имя.
Ему хотелось уточнить: не восстановить свое доброе имя, а оправдаться... Но Генералова ему помогала, и ссориться с ней не стоило. Кроме того, это была женщина, которую уважал Саня и даже однажды сказал о ней: «Люблю».
Несколько минут в ожидании Пряникова оба молчали. Тягостные минуты, когда «по большому счету» сказать уже нечего, а болтать «по мелочам» нет настроения.
Наконец мимо окна кабинета проплыла массивная фигура плечистого человека, одетого в модный джинсовый костюм. (Коттон. Импорт.)
– Он, – сказала Генералова.
– Екатерина Ильинична, вы можете оставить нас с глазу на глаз?
– Да-да, мне надо к директору.
Пряников вошел с загадочной улыбкой, которая при виде постороннего тут же угасла. Маленькие острые глазки стали колючими, как острые шипы прошлогодней гледичии.
– Я – к директору, – проговорила Генералова. – Вы тут уж без меня...
Она прихватила папку и быстренько исчезла.
Первое впечатление от Пряникова было не из приятных. Нечто такое монолитное, плотное, годное на таран, каким воины хана Батыя дробили неприступные стены осажденных городов. Большая лобастая голова. Темные волосы, редкой ныне прической ежиком, и широкие, мохнатые брови над маленькими немигающими чуть вприщур глазами да породистый мясистый нос придавали его внешности выражение «архитектурной завершенности». Шея настолько короткая, что, казалось, голова пришита прямо к широким квадратным плечам. Руки – длинные, крепкие, жилистые. Ему бы боксом заниматься... На длинных дистанциях – равных не было бы.
«Решительный мужик, – невольно подумал Иван Иванович. – И ума – палата. Такого на кривых не объедешь».
План разговора вызрел мгновенно.
– Прошу извинить, Петр Прохорович, но я, как у Гоголя в «Ревизоре», пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие...
– «...к нам едет ревизор»! – в тон ему досказал Пряников.
– Нет, ревизия – это не по моей части. Ваша машина ДОН ноль-ноль семьдесят один попала в тяжелую аварию под Тельманово. Вначале поступило сообщение, что погибла женщина. Затем оказалось, что она только пострадала. Прудков, сидевший за рулем, отправлен в больницу в тяжелом состоянии. А вот третий, сидевший рядом с ним, судя по всему, не выкарабкается. Превышение скорости, – печально констатировал Иван Иванович.
Он напряженно ждал, как отреагирует Пряников на то, что в автомашине вместе с его зазнобой находился «третий лишний» – Прудков. Майор Орач вычислил: за рулем мог сидеть только Прудков-Кузьмаков, превосходный автомеханик и, должно быть, ас-водитель. Не сама же Тюльпанова преодолела сто семьдесят километров за час сорок пять, проскочив два больших, со сложным уличным движением города: Донецк и Мариуполь. По всей вероятности, третьим человеком в машине, стрелявшим из автомата по дежурному на Тельмановском посту ГАИ, был Дорошенко. Но это лишь предположение, не подтвержденное фактами. А вдруг стрелявшим был не Дорошенко-Победоносец, а третий бородач «Юлиан Иванович Семенов»? И Пряников это знает... Ошибись майор милиции в этом эпизоде, Пряников усомнится и во всем остальном. Так пусть же аналогии и ассоциации работают на розыскника. Поэтому побольше обтекаемых формулировок, многозначительных намеков. А факты – только самые достоверные.
Пряников нервно пошарил по карманам, извлек пачку сигарет. Большие сильные руки дрожали. Сунул было сигарету в рот, но не оказалось спичек. Скомкал и пачку, и сигарету.
– Стерва! Доигралась! – вырвалось у него.
– Вы об Алевтине Кузьминичне? – посочувствовал Иван Иванович хозяину разбитой машины. – Петр Прохорович, надеюсь, вы понимаете, разговор наш официальный, и должен быть запротоколирован.
Пряников это прекрасно понимал и против протокола не возражал. Иван Иванович отметил про себя, что собеседника нимало не удивил тот факт, что Кузьмаков был с Тюльпановой, не возражал он и против предположения, что в машине был третий! А вот Алевтина Кузьминична это напрочь отрицала. Так что данные о том, кто был с Тюльпановой или кто бы мог быть, необходимо в протоколе четко зафиксировать, с выверенными формулировками, от которых бы позже не открестился Пряников и которые не позволили бы Тюльпановой двояко толковать один и тот же факт.
– По сведениям ГАИ, вам не везет на машины. Вот и в прошлом году...
– Возвращался из Мариуполя, какой-то гад ослепил. «Волга» пошла прахом. Но главное – погибла женщина. Со мной ехала одна семья. Отец – выпивоха, девчонка в девятом классе, умница. А по моей вине, можно сказать, осиротела. Суд установил мою невиновность... Но совесть-то гудит... Простить себе не могу, – сокрушался Пряников так искренне, что если бы у Ивана Ивановича не было на эту тему разговора с Лазней («Угрохает Петя эту дуреху Вальку»), он бы поверил в чистосердечное раскаяние Петра Прохоровича.
– Лишилась девчонка кормилицы, – подыграл Иван Иванович собеседнику, – моральной опоры.
– Я ей материально помогаю, – вздохнул Пряников.
– Хватает на жизнь? Девятый класс – невестится девочка.
– Должно хватать.
– Если не секрет, сколько?
На этот вопрос Пряников предпочел бы не отвечать, но деваться некуда.
– Двести до совершеннолетия. По истечении этого срока – по сотне до замужества, а если поступит в институт, – врачом мечтает быть, – то до выпускного вечера...
– По двести! – воскликнул Иван Иванович. – Не обременительно?
– Разве человеческую жизнь в деньгах оценивают! – сокрушался Пряников. – А наша совесть?
«Совесть – это убедительно!» – с сарказмом подумал Иван Иванович.
– Кстати, я вам не представился: майор милиции Орач.
– Ну что за формальности! – поспешил Пряников заверить собеседника в своей лояльности.
– Петр Прохорович, как же случилось, что Алевтина Кузьминична Тюльпанова оказалась в вашей машине?
– Моя близкая подруга... После аварии у меня отобрали права, а она водит машину неплохо. Я и оформил на нее доверенность. А тут приходит вся в слезах: «Умирает мать. Может, надо будет свозить ее к профессору». Говорю: «Бери «Жигули». Да только как ты управишься: в один конец без малого тысяча километров и обратно...» А она: «Не первый раз». Раньше она ездила с мужем. Я не возражал, – сокрушался Пряников.
И было из-за чего! Вторая машина разбилась! Если в год – по машине...
– Петр Прохорович, нескромный вопрос: давно у вас с Алевтиной Кузьминичной?
– Шестой год. А это важно?
– Для понимания глубины человеческих отношений. Вы ей доверили новую машину, а она ее передоверила... Кстати, у Прудкова, оказывается, нет прав. И вообще при нем не оказалось никаких документов. Надо установить личность. Он ссылается на вас, мол, начальник участка подтвердит, кто я такой.
– Работал... Но уволился. Сейчас с шахты многие бегут: порядки кончились, заработки тают, как Снегурочка на солнышке. Ну и кто куда... – Пряников поморщился, давая понять, что ему неприятно вспоминать о «дезертирах трудового фронта».
– Если не секрет, где вы познакомились?
– С Прудковым?
– И с Прудковым... Но я имел в виду Тюльпанову.
– С Прудковым – в нарядной участка. Пришел: «Примите на работу». Люди были нужны, я подписал заявление: «Иди к бригадиру, что он скажет». У нас на участке такой закон: последнее слово – за бригадиром. Ему с людьми работать, ему и подбирать их.
– Вот так сразу и приняли? – постарался как можно искренне удивиться Иван Иванович. – А если он до этого никогда и в шахту не спускался?
Пряников просветлел, улыбнулся.
– Вот так глянешь на человека, на его лицо, руки, посмотришь, как на ногах стоит, скажешь: «Покажи ладони». А на них – вся биография. У горняка руки особые: в трещинах, в ссадинках. Одни заживают, другие появляются. Вот и вас бы, товарищ майор, я взял забойщиком: мужик хлесткий, глаза – умные, плечи – широкие. А опыт приходит со временем.
– Спасибо, Петр Прохорович, за лестные слова. Дослужу до пенсии, вспомню о вашем приглашении. Ну, а с Тюльпановой как?
– Очень просто... Захожу однажды вот в этот кабинет. Вижу – сидит симпатичная бабенка. Екатерина Ильинична ее представляет: «Моя близкая подруга, от которой у меня нет секретов». Рекомендация отличная. Протягиваю руку: «Петя». Она мне свою крохотулечку: «Анна». Стрельнула в меня глазками, я – в нее. И сразу почувствовал: «Это моя». Тары-бары-растабары... Веселая, смешливая. Знаете, люблю женщин сорок второго размера. Анна – сорок четвертого. Но такая, во всех направлениях аккуратная, прорисованная... Посидели. Бутылочка шампанского нашлась. Говорю: «Могу отвезти куда прикажете». Отвез ее на работу. Вечером, как условились, позвонил. Все и произошло без проволочек. У нее квартира...
«Ну и нахал! – удивился Иван Иванович откровенности Пряникова. – Хоть бы постеснялся обнажать свое «я» перед работником милиции...»
Во всем этом был один пикантный момент: Тюльпанову, «лучшую подругу, от которой не было секретов», сосватала Пряникову Екатерина Ильинична. Она не могла не знать, что Петр Прохорович по женской части – дока и своего не упустит. Зачем это надо было Генераловой? Полюбовная сделка? «Ты мне – своего мужа, я тебе – чужого»... Не исключена и другая причина: если Тюльпанова когда-нибудь упрекнет свою подругу: «Что же ты мужей отбиваешь?», то в ответ получит: «От такой же слышу!»
Но Ивану Ивановичу почему-то не хотелось плохо думать о женщине, которой симпатизирует его сын. Впрочем, говорят же: любовь зла, полюбишь и козла.
– У Алевтины Кузьминичны есть квартира. А как с мужем? – поинтересовался Иван Иванович.
– Вначале она заверяла, что не замужем. А потом выясняется: есть и муж. Вы с Тюльпановым случайно не встречались? – спросил Пряников.
– Нет, не доводилось, – признался Иван Иванович. – Но горю желанием.
– Под два метра! Мускулы – хоть на выставку. Пятидесятикилограммовыми гирями как жонглер мячиками играет. Увидел я его в первый раз и подумал: «Крышка! Он меня – как комара! Хлоп – и только мокрое место останется». Да только оказалось, что брак у них с Анной – фиктивный. Расписались они, он ей и говорит: «Как мужчина – я никуда не гожусь. Но хочу, чтобы люди думали, что я женат. Вот тебе квартира со всеми удобствами, живи. Но прошу соблюдать формальности: я – твой муж, встречаю с работы, есть время – провожаю на работу, мы ходим вместе в кино, в театр, к моим знакомым. Если найдешь человека и тебе нужна будет свобода, – мы разведемся».
«Как мужчина я никуда не гожусь» – вот это новость! А как же его роман с Генераловой? Может быть, брак с Тюльпановой ему нужен был только для того, чтобы прикрыть свои взаимоотношения с Екатериной Ильиничной?
В какой-то оперетте король имел право пригласить ко двору только замужнюю женщину. Предполагалось, что она будет блюсти свою честь, да и муж всегда на страже, следовательно, король и его двор по этой части останутся вне подозрения. Так и женатый Тюльпанов при доме академика Генералова. Но в оперетте уличная певичка готова на смерть ради любви к такому же бродячему музыканту. Не прельщает ее роскошная жизнь при дворе в роли фаворитки короля.
Вспомнилась первая беседа Ивана Ивановича с Генераловой. Была какая-то недосказанность в ее словах о Тюльпанове, показная «откровенность» уводила от главного. Своим поведением Генералова демонстрировала: «Александр Васильевич Тюльпанов – мой близкий друг...» А верить в эту пошлятину не хотелось.
Вот и Саня о том же. Как он вспылил, когда отец позволил себе высказаться не совсем деликатно в адрес Тюльпанова. Наговорил отцу всяких колкостей, да еще упрекнул: на себя посмотри, как ты-то в семье живешь! Всю жизнь любил старшую сестру, а женился на младшей.
«И в самом деле, чужая семья – темный лес».
Наверно, можно было бы посочувствовать Тюльпанову, пожалеть Алевтину Кузьминичну и закрыть глаза на ее взаимоотношения с Пряниковым, если бы не случай на тельмановском посту ГАИ: из пряниковской машины обстреляли пост и тяжело ранили милиционера.
Иван Иванович стал лукавым:
– Петр Прохорович, если уж у нас пошла такая откровенная беседа... Ваша близкая подруга, которой вы доверили новые «Жигули», поехала с кем-то... А как сердечко по части ревности? Или жена Цезаря выше подозрений?
– Да что она мне, жена? Пришел – моя, ушел – свободная.
– Слишком уж упрощенная схема взаимоотношений, – поморщился Иван Иванович.
– Реалистическая, без лишних иллюзий, – объяснил Пряников. – Она меня с самого начала предупредила: «Прежде чем придти – позвони. Без звонка не пущу на порог».
– Естественно, женщина замужем. Какой-никакой, а муж.
– Да Тюльпанов живет у своей матери! – возразил Пряников. – Что-что, а уж это я уточнил.
– В таком случае не понимаю вас, Петр Прохорович.
– А что тут непонятного? Надо смотреть на мир вокруг себя открытыми глазами. А то блефуем, как в покере, врём порою даже себе и осложняем свое существование. Вообще я скажу вам, товарищ майор, чисто по-мужски: жизнь – такой забавный калейдоскоп из цветных стеклышек! Вот и у поэта: «Обнимал березку, как жену чужую». Чужая – всегда тайна за семью замками. Правда, у одной все семь одной отмычкой открываются. Зато у другой на каждом запоре – свой контроль. Первые – «клевые», на них «клюют», с ними проводят время. Вторых уважают, в домашних условиях их любят, на людях ими гордятся. Но так уж повелось: нам нравятся чужие. Следовательно, и наши кому-то. Это в человеческой натуре, так запрограммировано природой. Только одни, вот как я, действуют открыто, а другие прикрываются словоблудием. – Но, видимо поняв, что его собеседник «из другого теста», быстро переориентировался и заключил: – А вообще-то Анна – баба классная. По всем статьям: и как женщина, и как хозяйка. Заботливая, чистоплотная, ласковая. И при отменных заработках.
– Так, может быть, вы напрасно ее в чем-то подозреваете? Прудков был не один – с другом.
Пряников безнадежно махнул рукой:
– Ну что мы с вами тюльку на болоте травим! И вы – по работе, и я – по своей жизни прекрасно знаем: если женщина захочет устроиться, она найдет и время, и место. Читали такую книгу – «Декамерон»? Ей шестьсот лет. Там вся правда о жизни. Загнала мужа на дно глубокой бочки, мол, осмотри, а сама, можно сказать, прямо у него на глазах устроилась со своим приятелем тут же. За шестьсот лет мир не стал праведнее, наоборот, цивилизация сделала нас хитрее, подлее и изощреннее. Будете мне возражать – значит, вы не откровенный человек: фарисействуете. Я с вами как на духу, а вы что-то крутите.
Замолчал, словно объявил приговор. Сверлит маленькими немигающими глазками собеседника, загоняет в угол, требует от него раскрыться.
– Да вот то и кручу, Петр Прохорович, что третий-то человек в вашей машине – в безнадежном состоянии. Все началось как легкий флирт: «Петенька, дай машину съездить к маме». А чем закончилось?
Разбитую машину Пряникову было, конечно, жалко. Это выражало его лицо. Иван Иванович решил воспользоваться переменой в настроении Пряникова и задать важный вопрос.
– Екатерина Ильинична говорила, что Прудков дружил с Егором Победоносцем?
Пряников насторожился. По всей вероятности, Иван Иванович переоценил обстановку в свою пользу.
– Кто с кем дружит, пьет водку в свободное от работы время, ездит вместе на курорт – не моя забота. Помнится, Прудков работал на проходке, Победоносец – в лаве, это я знаю. А остальное знать не хочу.
«Знать не хочу» – это что же, заявка на будущее? Пряникову известно о своих бывших рабочих что-то выходящее за рамки обязанностей начальника участка. Он человек умный и заранее от всего открещивается.
Ивану Ивановичу хотелось спросить о Юлиане Ивановиче Семенове, но он побоялся, что выдаст свои планы, и решил этот вопрос оставить для более благоприятного момента. Главное сделано: Пряников не усомнился в том, что в машине вместе с Тюльпановой был Прудков-Кузьмаков. По заявлению Генераловой, Кузьмаков-Прудков – крупнейший специалист по автомобилям. Проскочить за час сорок пять минут по улицам двух крупных городов в час пик и одолеть сто семьдесят километров может только водитель-ас. Кузьмаков для этого как раз подходит.
Оставалось неясным: знал ли Пряников, с какой целью взяла у него Тюльпанова машину, или не знал?
– Когда выехала Алевтина Кузьминична из Донецка? – спросил Иван Иванович.
– Не докладывала, – пробурчал Пряников. – Днем позвонила: «Пришла телеграмма. Мать при смерти». Вечером я заскочил к ней. Ну... подосвиданькался, передал ключи. Вчера около одиннадцати она забрала машину. Сказала, надо загрузиться. В село нынче с пустыми руками не ездят, тем более к больной матери. А если повезет родительницу к профессору... – Он махнул рукой, мол, все понятно.
– Ну что ж, Петр Прохорович, по первому вопросу мы с вами побеседовали, – признался Иван Иванович.
– А что, есть еще и второй? – насторожился Пряников.
– Да, но вас он, можно сказать, почти не касается, – поспешил успокоить его Иван Иванович. – Скажите, Лазня у вас работал бригадиром?
– Сквозным. А что? – с опаской спросил Пряников. – И почему «работал»? Он тоже попал в аварию?
– Если бы авария! Он арестован по подозрению в причастности к ограблению мебельного магазина. И меня будет интересовать ваше мнение о Лазне. Вы же с ним работали не один год, хорошо знаете как человека. В каких случаях ему можно верить, в каких – нельзя?
Пряников заволновался, хотя и старался не подавать вида. Да, он готов послужить милиции верой и правдой, конечно же, поможет изобличить преступника, но сначала надо разобраться, кто есть кто.
– Богдан – хороший организатор, в бригаде пользуется авторитетом, – начал перечислять заслуги подчиненного, загибая при этом в кулак короткие, заросшие черной шерстью пальцы.
Саня видел в зеркало волосатые руки, державшие автомат, но они были покрыты рыжеватой шерстью.
Впрочем, у Ивана Ивановича не было и в мыслях, что Пряников стоял в магазине с автоматом в руках: круг непосредственных участников был выяснен, теперь надо разобраться в прямых и косвенных помощниках, определить, кто создал психологический климат, в котором могло совершиться преступление, и разыскать «бородатую троицу».
– Что же, Петр Прохорович, заедем в управление, познакомитесь с показаниями Лазни. Там есть и такое, что будет небезынтересно лично для вас.
Этот намек должен бы взбудоражить Пряникова; не зная, что именно сказал Лазня, но чувствуя за собой вину, Пряников будет думать о тех злополучных деньгах, которые он советовал жене Лазни завернуть в тряпочку и выбросить на клумбу. Он просил Елизавету Фоминичну, чтобы она убедила Богдана взять все на себя. Но как поступил Лазня?
Всю дорогу до милиции Иван Иванович молчал: «Пусть терзается мыслями и предположениями».
Раскольников совершил преступление за считанные минуты, а совесть мучала его до конца жизни.
Крутояров оставил на столе Орача конверт с запиской: «Сплю на ходу. Все ваши указания выполнил: расписку о невыезде взял. Протоколы у меня в сейфе. По номеру ЦОФ 94—32...»
«Стоп!» – удивился Иван Иванович... «Все ваши указания выполнил, подписку о невыезде взял».
Но подписка о невыезде – это мера пресечения. Не мог Иван Иванович дать такое указание. Саня во время инцидента в магазине стоял нос к носу с продавщицей, и она это должна была подтвердить. Говорить что-либо иное не могла: просто не было смысла. «Старательный идиот – опаснее коварного врага», – подумал Иван Иванович о Крутоярове. Посмотрел на личный сейф своего подчиненного. Протоколы.
Но это все потом, сейчас важнее другое.
«...По номеру ЦОФ 94—32, – читал Иван Иванович послание Крутоярова и чертыхался: «Заставь дурака богу молиться – он и лоб расшибет». – Хозяин продал своего «жигуленка» с таким номером год назад кому-то из Еревана. По дороге машину украли. Нашли ее через полгода раскуроченную где-то под Нальчиком. Краснодарцы этим делом не занимались: случай не их».
Еще один эпизод... Накапливаются случаи, факты, эпизоды, составляя одну общую невеселую картину.
Не может преступник существовать сам по себе, он член общества, его боль, его уродство. Поэтому и преступность – явление социальное.
Вполне возможно, что, готовясь к очередному преступлению, Кузьмаков с Дорошенко загодя продумали все мелочи. И не спешили. Да и куда им было спешить? Прожиточный минимум им обеспечивал Пряников: зарплата до тысячи в месяц. Кое-что перепадало им и за «совместительство» – они «пасли» бригаду мужиков. От добра добра не ищут. И они до поры до времени сидели тихо и мирно. Но исподволь готовились к делу. Добывали автомат на кубанском мосту, не исключено, что у них и пистолет убитого под Кущевской станицей милиционера. Затем раздобыли номера вместе с документами на машину марки «Жигули», турнули на шахте «Три-Новая» благодетеля директора Нахлебникова, как говорят в таком случае в воровском мире, «лафа закончилась», дармовой кормежке пришел конец. И вновь взялись за свое основное ремесло, используя последний шанс, – грабят магазин и уходят.
Разгадана очередная загадка. А то Ивана Ивановича едва не сбило с толку несоответствие: номера машины, на которой ездил вокруг магазина Кузьмаков, краснодарские, а обстреляли пост ГАИ из машины, прописанной в Донецке.
Впрочем, неопределенность оставалась: что влекло Кузьмакова с дружком в кубанские степи? Хотели отсидеться в укромном местечке или рвались дальше – на Кавказ?
Они ушли. И выйти на преступников теперь можно было только через Тюльпанову и Пряникова.
Иван Иванович дал Пряникову ту часть протокола допроса Лазни, где тот признавался, как создавал себе «железное» алиби. Петр Прохорович читал очень внимательно. Все, что было в протоколе, лично его не касалось. Удовлетворение неожиданным оборотом дела выразилось даже на его лице: скулы стали мягче, а то он сдавливал белые зубы, будто раскусывал маньчжурский орех.
– Ваше мнение? – поинтересовался Иван Иванович, когда Пряников отложил протокол и, откинувшись на спинку стула, с облегчением вздохнул: «Похоже, Богдан не заложил».
– Что-то не верится. Зачем ему встревать в это дело? Заработки у нас приличные. Правда, дела на шахте пошли хуже некуда, – утверждал Пряников, – и появилась необходимость в дополнительном заработке... Но брать магазин?.. Не пойдет Богдан на такое. Он трудяга. Когда нужны были гро́ши теще на дом – он во время своего отпуска копал картошку где-то в Белоруссии.
«Такую же оценку давал Лазне Саня», – вспомнил Иван Иванович.
Затем протянул Пряникову протокол изъятия из машины Лазни шести с половиной тысяч рублей.
Прочитав его, Пряников воскликнул:
– Вы считаете, что это его доля?
– А вы как считаете? – задал Иван Иванович встречный вопрос.
– Не знаю, что и сказать...
Пряников избегал давать какую-либо оценку этому факту, опасаясь, что все может обернуться против него. Грабеж не касается двух бригад «сговорчивых мужичков», которых на участке «пасли» Дорошенко, Кузьмаков и тот третий, который скрывался под именем Юлиана Семенова.
Иван Иванович взял в руки протокол об изъятии восьми с половиной тысяч рублей. Но не передал его Пряникову, как предыдущий. Он рассчитывал на то, что Петр Прохорович пока что осмысливает прочитанное. То, что скажет ему сейчас Иван Иванович, тот воспримет, как комментарий к следующему документу.
– Лазня утверждает, будто эти деньги – ваши...
Пряников от таких слов похолодел. Глаза остекленели. Нижняя губа задрожала.
Выждав секунду-вторую, Иван Иванович бросил Пряникову «спасательный круг»:
– Вроде бы он когда-то занимал их у вас...
У Пряникова вырвался вздох облегчения. Он мгновенно проглотил брошенную ему приманку.
– А... Ну да... Когда собирался покупать машину.
– И сколько же вы ему одолжили?
– Что-то около семи тысяч... – Пряников старался угадать сумму. Он только что прочитал протокол об изъятии у Лазни шести с половиною тысяч рублей.
– Точно не помните? – старался уточнить Иван Иванович. – Расписку не брали?
– Ну что вы! Какая расписка между друзьями! Всё на доверии.
– Значит, запишем в протокол: два года тому вы одолжили Лазне Богдану Андреевичу семь тысяч рублей. Ни копейки больше, ни копейки меньше. Учтите, Петр Прохорович, это очень важные показания в пользу Лазни.
Снова «наживка», которую должен был на лету проглотить Пряников, мучимый страхом: заложил его Богдан или все взял на себя?
– Пишите. Все так и было. Семь тысяч.
Когда Пряников подписал страницу протокола, Иван Иванович протянул ему акт об изъятии в гараже у Лазни еще восьми с половиною тысяч рублей.
– Богдан Андреевич утверждает, что это тоже ваши деньги.
Надо было видеть эту немую сцену!
– Может быть... и пятнадцать... Я уже забыл. Знаете, когда-то я попал под завал: четыре дня сидел в каменном мешке. Попридавило, и с тех пор порой у меня что-то с памятью...
Пряников врал и понимал, что завирается, видел, что ему уже не верят, но остановиться не мог, его все несло и несло. А Иван Иванович выразил свое недоверие.
– Петр Прохорович, не будем детьми. Семь тысяч и пятнадцать тысяч, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. А вы запамятовали, словно в вашем распоряжении триста пятьдесят тысяч годового дохода...
Триста пятьдесят тысяч – число не случайное. Если Пряникову две бригады «сговорчивых мужичков» приносили в месяц тридцать тысяч, то за год как раз и могло набежать столько.
– Ну, откуда у меня могут быть такие огромные деньги, – поспешил отмежеваться Пряников от дохода в триста пятьдесят тысяч. – Зарплата начальника передового участка... Жаловаться, конечно, грех, меньше тысячи не помню.
– Вот и я так думаю: откуда у начальника передового участка, зарабатывающего всего тысячу в месяц, может взяться годовой доход в триста пятьдесят тысяч? Это в Америке на биржевых спекуляциях зашибают такие суммы.
Теперь Пряников вполне созрел для главного вопроса. Он, по мысли Ивана Ивановича, сейчас уже ни о чем другом, кроме этих пятнадцати тысяч рублей, думать не мог. Пряников понимал, что горит сам и, по всему, топит Лазню. А уж если ты впутываешь коллегу по преступлению, отягощая его вину, то и от него не жди пощады. Систематические поборы с подчиненных потянут по уголовному кодексу этак лет на пятнадцать, если не на высшую меру. Сто десять человек только основных специальностей, и с каждого по триста в месяц. В течение многих лет! Это попахивает миллионами. Конечно, Пряников проворачивал дела не один. «Мотором» была святая троица: Кузьмаков, Дорошенко и тот третий, скрывающийся под фамилией Юлиана Семенова. Но был и мозговой центр, который обдумывал «техническую сторону» изъятия миллионов из государственного кармана. Он, наверняка, и получал львиную долю прибылей. Так кто же стоит за Пряниковым?
Иван Иванович показал Пряникову ту часть протокола, где Лазня признавался в том, что он привез к магазину «бородатого». Когда Петр Прохорович недоумевающе вернул листки бумаги – каждый с подписью Лазни, Иван Иванович разложил перед ним портреты бородатой троицы изображением вниз.
– Петр Прохорович, надеюсь, вы понимаете, что не в ваших интересах темнить! – Он перевернул портрет бородатого Кузьмакова, и рядом положил его же фотографию без бороды. – Фамилия, имя, отчество! – потребовал он.
– Кузьма Иванович Прудков, – четко произнес Пряников.
– Настоящая его фамилия Кузьмаков, по кличке Суслик. А эти? – Он перевернул портреты двух других бородачей.
Пряников не сопротивлялся:
– Егор Иванович Победоносец...
– Настоящая фамилия Дорошенко, кличка Жора-Артист. А этот?
– Юлиан Иванович Семенов... Его еще называли папой Юлей.
– «Папа» – так на воровском жаргоне величают главаря банды.
– Так вот, Петр Прохорович, есть основания полагать, что во время ограбления мебельного магазина была использована ваша машина.
Пряников побагровел, надулся как индюк, стал раза в два выше и шире. Глаза навыкате. Налились кровью.
– Не может этого быть! На моей машине Анка уехала к больной матери!
– Под Тельманово в вашей машине, кроме Тюльпановой, были Прудков-Кузьмаков и Победоносец-Дорошенко. При попытке задержать их они открыли огонь из автомата. Постовой вынужден был тоже применить оружие. Все это и послужило причиной аварии.
