Текст книги "Зверь лютый. Книга 24. Гоньба (СИ)"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 520

* * *

Хорошо быть попандопулой – хоть чуть, а знаешь чего дальше будет. Можно сделать «умное лицо» и проповедовать известный «ход исторического процесса» как проявление собственной несказанной мудрости.

Так и случится в РИ: делегации от пятидесяти русских городов, четверо князей придут к Боголюбскому просить его принять венец Великого Князя. Дабы «избавить Святую Русь от хищника Киевского».

У русского князя, как у русского богатыря на распутье, три дороги: на стол, в монастырь, в могилу. Мачечич (или – его мама, Любава Дмитриевна?) сообразит четвёртый вариант – добровольное отречение от права наследования в пользу родственника-князя.

Не совсем новизна. Подобное – отречение от прав на венец великокняжеский – проделал Свояк при основании Москвы.

Отречение без ухода в заруб-келью или в темницу. Как досталось (и то, и другое) Псковскому Судиславу.

«Предложение» – вещь двусторонняя. Мало додуматься сделать – надо чтобы оно было принято. Боголюбский был трижды удачной «принимающей стороной». Он подходил на роль кандидата в государи по старшинству, «по лествице». Он сам принимал участие в предыдущей «передаче прав на шапку Мономаха» в Москве. И он, в силу личных свойств, был готов к новым, не типовым, решениям. «Склонен к новизне».

Любава Дмитриевна сделала удачный выбор для своего сыночка. Мачечич и будет одним из четырёх князей-просителей в январе 1169 года.

А вот дальше… я уже «наследил».

В РИ хитроумная Любава Дмитриевна, спасая сыночка, пошлёт его в Рязань. Другим князем-просителем будет приютивший Мачечича Рязанский князь Калауз.

«Сирая вдовица» посылает сына не к смоленским князьям – они, к этому моменту, и так в войне с Жиздором, не к полоцким, черниговским, галицкому – слабоваты. Но и не прямо к Боголюбскому.

Присутствие Калауза на «призывании» Боголюбского в Великие Князья – обязательно. Не имея прочного мира с вечно враждебным соседом, Боголюбский не рискнул бы идти в дальний поход. А выгода самого Калауза очевидна: уйдёт Бешеный Китай далеко, в Киев – Рязанскому князю куда как по-свободнее станет. Кажется, именно это и сумел убедительно втолковать Мачечич Калаузу.

Увы, в РИ Боголюбский – вернулся.

В моей АИ Калауз… упокой господи душу грешную. Но, может, и нынешний Рязанский князь Живчик сгодится? Может, так даже и лучше?

Остаётся вопрос – «почему?».

Почему князья из разных ветвей «дома Рюрика», обычно враждебные между собой, делегации от множества городов (едва ли не четверти всех русских городов в эту эпоху), занятые обычно своими местными проблемами, вдруг придут просить Боголюбского «на царство»? Хорошо зная, что это человек вовсе не «добрый», не «милостивый». В чём причина такого массового народного решения?

Жиздор начал своё правление весьма по-княжески:

«В 1167 году вложил бог в сердце Мстиславу (Жиздору – авт.) мысль добрую о Русской земле, созвал он братью свою и начал им говорить: „Братья! Пожалейте о Русской земле, о своей отчине и дедине: ежегодно половцы уводят христиан в свои вежи, клянутся нам не воевать и вечно нарушают клятву, а теперь уже у нас все торговые пути отнимают, хорошо было бы нам, братья, возложивши надежду на помощь божию и на молитву святой богородице, поискать отцов и дедов своих пути и своей чести“.

Речь Мстислава была угодна богу, всей братьи и мужам их; князья отвечали: „Помоги тебе бог, брат, за такую добрую мысль; а нам дай бог за христиан и за всю Русскую землю головы свои сложить и к мученикам быть причтенным“. Мстислав послал и за черниговскими князьями, и всем была угодна его дума; собрались в Киев с полками: два Ростиславича – Рюрик и Давыд, четверо черниговских – Всеволодовичи – Святослав и Ярослав, Святославичи – Олег и Всеволод, Изяславичи волынские – Ярослав и Ярополк, Мстислав Всеволодкович городенский, Святополк Юрьевич туровский, Юрьевичи – Глеб переяславский с братом Михаилом.

Уже девять дней шли князья из Киева по каневской дороге, как один из их войска дал знать половцам о приближении русских полков, и варвары побежали, бросивши своих жен и детей; князья русские погнались за ними налегке, оставивши за собою у обоза Ярослава Всеволодовича; по рекам Углу и Снопороду захвачены были вежи, у Черного леса настигли самих половцев, притиснули к лесу, много перебили, еще больше взяли в плен; все русские воины обогатились добычею, колодниками, женами и детьми, рабами, скотом, лошадьми; отполоненных христиан отпустили всех на свободу, причем из русских полков было только двое убитых и один взят в плен.

Мстислав, впрочем, не думал успокаиваться после такой удачи; скоро он созвал опять князей и стал говорить им: „Мы, братья, половцам много зла наделали, вежи их побрали, детей и стада захватили, так они будут мстить над нашими гречниками и заложниками; надобно нам будет выйти навстречу к гречникам“. Братье полюбилась эта речь, они все отвечали: „Пойдем, ведь это будет выгодно и нам, и всей Русской земле“. По-прежнему, как при Ростиславе, князья дошли до Канева и здесь дожидались гречников».

«Братья! Пожалейте о Русской земле…». Красиво говорит…

Чистый лубок! Героический, победоносный, «братский», праведный, прибыльный… поход. Все – в восторге! «Святая Русь» наглядно торжествует над ордами поганскими! «Малой кровью, могучим ударом!». Всего двое погибших и «все русские воины обогатились добычею, колодниками, женами и детьми, рабами, скотом, лошадьми».

Карамзин не упоминает ещё один оттенок: во встречаемом греческом караване идёт новый митрополит (Константин Второй). «Мы Святителю на Святую Русь дорогу торим!».

Не Государь – мечта!

Под рукой Великого Князя, «слившись в едином порыве», дружно участвуют в походе представители практически всех ветвей дома Рюрика. Все в восторге! «Братье полюбилась эта речь».

Через полтора года эти люди почти так же дружно будут вышибать Жиздора из Киева.

Что такого учудил «победительный и братолюбивый» Жиздор, что «Святая Русь» пришла криком проситься «под руку» к Китаю Бешеному?

* * *

– Какой такой «не-русский закон»?!

– Латинский. У латинян государю наследует старший сын. У нас получается так: Мономах – Мстислав Великий – Изя Блескучий – Жиздор.

– Погоди. По-твоему Жиздор – Мачечича, племянник – дядюшку, с Киева вышибет?!

– Чему удивляешься? Изя Блескучий – твоего отца, Долгорукого, племянник – дядю, выгонял.

– Но ведь после Изи – отца своего – Жиздор в Киев не пошёл?

– Пошёл бы да слабоват оказался. Сперва Долгорукий придерживал, потом умница Ростик. Ты, поди, знаешь, как Жиздор Ростика на стол сажал, как тот благодарил. И – выгонял. Какие меж ними ссоры были… дверями так хлопали, что косяки вылетали. Въезжал-то Жиздор в Киев всегда благостно, шагом. А вот уезжал… галопом. И что забавно – всегда сам. Ростик так мир и согласие проповедует, что собеседники во весь опор разбегаются.

* * *

Два закона сталкиваются на «Святой Руси». Выражаются в «представлениях о допустимом», в претензиях и поползновениях князей, в словах и эмоциях, в союзах и изменах, в движениях дружин, в проливаемой крови, в кучах трупов на полях сражений, в сожжённых городах и разорённых селениях.

Закон?! – Выдумка! Маразм с фантомом! Никакой связи с реальностью, с материальным производством, с уровнем жизни.

Отнюдь.

Закон, пусть временами и коряво, выражает допустимые способы распределения материальных благ.

– Вот так – можно. Иное… – зарежу гада!

И «лествица», и «майорат» выросли из одного корня – из «корпус фратрум» (владение семьи) – обычного (семейного) права. Совместное владение всех мужчин и женщин конкретного семейства.

Монархическое государство – владение семьи. После смерти главы семейства, имущество (государство) должно делиться между детьми. Феодальная раздробленность – не досадный дефект в историческом процессе, а обязательный закон.

Альтернативный вариант последовательно реализовали, в чуть более поздние времена, пожалуй, только османы. По смерти очередного султана наследник убивал всех своих братьев.

С этого началась победа турок на Косовом поле. Младший сын султана Мурада, убитого Милошем Обиличем, Баязид, узнав о смерти отца, послал вестника к старшему брату Якубу, который ещё не знал о случившемся. Передал, что их отец отдал им новые приказы. Когда Якуб прибыл к Баязиду за свежими «ценными указаниями», он был задушен.

«Одын останусь! Совсэм одын!».

Владетельная семья – банка со скорпионами. Резать своих – свойство аристократов. Не в силу «душевной испорченности», а по очевидному материальному интересу. Объективный закон.

Простонародью свойственны более мягкие варианты.

«Один мельник, умирая, оставил трем своим сыновьям мельницу, осла да кота. Братья наследство сами поделили, в суд не пошли: жадные судьи последнее отберут. Старший получил мельницу, средний – осла, а самый младший – кота».

Все – живы. Хотя и не все сыты.

Это – продвинутый вариант: делёжка не поровну, а с учётом старшинства. И никаких споров – все согласны, всё – «по понятиям».

Энгельгард, во второй половине 19 века, эмоционально описывает обнищание русских крестьян при отделении сыновей. И призывает, по сути, к восстановлению родового строя, к «большой семье», к задруге. Архаические пережитки, сохранявшиеся в русской общине, преподносились социалистами его времени, как основа естественности «социалистического пути» в России.

Разнообразные «певцы России, которую мы потеряли», будучи антикоммунистами, не понимают, что воспевают общество, в котором большинство населения жило «по-социалистически». Следующий шаг в этом направлении «к истокам» – коммунизм. Такой… первобытно-общинный.

«Корпус фратрум» звучит в большевистской аграрной программе: «отнять и поделить».

«Вышли мы все из народа. Дети семьи трудовой». Каждому «детю» в «семье» – равную долю. Так – у большевиков, у народников, у Карла Великого, у Криве-Кривайто… Выражено ещё в раннем римском праве.

Франкское королевство имело ту же юридическую основу: поделить поровну между всеми сыновьями. Так же делится империя Карла Великого в Вердене между его внуками.

Сыновья Карла – не делили. У Карла Великого было штук двадцать детей от, примерно, восьми последовательных жён. Империю поделили между тремя сыновьями при жизни Карла. Но в последний момент двое померли. Остался один Людовик I Благочестивый, провозглашённый отцом соправителем («императором Запада»).

У франков и у славян – сходное родовое право. Франки начали чуть раньше. Сколько веков между крестившимся на Рождество 25 декабря 496 года Хлодвигом и Владимиром Крестителем? Хлодвиг делил земли именно так. «По-русски». А вот дальше у них, больно и нелинейно, происходит «переход к сеньёральной системе». Так же – Польша, Чехия и Моравия.

На Руси принцип общего семейного владения держится очень долго. У Дмитрия Донского делятся между сыновьями доходы от Москвы – совладение.

Дробление владений ведёт к обнищанию аристократии. Князья и бояре окрестьяниваются – потомки героя России князя Пожарского в 18 веке пашут землю. Но иного – не хотят. Попытки Петра Великого ввести в России майорат натыкаются на мощнейшее, временами – довольно изощрённое, сопротивление дворян. «Не по понятиям» – нарушение традиции.

«Русская Правда» и «Устав Церковный» почти не касаются вопросов наследования. Они оговаривают защиту имущественных прав приёмных («привенчаных») детей, передачу наследства незамужним дочерям боярским (что противоречит военной функции феодала). В остальном – по духовной (завещанию). Что означает, как правило – «всём сёстрам по серьгам».

Есть детали проявления этого закона применительно к правителям. Например, разделение на коренные и новые территории. Сыновья монарха получают наследство не одним куском, а и в той, и в другой части. «Чересполосица» крестьянской общины воспроизводится на уровне государственного устройства. В «Слове о полку…» князья обязаны защищать Русь за «причастие в Русской земле». «Причастие» здесь не имеет смысла церковного, но смысл имущественный – у каждого во владении часть общего имения.

Есть вещи неделимые. Титул, корона. Корона отдаётся старшему сыну. Передаётся по старшинству между братьями. «Лествица». Поддерживаемая не имущественно (имущество – у всех поровну), но морально. Авторитетом старшинства, традицией уважения. При утрате уважения – рушится полностью.

Через два года именно этим – «корпус фратрум», возвращением «к истокам и скрепам», к «преданьям старины глубокой» – я долбал рюриковичей в Киеве.

Владимир Креститель – Святой? Раньше – было лучше? Так устремимся же в те благословенные, счастливые времена! Когда небо было синее, вода – мокрее, а законы – праведнее.

Набивая те, уже обветшавшие слова совсем раннего, новорожденного феодализма – новыми смыслами.

* * *

– Жиздор на этом латинском обычае – майорат называется – вырос. Ему этот закон, его право Русью править – с младенчества в уши вдували. Там не одно поколение бабья из латинских земель. А дети сперва растут на женской половине. Он знает, он уверен, «с молоком матери восприял», что Русь – его владение. Не потому, что умнее, сильнее, храбрее… Он – старший сын старшего сына. Поэтому он – законный. Любой другой – вор, узурпатор. Как ты веришь в Покров Богородицы, так он верит в своё первородство.

Я хорошенько подумал, вспоминая всё известное мне о Жиздоре. Немного. Как-то у меня других дел… Поташ, знаете ли, хрусталь варёный, чугуний, мездрение с пикелеванием…

– Говори.

Андрей принял свою обычную позу: откинул голову, смотрит прямо в лицо полу-прикрытыми глазами, рука крепко вцепилась в посох.

– У тебя, Андрейша, правда – святая. А у него – родовая. Оба вы упёртые. Миром вам не разойтись. Жиздор будет биться. Потому что верит в своё право. Потому что очень не любит Юрьевичей. Помнишь, как его из Курска выгнали? Куряне тогда сказали: «Любы нам мономашичи. Но из всех мономашичей более всего любим мы юрьевичей. Вот бог, вот порог. Уходи».

И плевать было тем ребятам в Курске, что прислал князя – его папа, «лично товарищ государь», Великий Князь Киевский.

«Закон? Воля государева? И чё? Не любо. Пшёлты».

– Мачечич против Жиздора… мусор с гнилью. Киевляне Жиздора призовут. И Киев, и Рось будет за него. Он неровен и порывист, он не хочет разбираться в сути, в реальности. Не хочет понимать, что ты сильнее. И не будет. Пока не сдохнет.

Тут я снова хорошенько подумал. Я так всё равно сделаю. Просто потому, что этот, лично мне незнакомый Жиздор – вот такой человек. С такими тараканами в голове, с такой властью в руках. В вот такой ситуации.

– Прикажи. И он умрёт. И многим добрым людям его смерть – жизни спасёт.

Факеншит! Болтанул неподумавши! Прорвало Ваньку сдуру.

Сказанное – ересь! Государственное преступление! Измена и крамола! Рюриковичи неприкосновенны! Одна только мысль – основание для смерти. «Замыслил худое на государя» – покойник. Но… Но ведь правда же!

– «Княжья смерть» поиграться хочет?

Вспомнил. Обычно это моё прозвище, полученное после убийства Тверского князя Володши Васильковича на пиру после взятия Янина, вспоминают только шёпотом. И – не часто.

В устах Боголюбского, самого – князя, есть и особый оттенок:

– Сегодня его зарежешь, а завтра меня?

Я подымаю глаза.

Ему в лицо.

Давай поиграем.

В гляделки.

Как ни тяжек твой взгляд, а мне – не в новость.

Я тоже умею глядеть в глаза.

И ещё – улыбаться.

Я не пирожок с надписью «Съешь меня» в сказке про Алису. После чего можно прощаться со своими ногами, оставшимися где-то далеко внизу. Те, кто пытались меня съесть – попрощались. Не с ногами – с головами.

Это – не угроза.

Просто – информация.

Знак на трансформаторе.

«Не влезай – убью».

Кажется – дошло. Кажется – наши гляделки внушили… «наличие границ допустимого».

– Нет. Родную кровь проливать – грех.

– Как скажешь. Государь.

Чётко – фиксирую статусы. Ты, в это момент, мне не брат, не Андрейша, не князь суздальский. С этими – я могу поболтать. Спорить-договариваться. Но никто из них мне не указ, не «высочайшая воля». А вот тут я – сам! – объявляю тебя государем. Не – суздальским, не – русским.

Своим.

Первый? – Не знаю. Один из немногих. Пока.

Помни.

Цени.

А по теме…

Ответ я получил. Прямого приказа – не будет.

Твоё решение, Андрей… интересно. Его смысл… Я истолкую «своеобычно».

Точное слово – согласно «своему обычаю». Обычаю думать и делать по-своему. Не – «все это знают». Потому что меня воротит от средневековой, святорусской «всехности». От набора сию-местных, сию-эпохнутых как-бы всеобщих стереотипов.

Исполняя «букву» приказа, я наполню её своим «духом». «Дьявол кроется в мелочах». Вот туда и отправимся.

Прямого приказа – не будет. Но и прямого запрета – нет.

«Если встретишь Джавдета – не убивай его» – не прозвучало.

Свобода действий.

Если я не рюрикович, то греха на мне нет. Мне Жиздор – не «родная кровь». Дальше мелочи мелкие – сделать и не попасться. Ну, это-то мы… вопрос техники.

«Если» или «пока»?

Пока я не признан родом, не объявлен рюриковичем, пока я «ублюдок лысый безродный» – я «в своей воле». Про мою придуманную «рюриковизну» знают четверо: я сам, верный Ивашко, «тётушка» Софья Кучковна, да ты, братец мой Андрейша. И пока ты, только ты, не объявишь меня публично братом своим единокровным – остановить истребление рюриковичей этим аргументом ты не сможешь.

Или – признать меня братом. Пусть младшим, но равным. Третьим среди Юрьевичей. С определённым местом в порядке наследования, с местом «ошую» (у левого плеча, второе место по почётности) во всякой церемонии.

Выбросить кучу рассуждений отцов церкви и пророков о внебрачных детях, их «некошерности», их неизбежных муках в мирах дольнем и горнем, изначальной греховности и естественной, законной второсортности, ущербности…

Выбросить кусок нынешней веры христовой – в мусор.

И отправить туда же вековечные традиции «Дома Рюрика». Где, после ублюдка Владимира Святого, был лишь один случай вокняжения князя-бастарда. Да и то… руки не дошли.

Как такое событие отзовётся на твоих детях? Которые, как мы оба узнали… Мы ни слова об этом не говорим, но… Твой старший и любимый сын Изяслав заплатил за эту родовую традицию своей жизнью. А вот у родственников-скандинавов «магнусы» – законные наследники. Может, следует чего-то подправить? В наших отечественных «нерушимых истоках и скрепах»?

Или – не признавать. Меня. И тогда я – «в воле своей». Тогда я буду истреблять твоих – не своих! – родственников в меру собственного разумения. Как любых прочих посторонних. Буду. Потому что мне все здешние элиты – враги. А князья русские – в первую голову. Потому что я – Не-Русь.

Нет, хуже. Потому что я – другая Русь. В которой всему этому средневековому маразму – места нет. И «маразмо-носители» – такого не переживут. Прирезать их – милосердие. «Чтобы не мучились». Чтобы не проливали в бессилии слёз, глядя как рушиться их мир, как расползаются «нерушимые скрепы», «здравый смысл», «отеческие обычаи», иллюзии, «впитанные с молоком матери».

И в каждой такой смерти, в гибели твоей «родной крови», будет и твоя вина. Мог притормозить «клинок смертоносный», мог взнуздать «Зверя Лютого» моральным принципом. Не схотел.

А тупо силой меня нагнуть… Можно. Силёнок у меня маловато. Только… выжечь мои городки? Чего это будет стоить? Ты хорошо представляешь, как после твоей победы надо мной – «Пирровой победы» – все кинуться рвать твоё Залесье в куски. И не какие-то далёкие поганые половцы или булгаре-басурманы – твои соседи, русские люди. Те же ушкуйники новогородские – по каждой речке пройдутся, всё, что строилось немалыми трудами твоими, отца, деда… – дымом выпустят.

Правда, забавный у тебя выбор?

А пугать меня греховностью и посмертным наказанием – бестолку. Я уже – в крови людской – по плечи, в дерьме душ человеческих – по ноздри. Моим именем на Волге – детей пугают. Одним грехом – больше, одним – меньше… Даже Сатана не сможет поджарить меня на двух сковородках сразу.

…

– Ты мне лучше, Ваня, расскажи про сыновей Ростика. Ты ж в Смоленске живал? На княжьем дворе обретался. В этих… в прыщах. Как они про всё это думают. Они ж Жиздору ближние, двоюродные.

Испугался. Увёл разговор в сторону.

Боголюбский испугался?! Смерти?! Он же ничего и никого, кроме Богородицы…! Но смерть… Не в бою от сабли или копья… Не своя, но кровного своего… Грех неотмолимый? – Андрюшенька согрешить боится?! – Младшенький твой братец, Всеволод Большое Гнездо, будет относиться к подобным вещам куда как… шире.

«Взгляды настолько широкие, что не лезут ни в какие ворота».

При полном соблюдении внешней благопристойности.

А у Андрея здесь… «граница допустимости».

Учтём. Рюриковичей придётся прореживать как-то… изощрённее. Не гильотиной.

* * *

Забавно. Боголюбский повторяет мой приём: упреждающий сбор информации о возможных участниках будущих событий. Только у меня этот процесс куда… системнее. Точильщик с Драгуном занимаются подобным постоянно, захватывая довольно широкий круг.

У меня – лучше. У меня есть бумага и чернила. Что позволяет формулировать и записывать такие повествования значительно легче, быстрее. А значит – детальнее. Прокачивать их неоднократно, анализировать с разных сторон, разными головами. Плюс систематизация по нескольким атрибутам. Конечно, совсем не гипертексты, не контекстный поиск по любому слову. Но пять-десять ключей – уже много.

* * *

Пять братьев. Ростиславовичи Смоленские. Старшего Романа Благочестника – видел и слышал. Второй сын – Святослав Ропак… Краем зацепил историю с его тайной женой. С Давыдом Попрыгунчиком… даже подрался. Рюрика и Мстислава Храброго – не знаю.

Это – отдельная тема. Надо подбирать к братьям и их окружению… ключики. «Хочу всё знать». И про этих – тоже.

– Ростиславичи поддержат тебя. Потому, что с Жиздором дела вести невозможно. Псих. Будут говорить клятвы, крест целовать, в битвах участвовать. «Почитать в отца место». При первой же возможности – убьют. Люди выученные, на вас, Юрьевичей, натасканные – у них есть.

– Х-ха… А мои? Что, нож сунут?

– Твои… Конечно. Но не сразу. И племянники-Ростиславовичи, и братья-Юрьевичи, да и князья черниговские и полоцкие – будут за тебя. Точнее – против Жиздора. Какое-то время. Только дай им похлебать этого… волынского дерьмеца в волю. Они взвоют и к тебе прибегут. А ты должен быть готов.

* * *

Главный «фигурный болт» попаданца – знание дат.

«Янки» остался жив, потому что помнил дату солнечного затмения. Астрономия говорит: «не было в тот день никакого затмения!». Неважно, в сюжете – герой знает «правильно». А что мнение астрономов из 21 века отличается от мнения сочинителя из века 19… быват. Сюжету – это не помеха.

Коллеги! Учите мат. часть! И календари – тоже. А то отправят на костёр. Как того «тощего Джима».

Ростик – не «Красно Солнышко», но и его «затмение» близко. Он только выехал, а я уже знаю.

Дату смерти государя.

Событие, открывающее дерево возможностей.

Идеал прогрессора – пионер: «Будь готов! – Всегда готов!». Увы, спортсмен берёт рекорд, пребывая «на пике формы». Быть постоянно «на пике» – невозможно.

Проще: чтобы вскочить во внезапно открывшуюся дверь, нужно, хотя бы, предварительно портянки намотать. А то так и растянёшься.

* * *

Все расклады – общеизвестны. Уверен, что Андрей всё это продумывал. И куда глубже, подробнее, чем я. Он знает этих людей. С Мачечичем, например, он воевал:

«Вместе с братьями он подступил к Луцку, где затворился брат Изяславов, Владимир (Мачечич – авт.). Когда они приблизились к городу, то из ворот его выступил отряд пехоты и начал с ними перестреливаться; остальные Юрьевичи никак не думали, что Андрей захочет ударить по этой пехоте, потому что и стяг его не был поднят; не величав был Андрей на ратный чин, искал он похвалы от одного Бога; и вот он въехал прежде всех в неприятельское войско, дружина его за ним, и началась жаркая схватка. Андрей преломил копье свое и подвергся величайшей опасности: неприятельские ратники окружили его со всех сторон; лошадь под ним была ранена двумя копьями, третье попало в седло, а со стен городских сыпались на него камни, как дождь; уже один немец хотел проткнуть его рогатиной, но Бог спас его. Отец, дядя и все братья обрадовались, увидев его живым, а бояре отцовские осыпали его похвалами, потому что он дрался храбрее всех в этом бою. Конь его, сильно раненный, только успел вынести своего господина и пал; Андрей велел погрести его над рекой Стрыем».

Андрей знает людей. Повадки, способ мышления. И ещё кучу вещей, о которых у меня весьма смутное представление. Какие нынче на Руси дороги от Владимира до Киева? И от Киева – до другого Владимира? Как провести по ним армии…?

Честно – я бы такое дело не потянул. Тут надо знать конкретно, надо иметь вполне специфический и актуальный опыт. Ну, так я и не Боголюбский!

Я дал ему, по сути, только одно: дату смерти Ростика.

Но он не может открыто этим «сверх-знанием» воспользоваться. Потому что «Святая Русь» должна созреть. До истошного вопля: «Боголюбского – в Киев!». До явного понимания: «Лучше суд Бешеного Китая, чем нынешнее дерьмо психованное – на столе Киевском».

Речь не идёт о выборе между Суздальским и Волынским способом запашки или о подробностях систем налогообложения. Даже не о «корпус фратрум», который на Волыни так своеобразно сочетается с «майоратом», что приводит к разрастающейся раздробленности, а в Залесье давится Долгоруким и Боголюбским, называется «лествицей», является, по факту, «майратом» и появления уделов не допускает.

Ссылаются на «дедов обычай» в Полоцком княжестве. И там непрерывно растёт число уделов. Непрерывно воюющих между собой.

Точно также ссылаются на «лествицу» в Смоленском княжестве. И уделов нет.

Под одной этикеткой разные люди строят, исходя из конкретных ситуаций, собственных целей и возможностей – весьма разные системы.

«Если на клетке слона прочтёшь надпись: буйвол, – не верь глазам своим».

Русь будет выбирать между жестокостями государей. Между последовательной жестокостью Боголюбского и непоследовательной – Жиздора.

«Преимущество диктатуры перед демократией очевидно каждому – лучше иметь дело с одним жуликом, чем со многими».

Здесь – не жулики. Здесь – психи. Но лучше один предсказуемый псих, чем один псих непредсказуемый. В окружении множества жуликов.

Русь должна лечь Боголюбскому в руки. Сама, по своей воле. И Жиздор сделает всё, для этого необходимое. Сам, по своей воле. А до того ручки тянуть – нельзя. Иначе – Андрей преступник, узурпатор, тиран.

Экая мелочь – репутация, этические оценки… Но «здесь и сейчас» они обернутся тысячами бойцов. Которые станут на ту или иную сторону. Тысячами жизней. «Павших за правду». «За правду» – в их сиюминутном и сиюместном понимании.

Потяни время, дай противнику возможность явить свою глупость, и тысячи увидят, что их «правда» – неправда. Что она недостойна их смерти. Не потому, что даваемый ею «кусок хлеба» – тощ, а потому что – «лжа».

Сотни людей завязаны на князей личными клятвами. Служить господину – «святое дело». Это – их «правда». Но если сюзерен… «дуба дал»? В этическом смысле.

Феодальная клятва шире «договора найма». Она подразумевает, что обе стороны следуют общепринятому своду правил, традиций. Во всём, а не только в «должностных обязанностях». Сию-местной, сию-временной, сию-религиозной и сию-сословной «правде». А если нет? Была «правда» да вся вышла? Тогда – не измена, не клятвопреступление, не грех неотмолимый, но – освобождение. Для конкретного человека – личный выбор, для сотен и тысяч… – бифуркация исторического процесса.

Именно так – освобождая вассалов от клятвы сюзерену, объявляя его (сюзерена) «неправдой» – действуют римские первосвященники против германских императоров.

* * *