Текст книги "Профессор (ЛП)"
Автор книги: Уоррен Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Каждый чёртов цент
Звонкий сигнал разрывает наваждение, и он отстраняется от меня. Лифт слегка покачивает нас, словно идеально плавный подъём оскорбил бы историческую правду этого места. Металл решётки лязгает, когда он отодвигает её в сторону и жестом приглашает меня пройти вперёд.
Это не коридор. Это номер. Невероятно просторный, роскошный люкс. Я ступаю сквозь огромные полотна ар-деко и кожаную мебель с латунными деталями так осторожно, будто оказалась в музее. Меня тянет к окнам, обрамлённым тяжёлым резным деревом с густой парчовой отделкой – словно сама картина города вставлена в раму.
Такси, подобравшее нас у общаги, привезло в Крессиду – маленький, утончённый городок на окраине Тэнглвуда. Ровно столько места, сколько нужно для особняков с колоннами, полей для гольфа и редких театров. Больше богатства на нескольких квадратных милях, чем во всём остальном городском месиве.
Из окна видны зубчатые очертания центра. А дальше, совсем далеко, – университет.
Он подходит сзади. Я чувствую его тепло, вдыхаю его притягательный запах. Уилл – или кто он там на самом деле – обнимает меня сзади, прижимается щекой к моим волосам.
– Красиво, правда? – шепчет он.
– Да.
Я скольжу взглядом по горизонту, но когда встречаюсь с ним глазами в отражении стекла, он смотрит не на город. Он смотрит на меня. Щёки мгновенно вспыхивают. Я пытаюсь пошевелиться в его объятиях – отодвинуться, создать расстояние, найти хоть каплю безопасности, – но вместо этого лишь прижимаюсь спиной к стене между двумя окнами.
Его ладони упираются в рамы по обе стороны от моей головы, тело наклоняется ближе, глаза темнеют – их освещают только далёкие звёзды. Это клетка. Только вместо железных прутьев – сильный, пахнущий так дорого мужчина. Клетка, в которой слишком хорошо. Иллюзия. Игра света.
– Шесть букв, – произносит он, проводя пальцами по моей руке и заставляя кожу покрыться мурашками. Веки его тяжелеют, взгляд медленно скользит по мне вниз – до самых высоких чужих туфель. – Шесть букв, которые описывают твоё тело. Есть варианты?
Он всё-таки хочет играть в кроссворды.
– Скучное, – выдыхаю я.
Он качает головой, не отрывая взгляда.
– Попробуй ещё раз.
Под его пристальным взглядом дышать становится трудно.
– Пухлая.
– Эротичное.
– «Нью-Йорк Таймс» никогда бы не напечатала.
Губы его изгибаются.
– Прелестное.
– Возможно.
– Эдемское.
Чёрт. Эдемское – значит идиллическое, чистое.
– Мне нравятся мужчины с большим словарным запасом.
– Вкусное. Плотское. А вот это как тебе: не-ёб-ан-но-реальное.
Он считает моё тело нереальным.
– Это уже слишком много букв, особенно если вставлять «ёб» посре…
Он прижимается ртом к моему рту – и я больше не могу говорить, не могу сказать, что «ёб» посередине делает слово длиннее, но, видимо, в этом и весь смысл. Смысл в том, как он пожирает меня, как разоряет, как использует этот умный язык, чтобы заставить меня стонать.
– Мне нравится эта игра, – говорит он. – Но у меня есть другая.
Дрожь пробегает по телу. Соски напряжены, трутся о тонкую ткань платья – без лифчика их ничто не сдерживает. Везде, где он не касается меня, комнате внезапно становится холодно.
Везде, кроме шеи – там, где его большая ладонь обхватывает её кольцом.
Он сжимает – очень нежно, почти ласково, – но этого хватает, чтобы я ахнула. Всего миллиметр давления на такое уязвимое место – и глаза сами закатываются.
По телу прокатывается волна. Жар. Электричество. Тоска.
Это и есть возбуждение?
Оно совсем не такое, как я представляла. Не похоже на влажные, неловкие поцелуи в братских домах и на кеггерах. Это ощущение огня в форме чувства. Оно бежит по коже – от лёгкого давления на горле, через грудь, сосредотачиваясь внизу живота, между бёдер.
Это взрослое чувство. Наверное, потому что я с взрослым мужчиной.
Даже без его возраста он ощущается куда более весомым, чем любой парень, который когда-либо меня целовал. Мужчина. С лёгкой щетиной, которая царапает щёку, когда он прижимается ближе, целует и покусывает линию челюсти. С мускулами, ростом и твёрдой, толстой эрекцией, которая упирается мне в бедро. Очень большой эрекцией – большой, как его словарный запас.
Мне нравятся мужчины с большим словарным запасом.
Не могу поверить, что сказала это вслух. Может, я всё-таки умею флиртовать. Просто вырвалось.
Просто правда.
А потом два пальца щипают сосок сквозь платье – и я хнычу.
Хнычу – именно так, как он обещал.
– Нравится? – бормочет он.
– Н-нет, – отвечаю я, дыхание дрожит.
– Маленькая лгунья. Если я засуну пальцы в твою киску, я нащупаю там беспорядок.
Мой низ сжимается. Это так неправильно. Что я в каком-то шикарном люксе. Что меня лапает чужой мужчина. И главное – что он прав. Я чувствую влагу между ног. Больше, чем когда-либо раньше – даже когда по ночам тайком касалась себя пальцами. Если он прикоснётся туда – я растаю прямо у него на руках.
– Пожалуйста, – шепчу я.
– Пожалуйста что? Пожалуйста остановись?
Стон вибрирует в горле – и он наверняка чувствует его. Чувствует на своей ладони, как бабочка бьётся, пытаясь вырваться.
– Хочешь, чтобы я отправил тебя вниз, в бар, всю раскрасневшуюся и задыхающуюся – чтобы все увидели, что я с тобой делаю?
– О боже, – стону я.
Даже в полумраке видно, как изгибается уголок его рта – лунный серп в ночи. Улыбка злая. Хитрая. Знающая.
– Они уже трахали тебя глазами, когда я тебя подобрал.
Неужели? Я не успеваю осмыслить – он продолжает.
– Кружили, как стая волков вокруг одинокой, потерявшейся лани.
– Никто… – выдыхаю я. – Никто на меня не смотрел.
– Все хотели это красивое маленькое тело. Такое пухлое и сладкое. Такое готовое, чтобы его укусили.
– Это не я, – говорю я, задыхаясь, пока он теребит другой сосок. Не я. Это кошачьи глаза. Платье. Обстановка. Никто не хочет обычную Энн Хилл. Ничего особенного.
– Почти дрожишь от нервов. От страха, – произносит он почти рыча. – Знаешь, как опасно показывать такое мужчине вроде меня? Как сильно мне это нравится?
Опасно. Его рука на моей шее. Это ведь рискованно? Особенно с мужчиной, которого я видела впервые сегодня вечером. С мужчиной, чьё настоящее имя я, возможно, так и не узнаю. Уилл ли он на самом деле? Опасно – и всё же в его хватке я чувствую себя в безопасности. Потому что эта рука на шее прижимает меня, метит как его, потому что он забрал меня раньше, чем любой другой взрослый мужчина успел.
– Да, сэр, – шепчу я.
В его глазах вспыхивает чувственная молния.
– Ах, ты только что запечатала свою судьбу на эту ночь, милая девочка.
Дрожь пробегает по спине.
– Звучит зловеще.
Он прижимается лбом к моему. Рука, что была на шее, скользит назад, обхватывает затылок – теперь нежно, словно я нечто драгоценное. Это уже не так сексуально, зато куда интимнее.
Мы дышим одним воздухом.
Настраиваемся друг на друга через дыхание – и это точнее любых слов.
– Я должен был бы посадить тебя в такси и отправить домой, – бормочет он.
– Не надо, – отвечаю я, потому что мне нужны эти тысяча долларов. Хотя, если быть честной, это не вся причина. Я хочу узнать, каково это – быть с мужчиной, который умеет заставить тело петь. Мелодия, которую я никогда не слышала.
Остаться с ним – значит узнать больше о себе.
– Не могу, – признаётся он хрипло. – Я эгоист.
– Если бы ты был эгоистом, ты бы не согласился на тысячу.
Грубый смешок.
– Деньги – ничто по сравнению с тем, что ты мне отдаёшь. Твоё тело. Близость. Доверие. Сегодня ты заработаешь каждый чёртов цент.
Ещё одна дрожь – но я поднимаю подбородок, упрямо.
– Потому что заставишь меня плакать?
– Потому что я чертовски зол.
Впервые я ощущаю настоящий страх. Тот самый, первобытный, передающийся из чрева в чрево, врождённое знание каждой женщины о том, что может случиться с ней, когда она остаётся наедине с мужчиной в запертой комнате.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Высшее образование
У меня были подруги, которые заклеивали стены плакатами бой-бэндов – поп-звёздами с острыми подбородками и взъерошенными чёлками наверху. Я могу восхищаться ими абстрактно. Они приятны глазу так же, как цветок. А этот мужчина – с квадратной челюстью, жёсткими, высеченными чертами лица? С тёмными глазами, в которых вспыхивает молния? Он не принадлежит чему-то статичному, как плакат. Он – лишь плод моего воображения: глаза закрыты, руки между ног под одеялом. Я бы испугалась его сильнее, если бы не была так заворожена этой злостью – злостью, которую я никогда не позволяла себе чувствовать. Хорошие девочки должны быть тихими, прилежными, добрыми… и никогда, ни за что – злыми. Я загнала её так глубоко, что почти забыла о её существовании – до тех пор, пока не услышала ответный зов на его гнев.
– На кого ты злишься? – спрашиваю я, задыхаясь.
Он притягивает меня ближе, ладонь широко лежит на пояснице, прижимая наши тела вплотную. Его губы – в сантиметре от моих.
– На себя. За то, что позволил затащить себя обратно в этот проклятый город, где приходится притворяться, будто всё в порядке, будто я не хожу по минному полю.
Тэнглвуд – огромный городской центр с музеями мирового уровня, лучшими врачами и университетами. Всё лучшее, что может предложить человечество. И в то же время – преступность, нищета, отчаяние. Всё худшее. Куда в этой картине вписывается мужчина в дорогом костюме с виски за триста долларов за бокал?
Как вообще можно заставить такого богатого и уверенного в себе человека делать что-то против воли?
Он тянет вырез платья вниз, обнажая мою грудь. Соски тёмные, набухшие – он проводит по ним большим пальцем, пока из меня не вырывается голодный вздох.
Он отстраняется – в глазах мелькает что-то почти зловещее.
– И я вымещу это на твоём вкусном маленьком теле. Заставлю извиваться, корчиться, буду слушать твои всхлипы, как колыбельную перед сном.
Эти слова не должны меня заводить. Не должны.
Он запускает руку в мои волосы – свежемытые, высушенные феном, выпрямленные, уложенные. И делает из них хаос, сжимая в кулак. Это не небрежность. Это намеренно. Медленно, очень медленно он оттягивает мою голову назад – и внутри меня что-то сжимается. Белый жар возбуждения. Какая-то древняя часть меня хочет, чтобы сильный самец затащил её в пещеру за волосы. Я ахаю от смеси боли и наслаждения.
Он издаёт низкий смех.
– Тебе нравится, когда с тобой грубо обращаются.
Я дрожу.
– Удобно, – продолжает он почти небрежно. Сжимает кулак, отпускает, тянет меня в сторону – просто чтобы показать, что может. – Потому что именно это я и собираюсь с тобой делать.
Я становлюсь жидкой. Это не осознанное решение. Я превращаюсь в текучую субстанцию.
Он двигает мной, как куклой, как игрушкой.
Он тащит меня – другого слова нет – к дальней стене, той, что выходит на город. Не быстро, а невыносимо медленно. У меня есть время сопротивляться, но я обмякла, глаза почти закатываются, я превратилась в ртуть в его властном пламени.
Мои ладони ложатся на резной подоконник, но вместо того чтобы прижать меня спиной к стене, как раньше, он разворачивает меня лицом к открытому окну. Вверху – тонкая штора, которую можно опустить для приватности. Она поднята. Я обнажена перед всем городом.
Открыта.
Стыд обрушивается на меня – с крошечной примесью гордости.
Этот мужчина выбрал меня. Он выставляет меня напоказ.
В богатой Крессиде нет небоскрёбов, как в центре Тэнглвуда, так что вряд ли кто-то увидит меня на третьем этаже. Может, прохожие в вечерних нарядах поднимут голову? Может, кто-то в угловом ресторане, потягивая вино, смотрит на обнажённое тело?
Он обхватывает меня сзади, ладонями обнимает грудь – словно предлагает невидимому зрителю. Щиплет соски, заставляя их торчать в сторону окна.
– Идеальная, – бормочет он, голос вибрирует у моей шеи. Он лижет меня там. Кусает. Проводит зубами по краю, пока я не стону. – Я буду видеть их во сне, мечтать о твоей груди, просыпаться посреди ночи с текущим ртом, чтобы попробовать их на вкус.
Обе его руки скользят вниз. Поднимают слишком короткий подол платья, собирая его на бёдрах. Штора опущена недостаточно низко – кто-то может увидеть. Если не детали, то хотя бы вспышки обнажённых ног, широко разведённых.
Они поймут, что я стою раскинув ноги, выполняю приказы, отдаюсь мужчине. Богатому мужчине, который может заказать виски за триста долларов бокал для женщины, которую только что встретил. По сути – проститутке. Кому-то, кого он оплачивает почасово.
Я буду видеть их во сне.
Мы никогда больше не увидимся после этой ночи.
В этом стыд.
И свобода.
Он опускается на колени позади меня, гладит ягодицы. Короткий, резкий шлепок твёрдой ладонью по горячей коже – я подпрыгиваю с криком. От этого движения я отталкиваюсь назад – и его рот встречает меня самым интимным поцелуем. Я ахаю. Он тихо смеётся из темноты.
– Ты пытаешься свести меня с ума.
– Как? Я? Нет.
Я бормочу почти бессвязно, но он понимает.
– Да, ты, красавица. Ты сводишь меня с ума этой попкой. Этой киской. Этим звуком шока – будто тебе никогда не делали кунилингус.
– Нет, – стону я, пока он ласкает меня лёгкими, перьевыми касаниями у входа. Два пальца скользят вперёд сквозь влагу к клитору, трут его, трут, создавая трение, жар и душураздирающий оргазм. Он тянет моё тело в глубоких, рвущих волнах.
Я представляла миллион сценариев этой ночи.
Боль. Унижение. Страх.
Я никогда не думала, что кончу.
Долгая дрожь сотрясает тело – роскошные пульсации внутри ищут чего-то, не находя. Слеза скатывается по щеке. В секунду облегчения я делаю жгучий вдох и оседаю на прохладное стекло.
– Восхитительно, – говорит он, проводя языком по моей шее вверх.
Он разворачивает меня лицом к стене рядом с окном – резной узор вдавливается в обнажённую грудь. Рука скользит между грудей, обхватывает шею сзади. Он притягивает меня к себе. Хватка ровно такая, чтобы я ахнула, но не задохнулась. Это угроза и обещание. Это сжатие между бёдер.
– Ты позволишь мне делать с тобой всё что угодно? – шепчет он.
– Да, – стону я, и он сжимает горло сильнее в ответ.
Я никогда не знала, что во мне есть эта сторона. Никогда не подозревала, что кулак, сжимающий волосы, заставит меня дрожать от возбуждения. Он опускает меня на пол – не словами, не жестом, а напряжением в волосах. Сначала притягивает так, что наши губы почти касаются. Под его доминированием я становлюсь податливой – губы сами раскрываются. Он целует жёстко, как завоеватель, захватывающий территорию. Веки трепещут и падают – я не выдерживаю тяжести его взгляда.
Потом он перемещает меня к основанию шеи, к ямке пульса. Губы в сантиметре от кожи, поцелуй всё ещё горит на губах – я уже знаю, чего он хочет. Я лижу, сосу его грубую кожу, прежде чем он бормочет:
– Вот так. Целуй меня. Лижи. Поклоняйся мне.
Приказ заставляет меня застонать. Я стараюсь подарить ему то же удовольствие, что он дарит мне.
Потом он опускает меня ниже – к выпуклости в брюках.
Я не могу по-настоящему лизать или целовать его сквозь ткань. Не могу по-настоящему поклоняться. В моём нынешнем состоянии это кажется преступлением – поэтому я провожу зубами по материи, нежно, чтобы не сделать больно, но достаточно остро, чтобы он почувствовал укус.
Он рычит.
– Опасная маленькая штучка.
А потом он роняет меня вниз, вниз, вниз.
Мои губы зависают над гладким блеском его лакированных туфель.
Это акт, который я никогда не представляла. Он кажется грязнее многих сексуальных действий, интимнее. И слаще, когда я прижимаюсь нежным поцелуем к изогнутой коже.
– Хорошая девочка, – шепчет он.
Потом я уже на четвереньках – он тащит меня по толстому ковру, каблуки слетают позади, я полностью обнажена в этой роскоши.
Он затаскивает меня в спальню, но у меня едва хватает сил заметить огромную кровать с четырьмя столбиками или ванну на львиных лапах за открытой дверью ванной. Я сосредоточена только на том, как он поднимает меня на цыпочки. Я так намного ниже него, что ему почти не приходится поднимать руку. Я кружусь под его небрежным управлением – неуклюжий, чувственный балет. Потом он швыряет меня на кровать лицом вниз. Мягкое постельное бельё ловит падение.
У меня нет времени прийти в себя – он уже накрывает меня собой.
Тупой изгиб чего-то твёрдого упирается в мою промежность.
В чувственном тумане я понимаю: это может быть больно.
Потерять девственность больно, да?
Я не знаю. Ничто сейчас не кажется реальным. Даже время растеклось, стало жидким. Он сжимает мои бёдра, бормоча что-то о том, что не может ждать, что я его погубила, что должен взять меня, пока не насытился.
Он толкается – и я застываю от внезапного, резкого растяжения.
Не уверена, боль это или нет, но точно не удовольствие.
Это чистилище ощущений – яростное сжатие, чтобы не впустить его, вздох облегчения, когда он остаётся внутри. Мышцы бёдер дрожат.
– Энн, – выдавливает он моё имя.
В этом слове вопрос. Почему ты не сказала?
И первобытное удовлетворение.
Он тоже почувствовал – разрыв, сломанную преграду. Необратимое. Ушло в один толчок. Он отстраняется – и на мгновение мне кажется, что он сейчас уйдёт. А потом врывается обратно с хриплым звуком.
Я слишком расслаблена, чтобы держать себя. Моя структура рухнула. Я обнимаю кровать ладонями, хватаюсь за воздух, держусь только его руками на бёдрах и членом внутри. Он толкается снова и снова, заставляя меня двигаться вперёд-назад, используя с неумолимой силой, с тёмным повелением, превращая моё тело в игрушку для себя.
Второй оргазм нарастает несмотря на лёгкое жжение.
Или именно из-за него.
Первый был тугим узлом. Этот – бесконечная нить золотого шёлка, разматывающаяся веками, вечностями, сплетающаяся в неумолимую косу.
Только когда последние внутренние пульсации затихают, он позволяет себе отпустить – сдаётся удовольствию, впивается зубами в место, где шея переходит в плечо, с звериным рыком. Я держусь через его кульминацию, глаза прищурены, ничего не видят, руки сжимают его ладони – единственный способ удержать его.
Я бы растеклась по простыне жидкостью, если бы он не поднял меня.
В его руках я ничего не вешу – хрупкая, изящная. Он откидывает одеяло, укладывает меня на простыни. Я – как принцесса. Чистая принцесса, уложенная в башне.
От этой мысли на сонных губах появляется улыбка.
Принцесса, которую уже обесчестили.
Разорили войной под названием высшее образование.
Он исчезает на миг и возвращается с тёплой влажной салфеткой.
Внезапно мне становится стыдно – я кладу руку между ног, загораживая его, запоздалая скромность. Он ждёт – неумолимо, бесконечно терпеливо, – пока я не убираю руку. Только тогда он обтирает меня в самых интимных местах, оставляя свежей и чуть холодной под кондиционером.
Он уходит снова – слышу шум воды.
Долгая пауза.
Только в тишине реальность начинает просачиваться обратно.
Меня унесло куда-то в эротическую страну грёз, где не существовало тысячи долларов, учебников и общественного осуждения. Теперь всё возвращается: мысли о том, как он спустится вниз к консьержу за наличными. Или заплатит через Venmo.
Может, попробует биткоином.
Из меня вот-вот вырвется слегка истерический смех.
Когда он появляется снова, на нём только брюки от костюма – обнажённая мускулистая грудь, татуировка изящным старомодным шрифтом изгибается по боку рельефного живота. Я не могу разобрать слова, и щёки уже горят от того, что я его разглядываю.
Платье, в котором я была, исчезло – осталось где-то в последствиях секса, наверное, лужицей у окна. Туфли тоже пропали. Я абсолютно голая, ещё блестящая от салфетки.
Контраст между нами – он в брюках и с татуировкой, я уязвимая – заставляет живот трепетать.
В его глазах больше нет сексуального блеска.
Нет и мягкости удовлетворения.
Нет, он выглядит злым.
– Почему ты не сказала? – требует он.
А, это.
– О чём?
– Ты прекрасно знаешь, о чём. Почему не сказала, что ты девственница?
– Наверное, стоило… в этом слове… два раза по шесть букв…
ГЛАВА ПЯТАЯ
Шесть букв
Я никогда не была бунтаркой, еще ребенком я усвоила, что слушаться взрослых и не высовываться – это самый простой и надёжный путь по жизни, ведь взрослые едва замечали мое существование, родители были вечно заняты своими делами, учителя – тридцатью другими детьми, которые грозили испортить их средний балл по стандартизированным тестам, и я летала под радаром, что меня, в общем-то, вполне устраивало.
Кроме Шекспира.
Вместо того чтобы наслаждаться английским, я находила его почти невыносимым, ведь третьеклассники читали короткие рассказики про золотых рыбок, переработку мусора или «Мэйфлауэр», где множественный выбор проверял понимание прочитанного – какова главная идея отрывка, что, судя по контексту, делает Джошуа перед тем, как чистить зубы, – и кто вообще мог полюбить чтение под таким обстрелом скуки?
Ирония заключалась в том, что именно на уроке естествознания нас впервые повели в библиотеку – тесную комнатушку в недрах огромной школы, где книги были потрёпанными и пожелтевшими, а справочники безнадёжно устаревшими.
Я закончила задание раньше всех, как всегда, и ушла бродить меж стеллажей, пока учительница в сотый раз повторяла одно и то же для отстающих, и меня потянуло к Шекспиру чистое тщеславие, ведь мне нравилось, как выглядят эти книги – высокие, толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением, полная противоположность глянцевым обложкам и пластиковым плёнкам с отпечатками чужих пальцев на остальных полках.
Я вытащила самую толстую – «Шекспировские трагедии» – и начала читать, и продолжала читать даже тогда, когда класс давно ушёл, слишком поглощённая «Королём Лиром», чтобы вообще что-либо заметить, я просидела там через обед, через урок физкультуры, сидела, пока библиотекарша – пожилая женщина в толстых очках – не выключила свет и не заперла дверь за собой, и я провела там ночь, свернувшись калачиком среди этих пахнущих стариной и пылью толстых томов.
Может быть, мне полагалось испугаться, но всё, что я знала тогда – наконец-то было тихо, без криков родителей за стеной, и никто, конечно, не заметил моего отсутствия – ни моя учительница третьего класса миссис Слотер, занятая тридцатью другими детьми, ни учитель физкультуры, никогда не ценивший мою технику в вышибалах, ни даже родители, которые, наверное, считали, что дочь у них – просто лихорадочный сон, который случается между работой и сном.
Больше всех, кажется, расстроилась именно библиотекарша, обнаружившая наутро растрёпанную восьмилетнюю девочку среди разбросанных фолиантов, она сразу отвела меня к директору – строгому мужчине в костюме, который принялся читать мне нотации, пока секретарша пыталась дозвониться до родителей, чтобы те забрали меня, и это заняло долгие часы.
Он ходил взад-вперёд по своему кабинету – скорее раздражённый, чем по-настоящему злой – и именно так сейчас выглядит Уилл.
Он меряет шагами спальню, и его вес оставляет вмятины в густом ворсе ковра снова и снова, стирая волокна, он не может подобрать нужные слова, хотя несколько минут назад их было так много, что они лились, как из рога изобилия.
– Почему, чёрт возьми, – повторяет он, с трудом удерживая голос ровным, – ты мне не сказала?
Я пожимаю плечами, ощущая ту же странную, почти невесомую лёгкость, что и в то утро в кабинете директора.
Да, я влипла в неприятности, но при этом открыла для себя совершенно новый мир, ведь после той судьбоносной ночи библиотекарша тайком дала мне свой ключ, и я могла сидеть там сколько угодно – при условии, что сделаю уроки, – и это стало моим убежищем.
На этот раз мир – не книги, а сексуальное желание, что-то внутри меня отперлось, и этот мужчина оказался тем самым ключом.
– Это не важно, – говорю я.
Он рычит, другого слова просто нет, чтобы описать этот низкий, исходящий из самой глубины груди звук раздражения и гнева.
– Это, блядь, важно.
Но он не вправе решать, что важно в моём собственном теле, даже если это действительно кажется важным, даже если кажется, что всё изменилось безвозвратно.
– Девственность – социальный конструкт.
Его глаза сужаются, становясь тонкими, тёмными щелями.
– Деньги – социальный конструкт, брак – социальный конструкт, а девственность – это очень реальная вещь, которая у тебя была примерно две минуты назад.
– Ты имеешь в виду защитную перепонку? Потому что её могло и не быть – я в детстве много каталась на велосипеде и пользовалась тампонами.
Он щиплет переносицу, и кажется, будто он пытается сжать в кулак собственную ярость.
– Чёрт.
– Слушай, я не хотела говорить с тобой о тампонах, но ты сам завёл.
– Дело не в гимене, – отрезает он, произнося каждое слово с ледяной чёткостью. – Дело в том, что ты никогда раньше этого не делала, и я бы никогда не взял тебя так – грубо, грязно, жёстко, – если бы знал.
– У меня складывается ощущение, что ты бы вообще этого не сделал, если бы знал.
– Конечно, нет, – бросает он, и его голос звучит как приговор.
И я переживаю ту же эмоциональную американскую горку, что и тогда в кабинете директора: сначала была сонная, дезориентированная, почти забавлялась всем этим внезапным вниманием, потом пыталась выторговать себе прощение, бормоча, что это была ошибка и больше не повторится, и когда это не сработало, внутри начала расти злость, годами я училась давить эту злость, загонять её так глубоко, что она становилась невидимой для всех вокруг – ядом, который отравлял только мою кровь, и вот теперь она грозит вырваться наружу, потому что какая странная ирония – единственный раз, когда мне пришлось выслушивать нотацию от директора, это было за чтение.
Какой перевёрнутый с ног на голову мир ругает детей за то, что они слишком много читают? Мир, который ценит правила и порядок выше настоящего обучения – именно такой.
Помню, как секретарша просунула аккуратно уложенную голову в дверь кабинета, лицо её было напряжённым.
– Я пытаюсь до них дозвониться, – сказала она директору. – Никто не отвечает, я звонила по всем номерам, дважды.
Директор нахмурился, вздохнул и уставился на меня так, будто это была моя вина, что, в каком-то смысле, было правдой, но и неправдой тоже.
– Ты понимаешь, мисс Хилл? – спросил он. – Понимаешь, какое неудобство ты доставляешь?!
И тогда злость перехлестнула через край, холодная и ясная.
Я встала – все свои сорок шесть дюймов роста – и посмотрела ему прямо в глаза через металлический стол, заваленный бланками наказаний и запросами на финансирование.
– Я не вижу, кому я неудобства доставляю, я могла бы сейчас сидеть в классе и играть в Oregon Trail после выполненного листа по геометрии, а вместо этого сижу здесь и слушаю, как вы рассказываете мне о правильном и неправильном, потому что считаете, что мне нужно пойти домой, переодеться, поесть домашнюю еду и чтобы родители меня понянчили, но знаете что? Этого не будет, сегодня четверг, мама весь день в салоне красоты – волосы и ногти, папа никогда не уйдёт с работы, чтобы забрать меня, я почти уверена, что у вас даже нет правильных номеров, потому что они не хотят вас слышать, и меня тоже, они слишком заняты своей жизнью.
То ли из жалости к моему полному отсутствию родительской поддержки, то ли впечатлённый тем, что я правильно употребила слово «понянчить», директор в конце концов махнул рукой и отпустил меня на уроки.
Я вернулась домой на автобусе как обычно, и родители даже не упомянули вечер, когда меня не было, я подозревала, что они просто не заметили, или заметили – и им было всё равно.
И вот теперь, в настоящем, это повторяется.
Я оказалась в этой постели, одурманенная сексуальными эндорфинами, потом пыталась объяснить, что это не такая уж большая проблема, если мне самой плевать на девственность – почему это должно волновать его? – а потом злость снова перехлёстывает через край, горячая и резкая.
– Мой гимен или его отсутствие – это исключительно моё дело, а мысль, что любой мужчина – тем более тот, кого я встретила буквально час назад, – имеет право решать за меня, это просто… это просто какое-то старомодное патриархальное дерьмо.
Я жду, что он ответит злостью – закричит или вылетит вон из комнаты, но вместо этого его суровое, разгневанное лицо смягчается, а тёмные глаза вспыхивают чем-то почти нежным, это восхищение?
– Ты недооцениваешь себя, ты могла бы продать свою девственность за гораздо больше тысячи долларов.
Я приподнимаю брови, внезапно заинтересованная.
– За сколько больше?
– Для кого-то, кто верит в чистоту и невинность, кто верит в… как ты сказала? Старомодное патриархальное дерьмо? Для такого человека она была бы бесценной.
– Можешь добавить к чаевым, – говорю я, и губы его кривятся в едва уловимой, сдержанной улыбке.
– Ты предполагаешь, что это я – такой человек.
– Я только что видела, как ты свихнулся из-за этого.
– Из-за того, как я тебя взял, я бы никогда не был таким грубым, таким властным, таким… грязным, если бы знал.
Но я наслаждалась этой грязью слишком сильно, чтобы сожалеть.
– На случай, если ты не заметил, я кончила.
– Дважды, милая, не думай, что я не заметил, как я мог пропустить, когда ты сжималась вокруг моего члена или когда выливала своё жидкое возбуждение мне на язык?
Дрожь пробегает по моему телу, свежему и чувствительному после оргазма.
– Так что не переживай о том, как именно ты это сделал.
Тёмные глаза его вспыхивают необузданным предвкушением, и он медленно приближается ко мне.
– О, я переживаю.
– Я в полном порядке, – шепчу я, откидываясь на подушки.
– Порядок – это недостаточно хорошо, – произносит он низким, обволакивающим голосом, и я чувствую себя добычей, ведь постель – это открытая поляна без кустов, без стволов, без какого-либо укрытия. – Не для этой сладкой драгоценной чистоты, не для невинной маленькой овечки, тебе нужно больше, чем просто порядок.
Волна восторга пробегает сквозь меня, смешиваясь с новым, нарастающим желанием, и это шокирует – дожить до двадцати лет и только теперь узнать, каково настоящее, всепоглощающее возбуждение, то, что я чувствовала, глядя на поп-звезду или влюбляясь в одноклассника, было ничем по сравнению с этим, словно раскалённая лава течёт по моим венам.
Он снимает ремень, и кожа скользит через металлические петли с мягким, угрожающим шуршанием – звуком, который отдаётся у меня в костях.
– Может, я бы взял тебя полегче, – бормочет он, проводя двумя пальцами по внутренней поверхности моих бёдер и поднимая мурашки. – Переживание из тех старомодных времён, с цветами и нежностями, но тебе это не нужно, да? Ты можешь взять всё, что я дам, и даже больше.
Я остро ощущаю свою наготу, свою полную открытость перед ним, как грудь поднимается и опускается в преувеличенном, неровном ритме, и теперь я наконец понимаю флирт – не как наигранную манеру, а как естественную, животную реакцию тела: учащённое дыхание, горящая кожа, невероятная лёгкость в конечностях.
