Текст книги "Отраженная реальность"

Автор книги: Тери Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Начинается хаос, дым наполняет воздух, поднимаясь все выше, звучат одиночные выстрелы, меня толкают на пол, я вижу, как Ремеди в маске, закрывающей лицо, натягивает точно такую же на голову миссис Дрейк, и ее глаза с сожалением смотрят на меня, когда она быстро уводит женщину, крича мне оставаться на месте. Я почти ничего не слышу, передвигаясь на корточках туда, где должен быть ринг, только понимаю, что с каждой секундой все больше газа скапливается в запертом помещении, и кашляющие звуки сменяют крики паники.

Глаза едва различают фигуру, стоящую на полу по ту сторону клетки, но Хайден, замечая мое приближение, качает головой и показывает на решетки. Я не сразу понимаю, что он велит мне не касаться металла, слышу слабое гудение тока и еще больше начинаю нервничать, потому что от страха и боли в груди мне хочется сделать панический вдох, полный мольбы.

Сожаление, агония, дикость и убийственный гнев смешаны в глазах Хайдена, когда он придвигается ближе, поднимая руку, делая свой жест отражением моего. Мгновения проносятся критически быстро для нашей реальности, прикосновение, которого я так жажду, невозможно сквозь разделяющую нас смертоносную преграду, и вот тогда сердце пронзает легкость. Желание, загаданное когда-то давным-давно, исполнено, я чувствую это всем своим существом, пока эйфория накрывает тело, волнение улетучивается, а на лице расплывается улыбка.

Я знала, что погибну сегодня, но не ожидала, что это будет вот так, перед лицом мужчины, который, разгадывая собственную жизненную головоломку, случайно собрал меня в нечто новое. Он смотрит на меня с такой любовью, что в груди щемит. Осталось совсем немного, прежде чем мои легкие рефлекторно сожмутся, совершая необходимое им действие, и тогда все закончится, я должна успеть…

Размыкаю губы, видя, как брови Хайдена сводятся вместе, а его голова начинает качаться в неистовом приказе. «Нет, не смей!» – вот что он сказал бы мне, но я больше не жду, набирая воздух, чтобы произнести единственное, что он должен знать.

– Я люблю тебя, – всхлипываю, снова улыбаясь сквозь слезы. – Так сильно…

Туман застилает глаза, и сознание ускользает, последнее, что я вижу перед тем, как упасть в пропасть, – боль в глазах Хайдена.

Глава 31. Томми

Четыре месяца назад…

Говорят, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, дразня самыми яркими и запоминающимися моментами. Разве справедливо, что мы покидаем этот мир, преисполненные сожалений и глубокого чувства вины, наложенной на кадры из цветного фильма, который хочется переснять?

Моя история началась с ласковых губ матери, не знаю как, но я помню их тепло, приземлившееся на мою только что появившуюся на свет макушку, когда она прошептала:

– Он такой красивый.

Я рос с этой фразой, не особо вдумываясь в ее значение, но позже она сыграет огромную, разрушительную роль для множества невинных людей. Тогда-то мир наконец поймет и осознает, что красота души гораздо важнее внешней.

Когда отец впервые ударил маму, я был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Годами позже ее слезы стали чем-то обыденным и постоянным, вроде еженедельной доставки специального номера «Haunting map» или семейных визитов в мемориальный дом памяти погибших военнослужащих. Теперь, оглядываясь назад, думаю, мой отец испытывал извращенную любовь к людским страданиям, это было его излюбленное хобби – наблюдать, как кто-то корчится от боли.

Поэтому, насытившись последствиями физической боли, он перешел к новому источнику, дающему безграничный поток садистского упоения. Он стал изучать страхи и слабости, превращая их в оружие, а потом наносил раны точно и филигранно, порой годами затачивая метафорический нож и выжидая подходящего момента, чтобы тот ударил как можно больнее.

И мама стала первой, кто сполна познал, каким Маршалл Кук в действительности был чудовищем. Ради меня она терпела все ужасные поступки и манипуляции мужа, а я разрывался между пониманием, что происходящее неправильно, и желанием поскорее вырасти. Когда однажды посреди ночи мама исчезла, забрав с собой лишь маленький чемодан и набор фамильного серебра, мое невинное сердце впервые треснуло. Она не взяла ни свою любимую Библию, ни начатую вышивку, ни драгоценного сына. Наутро отец усадил меня за обеденный стол и с искренним сожалением сообщил, что теперь есть только мы. Лучше бы я умер от тоски в тот же миг.

С тех пор не было ни дня, чтобы я не скучал по маме, иногда, когда он не видел, я позволял себе плакать и задаваться вопросом, почему она бросила меня здесь с ним, а не взяла с собой, если так сильно любила. Теперь я знаю ответ – он убил ее и закопал где-то в отдаленном месте, и пусть у меня нет доказательств, я просто знаю, что это так. День, когда правда стала очевидной, разрушил меня во второй раз. И вот в чем парадокс однажды разбитого сердца: рана на нем заживает, образуя рубец, а когда таких отметин становится слишком много, мягкая ткань огрубевает. Мое сердце так часто подвергалось разрушениям, что превратилось в камень.

До сих пор помню тот страх, что пропитал даже мою одежду, когда отец впервые привез нас на ранчо. Тогда он приказал встать у забора, закрыть глаза и завести руки за спину, и я подчинился лишь потому, что не ведал, до какой крайности он готов снизойти, чтобы «воспитать настоящих мужчин». Первый выстрел прогремел прямо над ухом, я вздрогнул и открыл глаза, но лучше бы продолжал пребывать в иллюзии, ведь вторая пуля просвистела еще до того, как я сгруппировался, упав на колени. Мы корчились на земле, а он продолжал стрелять и смеяться, думаю, я тогда обмочился, и Хайден подполз, чтобы прикрыть меня собой. Уже в детстве я был большим трусом, чем мой брат.

Вот почему сейчас, когда самый близкий из людей, склонившись надо мной, наносит один удар за другим, я ничего не чувствую, ни вины, ни досады, ни желания сказать, как сильно я его люблю, ни даже боли. Я слишком труслив, чтобы озвучить свои эмоции или хотя бы признать их.

Мы оба потеряли значительные части себя, когда прошли через ад в Ливии. Хайд защищал меня, как делал всегда с момента нашей первой совместной игры в его комнате. Обычно он первым выбирал героя, чтобы сразиться со злодеем, чья роль в итоге выпадала мне, но я никогда не спорил, потому что был рад любому персонажу, лишь бы мой брат продолжал улыбаться. Мне следует извиниться, но вместо этого я улыбаюсь, как идиот, зная, что лицо брата будет последнее, что я увижу перед смертью.

Мне стоит огромных усилий не сломаться, встречаясь с упрямым взглядом Хайдена. Он всегда был слишком дотошен и проницателен, так что я лгу сквозь зубы, продолжая улыбаться. Я лгу, что это место принадлежит мне, хотя в действительности ничто не принадлежит, даже моя чертова никчемная жизнь, но у меня нет сил, чтобы покончить с ней самостоятельно. Я так устал… Я лгу о том, что якобы сотворил с дочерью Слейда страшные вещи, хотя все, что сделал, – это дал ей снотворное, чтобы она отключилась от тех ужасов, которые ее еще ждали.

– Ты сукин ублюдок, – Хайден бросается на меня и бьет кулаком прямо в нос, затем еще раз в солнечное сплетение, кровь заливает мат, окруженный силовым полем.

Он прав, я ублюдок, мне даже не приходится много притворяться, поскольку грязь и тьма всегда были внутри, они в моем ДНК, переданы человеком, ставшим худшим кошмаром для всех в этой истории.

– Отключи защиту! – Кто-то другой не расслышал бы мольбы в голосе Хайдена, но я слышу. Должно быть, эта девушка действительно ему не безразлична, вот что наклеило мишень ей на лоб – как только отец увидел их вдвоем на балу, похищение с целью шантажа Слейда превратилось в извращенную игру. Он знал, что Хайден последует за ней, чтобы спасти, ведь, как я уже говорил, мой брат всегда хотел быть героем.

– Бьешь, как сучка, – мой хриплый смех сопровождается кашлем, и я сплевываю кровь на пол. – Отец бил сильнее, ты помнишь?

Хайден бросается вперед быстрее, чем успеваю договорить, и вот наконец я вижу это – он тоже ломается.

– Я сыт по горло вашими дерьмовыми играми в богов, – он бьет меня с такой силой, что зрение мутнеет. Давай, Хайд, сделай это, прикончи меня, умоляю… Я так устал… – Я думал, ты погиб. А ты превратился в такое же ничтожество, как и он! Ты предал меня, Томми! – Он швыряет меня через ринг, и приземляясь, я слышу хруст сломанной кости.

Хайден прав, я предал его и не только его, но он не знает, что случилось, когда мое умирающее тело вытащили из камеры в Ливии. Представьте, что вы готовитесь встретиться с создателем, а вместо него видите родного отца и своего заклятого врага в одном лице. Он улыбается, полагая, что забавно, когда два его сына ежедневно сражаются за собственную жизнь, запертые в клетках и вынужденные убивать, пока не умрут сами.

«Если ты не за столом, ты в меню», – вот что он сказал в тот день. Прямо перед тем как пообещать изнасиловать и изувечить мою приемную мать, а потом подвесить ее тело перед нами с Хайденом для потехи и в назидание. Хайдена он тоже собирался убить, ведь тот «слишком своевольный и неуправляемый». Отец выбрал из двух звеньев самое слабое, то, которое легче согнуть и сломать, если придется, и так я стал марионеткой в лапах Кукловода. Моя внешность долгое время служила приманкой для невинных девушек, ставших первыми из сотен, проданных на аукционах. Мне приходилось делать ужасные вещи, продавать свою душу, и не было дня, когда я бы не ненавидел себя за это. Мне опротивело смотреть на себя в зеркало, потому что, будучи уродом в своих действиях, я все еще оставался красивым снаружи и каждый раз в отражении видел маленького мальчика, перепуганного до смерти, который заставлял незнакомых людей страдать, чтобы спасти тех, кто ему дорог.

Несу какую-то чушь на автомате, потому что хочу, чтобы Хайден был зол настолько, чтобы добить меня, но диалог вызывает лишь чувство вины у нас обоих, и я ломаюсь черт знает в который раз за вечность. Половина сказанных слов превращается в белый шум, я смотрю на люминесцентные лампы под потолочными балками подземного комплекса и уже скучаю по солнечным лучам, потому что, скорее всего, больше никогда их не увижу.

– Я должен ввести команду, которая взорвет это место, тогда никто из нас не выберется, – мои глаза находят Хайдена, так поразительно, что у нас практически одинаковый оттенок радужки, но мы все равно всю жизнь смотрели на мир по-разному. – Разве ты не устал так жить?

Я чертовски устал…

– Нет, я устал закрывать глаза на правду, – он делает короткую паузу, добавляя: – Она хотела гордиться нами…

Сара. Мать Хайдена, которая приняла меня как родного сына и любила всем сердцем, несмотря на то, что я был ребенком самого Дьявола. Она всегда признавала как лучшее, так и худшее в нас, веря, что все еще можно исправить, и даже если ты оступился, выход существует.

Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, кем я стал? Радовалась бы, что я вообще жив, или предпочла бы верить в мою кончину и оплакивать, как героя ближневосточной военной операции, погибшего в плену? Я не хочу знать ответ, потому что мысль, что увижу в ее глазах разочарование, причиняет сильную боль. Радует лишь то, что отец потерял интерес к ее мучениям, когда Хайден отдалился. Хайден, вот кто всегда был его целью, но отец не знал, что мой брат не жертва, а еще больший хищник.

– Тогда ей не следовало оставлять нас с ним… – я имею в виду все те разы в детстве, когда она догадывалась, что происходит в доме, но как и всегда предпочитала верить в лучшее в людях. – Тебе не следовало оставлять меня с ним, Хайд… – последний упрек в основном риторический, потому что тогда, много лет назад, будучи ребенком и стоя по ту сторону двери в ванную, он не мог знать…

– Я знаю, – словно опровергая мою мысль, отвечает Хайден. Он приседает на корточки и гладит мои волосы так нежно, как может только старший брат, и к черту кровные узы, эта связь гораздо сильнее предрассудков. Словно этим простым и редким движением он пытается защитить меня от всего зла в мире, но уже слишком поздно. – Прости меня, Томми… Позволь спасти ее и тебя тоже.

Я почти усмехаюсь. Я так устал…

– Меня уже не спасти, – поднимаю руку и ввожу команду на своем наручном управляющем устройстве, после чего силовое поле вокруг нас спадает. – Не становись монстром, не дай ему победить.

В моих глазах стоят слезы, как жаль, лицо Хайдена почти невидимо за пеленой, но значит, таково мое наказание – умереть в одиночестве. Подношу устройство к шее и нажимаю на кнопку, запуская под кожу тонкую иголку с мгновенно действующим ядом.

Это правда, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, даже если ему кажется, что это несправедливо. Справедливости вообще не существует в мире, где ради спасения близких приходится жертвовать чистотой собственной души. Есть только слепое возмездие и вывернутое наизнанку понятие о доброте.

Я верю, что мой брат – настоящий Каратель, он не герой и не злодей, нечто среднее между тьмой и светом, но такие как Хайден нужны миру, чтобы поддерживать равновесие в нем. Я так горжусь, что он стал частью моей истории, даже если она закончилась моей гибелью. И даже не надейтесь, на этот раз я ушел навсегда, потому что так будет правильней, я исчерпал то немногое светлое, что делало меня человеком. Может быть, в загробном мире не будет невидимых нитей, управляющих моими телом и разумом. Хотя переродиться в камень тоже было бы неплохо, ведь у него совсем нет души, а значит, она не кровоточит.

Глава 32

Хайден

Одно из обязательных тренировочных заданий для морпехов – задержка дыхания на глубине. В свой первый день в академии я проплыл пятьдесят пять ярдов на одном вдохе, в то время как мой напарник потерял сознание и ударился головой о стенку бассейна, вылетев на следующий день.

Вторым этапом нас заставили стоять на дне бассейна, будучи связанными по рукам и ногам, пока инструктор с аквалангом следил за тем, чтобы никто не двигался. Глубокая психологическая проработка внутренней паники и страхов, которую я снова прошел с блеском. С годами задержка дыхания в стрессовых ситуациях и без потери концентрации стала нормой, а мой личный рекорд вырос до одиннадцати с половиной минут, однако это не предел, ведь, например, простой фокусник Дэвид Блейн сумел продержаться семнадцать минут четыре секунды. Я был готов к тому, что придется улучшить показатели для того, чтобы дать команде «Стикса» сделать свою работу.

Только вот при подготовке никто из нас не учел один фактор. Розмари Дестини Слейд не училась в военной академии, и ей плевать на мои приказы точно так же, как и на свою жизнь, а я понятия не имею, каков ее безвоздушный предел.

Мой пульс подскочил еще до того, как я заметил присутствие Розмари в зале, и уже тогда нужно было сказать Уэйду вытащить ее немедленно. Но я не успел, все произошло слишком быстро, а риск при отступлении от первоначального плана оказался слишком высок. И вот в качестве расплаты за промедление я вынужден наблюдать, как она, стоя на коленях возле клетки, в которой я заперт, борется за остатки кислорода в легких.

Звучат выстрелы и крики, но уже не такие восторженные и полные бесчеловечной жестокости, ведь перед лицом страха мы все превращаемся в пустые трясущиеся оболочки самих себя. Люди на заднем плане продолжают падать, теряя сознание, но газ не просто усыпляющий, о чем мы все уже пожалели неоднократно. Не могли допустить, что кто-то из охранников очухается, поэтому добавили в смесь мощное нервно-паралитическое вещество, повреждающее ЦНС и запускающее необратимые процессы. Сукины ублюдки должны почувствовать на себе, каково это – быть беспомощным и обездвиженным, находиться под воздействием неподвластной им силы. Смесь начинает действовать при попадании в легкие, достаточно всего пары вдохов, чтобы запустить процесс, так что все, что я могу, – молча наблюдать, как весь мой мир, сидящий напротив, погибает.

Розмари смотрит на меня этими прекрасными водянистыми глазами, и я полностью обезоружен. Душераздирающие секунды растягиваются, превращаясь во что-то более густое и безмолвное, чем все моменты, проведенные вместе. В одном ее взгляде больше тепла и света, чем в тысячах взрывающихся звезд, о которых она так любит читать.

Мне хочется разорвать звенья клетки, из которой состоит октагон, чтобы обхватить печальное лицо Розмари ладонями и прижаться своими губами к ее, вдохнуть столько кислорода, сколько смогу отдать. Это будет весь до последней мельчайшей частицы, и тогда я несомненно почувствую ее грусть и терзания. Она ведь даже не догадывается, но я научился ощущать ее дискомфорт собственным телом, поэтому в то время, как мое сейчас должно кричать от пролитой крови и сломанных костей, я чувствую лишь то, что скрыто под поверхностью ее бархатистой кожи.

Когда Маршалл прикоснулся к ней, я сразу почувствовал это, мои клетки буквально вопили от покалывающей пронзительной боли. Словно кто-то связал наши нервные окончания в единое полотно, и теперь оно сигнализирует всякий раз, когда я ей нужен. Прямо как тот маячок, который я не удосужился проверить, опрометчиво понадеявшись, что Розмари станет сидеть в гостинице, ожидая финала этого дерьмового шоу.

В какой-то момент нашего молчаливого переглядывания губы Розмари расплываются в улыбке, и волна ужаса приходит вместе с осознанием. Неистово качаю головой, придвигаясь ближе, мои глаза обшаривают ее лицо в поисках подтверждения решимости, переговорное устройство молчит, я слышу только пыхтение и звуки стрельбы. Ремеди видела Розмари в зале, а значит, она придет, как только уведет маму в безопасное место, у них должны быть запасные маски, у нас все получится.

Не делай этого, Морская Роса, мы выберемся, всего-то и нужно немного подождать…

Но она уже размыкает губы, туманным шепотом произнося:

– Я люблю тебя. – Слова вонзаются в сердце с точностью хорошо заточенного клинка. – Так сильно…

Свет, который вел меня, указывая путь, меркнет, и необходимость взять все оружие, которое смогу унести, и сделать что-то ужасное, о чем мы все, скорее всего, пожалеем, берет верх. Я начинаю метаться внутри октагона, еще больше отождествляя себя с той звериной частью, что есть внутри каждого, но для выхода ей, как правило, не хватает мощного импульса.

Я больше не вижу Розмари, ее заволокло густым дымом, и у меня сносит голову от необходимости выбраться. Этот мощнейший стимул толкает к двери, я начинаю пинать замок, прекрасно зная, что засов на нем слишком крепкий. Ток ударяет в тело, отбрасывая меня назад, и я чуть было не вдыхаю отравленный воздух, но поднимаюсь и с решимостью, с которой явился сюда, бью по двери снова и снова, и снова. Запас кислорода заканчивается, я падаю на колени, издавая сокрушенный вой.

Кто-нибудь должен помочь… умоляю…

– Как ты можешь понять, что это любовь, если никогда не был влюблен? – спросил я как-то у Томми, нанося удар в шуточном поединке на лазерных мечах. Пятью минутами ранее он рассказал, что влюблен в одноклассницу и собирается ей признаться.

Том отключил свой девайс и взглянул на меня по-взрослому уверенно.

– Ты узнаешь, брат, – все, что он тогда мне ответил. Мы продолжили бой, а он так и не признался, потому что простыл после десятичасового кросса на морозе, устроенного Маршаллом. А когда через две недели после пребывания в больнице с пневмонией вернулся в класс, та девочка уже улыбалась кому-то другому.

Мы не всегда получаем то, чего хотим, порой вместо заветной цели в руках оказывается пустота, и нам не остается ничего другого, кроме как принять это. Жизнь слишком беспорядочная, извращенная и странная, чтобы мечтать и верить в несбыточное. Но когда я не перестаю ломиться в закрытую дверь, даже исчерпав силы и почти теряя сознание вследствие гипоксии, происходит чудо. Дверь открывается. Готов поспорить, что в этот момент слышу шепот брата.

Вам может показаться, что прошли часы или годы, но на самом деле все длилось не дольше пяти минут, и они стоили мне самого дорогого.

Розмари

– С ней все хорошо, антидот скоро подействует, – голос в моей голове раздается как будто из-под воды, а укачивающие движения возвращают мыслями в детство. Тогда мы с мамой лежали на верхней палубе папиной яхты, глядя на звездное небо, и казалось, что в целом мире нет ничего более завораживающего.

Но стоит мне открыть глаза, как зрелище в сотни раз более прекрасное врезается в сетчатку. Лицо Хайдена напряжено до предела, а челюсть плотно сжата, он тяжело дышит в кислородную маску, не сразу понимая, что я очнулась. Он сидит на траве, а я лежу прямо у него на руках, прижатая к его вспотевшей груди, покрытой грязью и кровью. И это навевает еще один призрак воспоминания, в котором сквозь темную дымку я ощущала его сильные руки и тихое размеренное дыхание, обдувающее мое лицо, машина раскачивалась, пока нас везли в больницу. Я несколько раз приходила в сознание и снова проваливалась в небытие, но каждый раз, открывая глаза, сталкивалась с золотистым взглядом, и мне казалось, что это две звезды светят во мраке, возвращая меня к жизни. Это было в день, когда Хайден отыскал меня в аду и вернул назад.

Сейчас его пальцы скользят по моей коже и волосам точно так же, как и тогда, с небывалой нежностью и трепетом, оберегая и боготворя. Кажется, что даже если Солнце завтра умрет и перестанет согревать нашу планету, я не замерзну, завернутая в теплое одеяло его рук.

Хайден опускает голову, чтобы прижаться лбом к моему, его глаза закрыты, шумное дыхание, слышное сквозь наши маски, постепенно выравнивается, приходя в норму. Мы оба в порядке, это все, что имеет значение.

– Я тоже люблю тебя, Морская Роса, прости, мне так чертовски жаль, – шепчет он, невесомые слова парят вокруг нас, в животе расцветает щекочущее чувство.

– За что именно ты извиняешься? – мой голос больше похож на писк.

Хайден издает звук, с которым обычно сдувается воздушный шарик, а потом сбрасывает маску с лица, уставившись на меня покрасневшими глазами. Сетка из капилляров покрывает большую часть глазных яблок, все его лицо изрезано и покрыто синяками, но я никогда еще не видела мужчины прекрасней.

– Ты до смерти меня напугала. – Он прижимается губами к моему лбу, после чего начинает оставлять короткие быстрые поцелуи на моих веках, щеках и верхней части переносицы, где задерживается, снова тяжело вздыхая. – Я думал, что потерял тебя навсегда.

– Это невозможно, специальный агент, разве ты не знаешь? – Моя улыбка в лучшем случае пугающая, ведь рот все еще с трудом слушается, конечности очень постепенно перестают неметь. – Мы как два куска металла в космическом вакууме, которые, соприкасаясь, мгновенно схватываются друг с другом.

– Холодная сварка, – Хайден издает тихий смешок, оставляя еще один поцелуй на моих губах.

– Холодная сварка. – подтверждаю, пытаясь сесть между его широко раздвинутых ног. Оглядываясь, смотрю на ближайшую дверь зернохранилища, которая остается широко распахнутой, люди «Стикса» в масках и снаряжении выносят обездвиженные тела, заталкивая их в грузовой контейнер. – Что с ними будет? – нерешительно спрашиваю, глядя, как слабо шевелится чья-то рука на носилках.

– Тебе незачем знать. – Хайден хватает меня за подбородок, поворачивая мое лицо так, чтобы я смотрела лишь на него. – Их всех ждет наказание, соизмеримое содеянному. – После небольшой паузы он добавляет: – И тебя тоже.

– Но я ничего не сделала, – начинаю протестовать, но мои слова прерываются суровым выражением его лица, не терпящим пререканий.

– Ты чуть не погибла, ослушавшись моего приказа, теперь я не спущу с тебя глаз. – Он проводит большим пальцем по основанию моей шеи, пока не касается небольшого бугорка, образованного из-за спрятанного под кожей устройства. – Пообещай, что больше не станешь сбегать и подвергать свою жизнь риску.

– Только если ты пообещаешь сделать то же самое, – твердо парирую, наблюдая, как рот Хайдена сжимается в прямую линию. Мы оба знаем, о каком типе побега идет речь. – Твое прошлое сделало тебя тем, кто ты есть, и я люблю каждую часть тебя, плохую и хорошую. Но если ты снова оставишь меня одну вот так, без объяснений…

– Больше никогда, – обрывает он, заключая мое лицо в свои большие ладони. – Обещаю.