Текст книги "Отраженная реальность"
Автор книги: Тери Нова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
– Полная чушь. Сделай глубокий вдох, досчитай до пяти, затем медленно выдохни. – Показывая на себе, Хайден начинает дышать под счет. – Один, два, три…
Я считаю через «один – два, три, пошел ты», но все равно делаю то же самое, подстраиваясь и чувствуя легкое головокружение, отголоски паники покидают тело как по волшебству по мере того, как я повторяю упражнение.
– Умница. А теперь последний рывок, ты должна как можно тише выбраться из здания, избегая лестницы. Они все еще там, помнишь?
Киваю, по какой-то неясной причине потакая иллюзии, выхожу из укрытия и срываюсь с места в сторону обрушения и нависающих балок, под которыми есть другой путь, более опасный, но адреналин снова разливается по венам, и становится плевать. Дальше все распадается на фрагменты: я перепрыгиваю через каменные блоки, карабкаюсь на другой конец комнаты ближе к окну и спускаюсь по обшарпанной железной конструкции между этажами, пока Хайден уже стоит внизу, не подгоняет, просто ждет. На последней секунде, когда, чувствуя боль в запястьях, отпускаю руки, из-за чего мое тело соскальзывает, он с легкостью ловит меня. Тепло от его ладоней, крепко удерживающих мою талию, проходит сквозь ткань и застревает где-то в груди.
Мы стоим на улице в лучах заката, делающих шевелюру Хайдена почти огненной. Настоящий Предводитель Мертвых. Сколько же прошло времени? Не важно. Почти целую минуту он смотрит на меня с примесью гордости и глубокого уважения, после чего размыкает полуобъятия.
– Ты отлично справилась, Розмари. Сегодня ты выжила.
* * *
На обратном пути после тренировки мы снова молчим. Есть что-то умиротворяющее в тишине, сменяющей диалоги, не лишенные колкостей. Я попросила заехать туда, где можно привести себя в порядок, перед тем как заявиться домой, поэтому Хайден сворачивает в уже знакомую часть города и останавливается напротив боксерского зала. Взяв с заднего сиденья сумку с моими вещами, так и не проронив ни слова, Хайден подходит к на вид пустующему зданию, вытаскивая из кармана ключ.
– Откуда у тебя это? – интересуюсь, наблюдая, с какой ловкостью он справляется с ржавым замком.
– Хозяин из бывших подручных ФБР, я прихожу в основном в часы закрытия, – просто отвечает Хайден, толкая железную дверь.
Если так подумать, в прошлый раз мы тоже были здесь одни поздним вечером, но тогда, импульсивно стягивая с себя одежду, я даже не задумывалась о том, что еще кто-то может увидеть меня практически голой.
Хайден первым входит в помещение, придерживая для меня дверь и включая свет, он огибает ринг, навевающий противоречивые воспоминания, и направляется прямо в сторону душевых. Я иду следом, потому что в его кулаке по-прежнему зажаты ручки сумки с моими вещами, и у меня не хватает смелости попросить вернуть хотя бы обувь.
В задней части здания прямо за офисом владельца есть душевая, просто ряд небольших кабинок, разделенных лишь посеревшими от времени шторками. Старые куски кафеля местами отколоты, но в остальном выглядит сносно, здесь хотя бы не воняет плесенью.
– Внутри найдешь полотенце и все необходимое, чтобы освежиться. Вот, – Хайден протягивает мне сумку. – Твои вещи. Потом я заменю бинты и отвезу тебя домой.
Забираю одежду, не успев выдавить и слова, а после смотрю, как он отворачивается, задергивая шторку, чей лязг металлических колец по перекладине ставит точку в разговоре. А потом, как наказание за мои и без того грязные мысли, в самом конце ряда включается вода. Мои глаза расширяются, и я несколько раз быстро моргаю. Он что… что… Я даже в мыслях не могу произнести это.
Разве это не максимально близко к финальной цели моего исследования? Вообще-то да, даже очень, в прямом смысле на расстоянии вытянутой руки, только вот я никак не была готова к подобному, сколько бы раз ни прокручивала в голове варианты развития событий.
Моя одежда от пота прилипла к телу, волосы растрепаны и покрыты пылью, а пар, созданный Хайденом, поднимается вокруг и плавно перетекает через все кабинки в мою, лишь увеличивая градус напряжения. Я чувствую, как сильно устала, но в этом есть странное удовлетворение, ведь чем скорее смою с себя всю грязь, тем скорее мы окажемся снаружи, где смогу вдохнуть кислород, а не распыленные в воздухе похоть и отчаяние. Так что я приступаю к делу, раздеваясь и выкручивая краны на полную.
К моменту, как перестаю мылить волосы, споласкивая их прохладной водой, замечаю, что позабыла о присутствии Хайдена. Кроме звука воды, падающей на пол из душевой лейки, не слышно больше ничего. Это настораживает и заставляет беспокоиться одновременно. Решение, которое крутится в моей голове, слишком дерзкое и неправильное по множеству причин, одна из которых заключается в том, что мы оба обнажены.
Я не должна, просто не должна. Но ноги уже ведут туда, а непослушная рука сама тянется к шторке, отодвигая ее всего на дюйм. Этого достаточно, чтобы разглядеть сильные руки, упертые в стену, и мощную спину, целиком покрытую глубокими шрамами, некоторые из которых не заканчиваются, перетекая на ягодицы и бока. Они выглядят старыми, но я как никто знаю, что давность не имеет значения, когда дело касается боли, оставившей свои отметины на душе и теле. Хайден прислонился лбом к холодной плитке, его голова низко опущена, я не вижу лица, лишь подозреваю, что он держит глаза закрытыми, продолжая стоять под потоками в неподвижной позе.
Вода стекает по позвоночнику Хайдена, и я бесстыдно прослеживаю ее путь капля за каплей. Он целиком состоит из подтянутых мышц, подобных тем, что имеют греческие изваяния в нашем саду, точно так же замершие в одной позе.
Пока не совершила непоправимую глупость или, что еще хуже, пока Хайден не обернулся, обнаружив, что его уединение нарушено, осторожно закрываю шторку. Сердце бьется в груди, почти вырываясь наружу, что по сути уже стало нормой. Ощущение, будто все шесть септиллионов массы нашей планеты разом обрушиваются на меня сверху, и мой испорченный мозг решает, что это хороший знак.
Глава 14. Хайден
Вода стальным потоком прибивает к полу, хлещет по плечам, стекает по шее, лопаткам, сбегает вдоль позвоночника. Но напряжение, что впиталось в мышцы вместе с теплом тела Розмари, невозможно смыть, даже когда вентиль горячей воды вывернут на максимум, обжигая кожу. Слушаю, как капли ударяются о кафель. Мои голова и руки уперты в стену, а пальцы разжаты в стремлении продавить опору, удерживающую мое тело от падения в ревущую бездну. Только вот правда в том, что ее источник прямо внутри меня. Казалось, я обуздал его за годы самообмана, но как же далеко это оказалось от реальности.
Не обязательно оборачиваться, чтобы знать, что взгляд Розмари невесомо касается моей спины. Опасно близко. Мой зверь настолько синхронизирован с малейшим биением ее пульса, неровным дыханием и расширенными в страхе или возбуждении зрачками, что я становлюсь твердым буквально за секунду, стоит только осознать тяжесть этого призрачного взгляда.
И дело вовсе не в том, что между ее обнаженным телом и мной нет практически никакой преграды, мешающей взять то, чего так отчаянно хочется. А в ее беспрекословном подчинении и доверии, врезающихся в мой разум со скоростью оглушающего прямого удара в челюсть. Ничто так не заставляет упиваться властью, как знание, что кто-то самозабвенно доверяет тебе свою жизнь. Но знание, что эта самая жизнь принадлежит Розмари, еще больше все усугубляет.
Дыхание меняет ритм, стоит мне вспомнить, как она опустилась на колени, ища выход из затруднительной ситуации, как ее пальцы дрожали на моих плечах… Как Розмари прижималась к стене, глядя исподлобья этими выразительными бледно-голубыми глазами, злясь, что слишком слаба и напугана. Если бы она только знала, как я восхищен твердостью ее духа. Мы идеально подходим друг другу – мне нужен способ, позволяющий выпускать тьму на волю, а ей необходимо учиться противостоять этой тьме.
Вот почему сейчас позволяю Розмари видеть то, что обычно скрыто – доказательство моей собственной слабости: дрожание пальцев, шрамы и полное опустошение после очередного столкновения с тенью прошлого. Проходит какое-то время, прежде чем повисшее в воздухе ощущение рассеивается; она ушла, разорвала связь, вернув тяжесть моего ноющего груза на место.
* * *
Уже темно, когда я сажусь в машину, женский силуэт давно скрылся в глубине поместья, но кожаный салон все еще хранит аромат ее кожи, и это только раздражает. Не сам запах, а то, как легко и прочно он застрял в обивке, будто и она тоже въелась куда-то, где ей не место. Идеальная приманка, даже слишком. Открываю окно, чтобы прочистить голову и выветрить из нее любое напоминание о Розмари.
Весь обратный путь проходит в подобии транса, где картинки и события мелькают по краям темной дороги слишком часто, чтобы их разглядеть. Фары выхватывают из густого мрака очертания многоквартирного дома, в котором снимаю жилье, и, заглушив мотор, я наконец позволяю себе погрузиться в омут памяти.
Девятнадцать лет назад…
Он никогда не спрашивает, готовы ли мы к тому, что случится дальше. Да и сомневаюсь, что в одиннадцатилетнем возрасте вообще можно подготовиться к тому, что мой отчим считает правильным. Тренировки всегда начинаются еще до рассвета и заканчиваются зачастую лишь поздним вечером, когда обеспокоенная мама возвращается с работы, не застав никого из нас дома.
Не знаю, что причиняет боль сильнее – тяжелые удары или холодное равнодушие Маршалла Кука, решившего сделать из нас настоящих мужчин.
«Ты не слабый, просто слишком мало стараешься».
«Плачешь? Значит, все еще не дошел до предела».
«Хотя бы сделай вид, что хочешь выжить».
Мы с Томми продрогли от холода, стоя босиком на грязной земле за высоким забором, скрывающим ранчо Маршалла от посторонних глаз. Рассвет еще только начинает пробиваться сквозь землю у линии горизонта, видимость не такая хорошая, как днем, но достаточная, чтобы было ясно, куда нужно бежать. Наша обычная полоса препятствий сегодня не такая сложная, но я знаю, просто знаю, что в этом есть подвох.
Где-то за спиной лязгает тяжелая цепь, заставляя обернуться, шумное дыхание Томми прерывается вздохом, пронизанным ужасом. Свирепая черная морда оскаливается, обнажая зубы, из ноздрей валит пар, не сразу рассеиваясь на холодном воздухе, и мое сердце проваливается в живот. Доберман. Огромный, черный. Даже отсюда я вижу мускулы на его лапах, острые когти и слюну, стекающую из приоткрытой пасти.
Маршалл прикуривает сигарету, перекатывая ее в зубах и удерживая цепь одной рукой, он выпускает дым в пространство перед собой, раздувая ноздри, тем самым становясь похожим на своего питомца.
– Блейк на сегодня ваш тренер, – говорит он, посмеиваясь, как будто шутка и впрямь смешная. Ни мне, ни Тому так не кажется, я слышу, как клацают зубы брата, вижу панику во взгляде, направленном на собаку, и ощущаю его неверие по отношению к словам родного отца. Странно, что он все еще не смирился, ведь лично мне хватило всего одной встречи с реальной личностью отчима, чтобы осознать: Маршалл Кук – редкостный ублюдок. – Тридцать секунд форы.
Он делает очередную затяжку, а я без промедления срываюсь с места так быстро, как только могу. Не слыша за собой шагов, оборачиваюсь, чтобы крикнуть оцепеневшему Томми:
– Ну давай же!
Его глаза еще больше расширяются от страха, и он начинает бежать со всей мочи, спотыкаясь о твердые камни. Мы несемся по открытой площадке в сторону кустов, огибая валуны и ржавые трубы, слепо веря, что сможем где-нибудь укрыться. Наступив на старую шину, подпрыгиваю на ней и перемахиваю через ограждение, к моему большому облегчению Томми оказывается рядом, как только я приземляюсь. Впереди у кромки насаждений есть высокое, одиноко растущее дерево, мы уже лазали на него на прошлой тренировке, только вот тогда за нами не гнался огромный озлобленный пес. В тот раз задача была всего лишь доползти до верха и провисеть как можно дольше на вытянутых руках.
– Туда, скорее, – указываю брату направление, срываясь с места и следя, чтобы он бежал впереди. Если Блейк и догонит кого-то из нас, пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я.
Точно не знаю, в какой момент стал считать Томми своим братом, может быть услышав глухие удары за дверью ванной в наш первый «семейный» ужин или когда он пришел в мою комнату с просьбой помочь с математикой, но увидел стопки комиксов и восхищенный застыл. Оказалось, мы слеплены из одних и тех же пристрастий и стремлений. Это чувство укрепилось с началом издевательских тренировок его глупого отца-тирана и продолжается по сей день, я твердо уверен – что бы ни случилось, не дам в обиду этого парня.
Ноги болят; по мере движения я чувствую липкую кровь, сочащуюся из ран на ступнях, но сзади уже доносится грозный лай, сопровождающийся ударами мощных лап о землю. Мой страх настолько велик, что разум затуманивается, и я совершаю ошибку, теряя пару секунд, чтобы оглянуться, но вместо бездушных черных провалов на морде пса впиваюсь взглядом в лицо отчима, что медленно шагает, замыкая адскую гонку. В его зубах все еще тлеет сигарета, но это не мешает ему устрашающе улыбаться, предвкушая насилие. Долбаный садист.
Уже почти добежав до дерева, я, не глядя на Томми, командую ему взбираться наверх, а сам хватаю с земли первый попавшийся камень, оборонительно замахиваясь и разворачиваясь лицом к доберману. Стараясь заслонить собой брата, шиплю:
– Пошел к черту! – Разумеется, пес не собирается слушать команду, он останавливается в ярде от моих босых ног и злобно рычит, скалясь, готовый к броску. За моей спиной Томми долго сражается с деревом, и я ворчу, злясь теперь уже на него. – Чего ты возишься, лезь!
– Не могу, – с досадой в голосе ноет тот, чем заставляет меня совершить еще один фатальный поворот головы. – Он спилил ветки.
Не успеваю осмыслить происходящее, потому что острая боль в миг пронзает ногу, доходя до кончика каждого нервного окончания в теле. Я кричу так сильно, что Томми подхватывает мой крик, а птицы, сидящие на оставшихся верхних ветках, вспорхнув, разлетаются прочь. Камень выпадает, несмотря на то, как сильно я сжимаю кулак, зубы тоже стиснуты, но это не идет ни в какое сравнение с плотно сжатой пастью добермана, удерживающей мою ногу в капкане.
Пытаюсь оттащить его, дергая за уши – шерсть слишком гладкая, чтобы ухватиться, – пока не получаю сильный удар по рукам.
– Ты сам виноват, что облажался! – рявкает Маршалл и медлит, прежде чем приказать псу отпустить меня. Сплевывает на землю, с отвращением глядя на нас с Томми, как будто не он спилил нижние ветки, мешая нам одержать победу в заведомо неравном соревновании. Я ненавижу его с такой силой, что в этот самый момент решаю рано или поздно отомстить и расквитаться, мое сердце чернеет, пока нога продолжает зверски пульсировать. Краем уха слышу, как, отозвав добермана, отчим кидает угрозы в адрес Томми, и мне хочется подняться, защитить брата, но я так слаб…
– Боль – это хорошо, – спустя час говорит Маршалл, наблюдая, как я, сидя на крыльце, трясущимися руками перебинтовываю рваную кровоточащую рану, в то время как Томми отжимается до рвотных позывов, обессиленно скуля. – Она делает из тебя мужчину.
Но я убежден в другом, потому что эта боль рождает во мне такое же чудовище, как то, что, видимо, живет в моем мучителе.
Я ничего не отвечаю, какой в этом смысл, просто исподлобья смотрю на лицо человека, которого собираюсь когда-нибудь убить, запоминая черты и сигарету, торчащую из уголка рта, оскаленного в жестокой улыбке.
Наши дни
В тот день я думал, что испытал сильную боль, но то была лишь верхушка огромной пирамиды, выстроенной на нашем страхе. Мама не бездействовала, если вы об этом подумали, она просто не знала. Сара Дрейк всегда была слишком невинна и наивна для этого мира, даже когда видела наши раны, она беспокоилась и часто спрашивала, как же так вышло, что во время очередной рыбалки я чуть было не утонул, а Томми сломал руку.
«Мальчишки», – с добродушным смехом отвечал Маршалл, обещая, что впредь будет более бдительным. Для нее он был идеальным во всем, да, порой чрезмерно рассеянным, но все же сильным и благонадежным. Настоящим мужчиной.
Мы с Томми слишком боялись сказать правду, думая, что разоблаченный Маршалл может переключиться и на нее. Поэтому терпели издевательства и побои, участвуя в изматывающих тело и ломающих разум тренировках на выживание.
Однажды за непослушание этот выродок запер нас с Крейзи в сарае без еды и воды на целый день, пока мама гостила у тети. Я по глупости решил, что отсутствие побоев – уже хорошо, а несколько часов изнурительной диеты – не так уж и страшно. Но потом дверь сарая распахнулась, и на пороге возникли две черные тени, одна из которых принадлежала доберману.
На этот раз отчим не избивал меня, а сделал гораздо, гораздо хуже, натравив Блейка на дорогое мне живое существо. Я как мог пытался закрыть своего преданного друга собственным телом, кричал и умолял, ползал на коленях, унижался и плакал. А позже, когда стемнело, закапывал его бездыханное тело в саду вместе с осколками своей души.
Может, это и был тот самый день, когда, пронеся через себя чужую агонию, я сломался до основания и перестал чувствовать боль навсегда.
Она совсем другая.
Сидя в машине и глядя на кружащуюся в свете фар пыль, я улыбаюсь. Розмари Слейд чувствует слишком много, должно быть, в этом ответ на вопрос, почему мои прикосновения не причиняют ей боли. Во мне ее не осталось, ни физической, ни какой бы то ни было еще, и я готов впитать в себя каждую частичку ее дискомфорта, если она только позволит.
В моей голове все еще сотни вопросов, главный из которых «почему?».
Я не понимаю, как мой брат из невинного ребенка, отчаянно стремящегося выжить, превратился в монстра. Неужели он до последнего пытался угождать другим тиранам? Как я проглядел это? Маршалла много лет нет в живых, я убедился в этом лично, когда однажды весной получил полицейский отчет о вскрытии тела, найденного в озере неподалеку от ранчо. Это была копия документа, который разослали всем ближайшим родственникам, включая бывшую жену Маршалла – мою мать. Она, несмотря на давний развод и обвинение в жестоком обращении, выглядела подавленной. По версии криминалистов, мужчина оступился и упал с лодки. Я жалел лишь, что не прикончил его собственными руками, как обещал. Единственной загадкой для меня все эти годы оставался вопрос, почему Маршалл так и не заявил на меня в полицию.
Задвинув тяжелые мысли куда подальше, я наконец выключаю фары, откидываясь на спинку водительского кресла. Окно все еще открыто, и я вдыхаю электрический запах приближающейся грозы, несмотря на сопротивление, вновь воскрешая образ Розмари в своей памяти.
Сегодняшняя тренировка открыла ее с новой стороны, зеркально отразив мое прошлое, и я так гордился ею, черт возьми. Разумеется, моя проверка на выносливость – ничто в сравнении с подготовкой морпехов или тем дерьмом, что Маршалл считал мужским воспитанием. Но для изначально хрупкого человека, побывавшего в аду и сумевшего выбраться, она невероятно сильна телом и духом.
То, что ее сломало, также пробудило в ней желание бороться, за болью и страхом пришли вещи, которые роднят нас в какой-то странной первобытной манере. Мы оба знаем, каково это, когда тебе нельзя замереть, оступиться, упасть, когда каждый твой шаг – это сражение с чем-то большим, чем боль. С собственной памятью. Я вижу, как в ней кипит эта ярость, чувствую запах страха, предвкушаю сопротивление, и та часть меня, которая больше не хочет быть жертвой, становится хищником.
Глава 15
Розмари
Первый сеанс с доктором Коллинз подходит к концу, и это совсем не то, чего я ожидала, когда после трех недель тренировок Хайден вдруг настоял на необходимости терапии. Всю ночь накануне я не смыкала глаз, опасаясь, что новый психотерапевт начнет вытягивать из глубины моего подсознания устрашающие образы случившегося или попытается подловить на лжи. Но нет, эта загадочная женщина только молчаливо восседает на диванчике напротив моего, добродушно улыбаясь. Первые двадцать минут, что я провела в кабинете, больше напоминающем небольшую домашнюю библиотеку, доктор Коллинз тщательно вытирала пыль, используя небольшой резной табурет, чтобы дотянуться до верхних полок. Сославшись на внезапный приступ аллергии и острую необходимость избавиться от раздражителя, она старательно избегала общения, не отрываясь от своего занятия, и я всерьез подумала, что очередная шарлатанка попусту тратит чужое время и деньги, выдавая себя за специалиста.
– Ты можешь полить цветы, пока я здесь закончу, – полубезразличным тоном заявила она, окончательно сбив меня с толку. Взяв металлическую лейку с длинным носиком, я неохотно все же выполнила просьбу, вслушиваясь в слова мелодии, что доктор напевала себе под нос. И вот теперь она просто сверлит меня взглядом, выдавая короткие, ничего не значащие фразы примерно раз в минуту. Полагаю, что череда разрозненных действий – всего лишь уловка, чтобы я смогла почувствовать себя уютней в тревожном молчании. Остатки сеанса ограничились лишь этим странным взаимодействием, поэтому со звонком таймера я была счастлива наконец оказаться по другую сторону двери.
Вне пределов кабинета прижимаюсь спиной к деревянной поверхности, покрытой цветным лаком, и обещаю при следующей встрече высказать Хайдену все, что думаю о его нелепой идее. Мне не нужны мозгоправы, в особенности такие не заинтересованные в том, чтобы добиться успеха в лечении пациента. Я не только почти на сто процентов уверена, что есть другое решение, но и с каждым днем старательно приближаюсь к нему.
Сделав шаг от двери, направляюсь к выходу, где в машине меня ожидает охрана, но коридор внезапно начинает казаться длиннее, чем раньше, он тянется густой бесконечной тенью. Пол раскачивается под ногами, холодный и скользкий, что странно, ведь ранее я видела на месте глянцевого покрытия мягкий персидский ковер. Теперь же белое полотно, по которому ступаю, держась за стены, чтобы не потерять ориентацию, отражает тусклый свет ламп. Каждый следующий шаг резонирует с глухим стуком, напоминающим удар барабана.
Что за чертовщина?
Слова доктора бессвязным потоком кружат в сознании, я не помню, что именно она говорила, в основном несла какой-то хаотичный бред. Еле удерживая равновесие, с нарастающей дрожью наконец выхожу на свежий воздух, набираю полную грудь кислорода и медленно выдыхаю, считая до пяти. Мой путь лежит к автомобилю охраны, нужно покинуть это место, но с каждой секундой я ощущаю, что возвращаюсь в ловушку.
Гэвин, старший в сегодняшней смене, как раз собирается выйти, но я делаю знак рукой, чтобы он оставался в машине. Не хватало еще, чтобы он прикасался ко мне, если вдруг начну падать в обморок. Металл внедорожника холодит ладони, руки неконтролируемо дрожат, и я практически уговариваю себя открыть дверь и сесть на заднее сиденье, чтобы мы могли поехать домой, где смогу выпить чай и прилечь. Нащупываю ручку, пока мой взгляд невольно устремляется на другую сторону улицы.
БАМ!
И мое самообладание разрушается, как высохший лист под подошвой тяжелого ботинка.
Он стоит прямо там, на расстоянии одного обреченного крика, мимо проносятся автомобили, проходят люди. Ледяной ветер подхватывает газету с земли, подбрасывая ее вверх, но я не могу оторвать глаз от высокой фигуры, закутанной в тень. Его единственный глаз сверкает холодом и безжалостной силой, пронизывает насквозь, пока мир вокруг замирает в ужасе. Или, может быть, это все внутри меня застывает и даже кровь в жилах перестает течь?
Всего одно мгновение паники растягивается на столетия, воздух густеет на вдохе и свинцовым шаром оседает внутри легких, ком в груди сжимается. Я хочу закричать от страха, сковывающего по рукам и ногам, позвать на помощь, подать хоть какой-то знак. Но голос, как бы иронично это ни звучало, застрял где-то в горле. Самый страшный из демонов подмигивает здоровым глазом, и вот уже ноги предательски несут меня прочь, вопреки доводам разума.
Пожалуйста, пусть это будет не реально!
Я бегу прочь так быстро, как только могу, не оглядываясь, расталкивая по пути прохожих, возмущенно кричащих мне вслед. Единственное, что дает силы в водовороте хаоса и боли – слова Хайдена о том, что я должна бороться, бежать, а потом прятаться. Точно! Мне нужно спрятаться получше, чтобы никто не смог найти.
Уличный свет режет глаза, запахи слишком яркие и чужие, звуков клаксонов и голосов так много, что голова готова взорваться, невидимые стены давят и сжимают мое тело, но даже несмотря на это, я продолжаю бежать, сворачивая в один переулок за другим, пока не оказываюсь в подобии бакалейной лавки. Мне ни разу не приходит в голову позвать на помощь, потому что тогда он увидит меня, узнает секрет – я могу говорить, а значит, могу рассказать о нем каждому, кто захочет слушать.
Забившись под узкую часть дальнего прилавка прямо за ящиками с овощами, я молюсь, чтобы никто меня не заметил, пытаюсь выровнять дыхание и зажмуриваюсь на мгновение. Но потом снова открываю глаза, обшаривая пространство, в котором зажата, как в капкане.
Пожалуйста, пусть он меня не найдет…
Сердце бешено стучит, грудь разрывается от боли и страха, будто внутри воспламенился пожар, который невозможно потушить. Паническая атака накрывает с головой, словно буря, разбивающая все защитные стены. Дыхание замерло в горле, руки дрожат, тело парализовано, а мир сужается до узкой полоски между светом и тенью. В этой темноте я теряюсь, забываю время, забываю себя, оставаясь лишь комком оголенных нервных окончаний, связывающих каждый шрам на теле друг с другом в единое полотно адской агонии.
