Текст книги "Отраженная реальность"
Автор книги: Тери Нова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Глава 5. Розмари
– Черт, черт, черт, ЧЕРТ!
Руки трясутся и не слушаются, пока поправляю макияж, глядя в большое зеркало в дамской комнате. Мне потребовалось отлучиться, чтобы остыть и привести колотящееся сердце в норму. Я даже пыталась набрать номер Леи, но она, должно быть, как всегда, затерялась в делах, проживая свою лучшую жизнь на другом конце страны. Во время сборов на торжественное мероприятие, устроенное моим отцом, она дважды напутственно сооружала кольцо из большого и указательного пальцев и двигала шариковой ручкой туда-сюда в его пределах.
«Обязательно разыщи самого горячего парня на вечеринке и запрыгни на него где-нибудь в укромном месте!» – вот какими словами Лея сопровождала неприличный жест. Далее шло перечисление очков за особые действия, сумма которых удваивалась, если парень окажется рыжеволосым. Я сбросила видеозвонок, как только она перешла к предпочитаемым размерам детородного органа гипотетического претендента на мою девственность.
Теперь, стоя здесь посреди туалета с мокрыми от воды руками, я задаюсь вопросом, не подослала ли моя чокнутая подруга Хайдена. Истерический смешок пронзает воздух. Ну нет, она бы не посмела зайти так далеко, может, не стоит делать из мухи слона, уверена, происходящее – всего лишь странное совпадение. Я же не стану перебегать на другую сторону улицы всякий раз, как передо мной окажется случайный рыжеволосый парень. И, по правде говоря, шевелюра Хайдена намного темнее обычного пламенного рыжего, его пряди больше медные с вкраплением каштановых бликов, что так гармонично сочетается с медово-карими глазами.
Хайден до головокружения привлекателен в простом черном смокинге, облегающем высокую мужественную фигуру и широкие плечи. А с лицом, умело слепленным из острых линий и грозных теней, пролегающих под скулами, этот мужчина мог бы щеголять на подиуме. Его пугающая мрачность, вызывающая желание втянуть голову в плечи, завораживает. Думаю, все дело в глазах: когда Хайден изучает толпу, черные как смоль зрачки кажутся безжизненными насекомыми, навечно застывшими в янтарной ловушке. Но они приходят в движение, стоит мне взмахнуть рукой или повернуть голову. Даже сейчас, вспоминая об этом, я ощущаю слабую дрожь. Неудивительно, что все попытки разгадать этого мужчину пока что ни к чему не привели.
Он показался вежливым, но все равно отстраненным, даже уместные шутки и легкий флирт не смогли обвести меня вокруг пальца – Хайден явно не из привычного отцовского круга. Я бы рискнула предположить, что он как-то связан со службой безопасности. Да! Точно! Это объясняло бы самый странный за последнее время диалог, в ходе которого я не могла отделаться от чувства, что мои мысли кромсают опасной бритвой, направив на них яркий луч прожектора.
Решаю найти отца, ведь неспроста после моего возвращения он был слишком напряжен и не раз упомянул о том, что наймет кого-то особенного для моей защиты перед отъездом в Нью-Йорк. В «Сидар Крик» охрана дежурила за пределами кампуса и появлялась лишь по требованию. Но для университета папа пообещал подобрать кого-то, кто всегда будет поблизости, не станет привлекать ненужного внимания, но будет хорошо обучен и достаточно квалифицирован. Вполне вероятно, что это Хайден.
Тогда какого черта он флиртовал, как олимпийский чемпион по подкатам? Хотя, не стану отрицать, мне это настолько понравилось, что я взмокла во всех правильных местах. Лея сошла бы с ума от восторга.
– Итак, я выйду отсюда, разыщу папу, чтобы задать пару вопросов, затем вернусь на террасу… – рассеянно бормочу, шагая к выходу, но резко разворачиваюсь, вспоминая, что в смятении забыла свой клатч и телефон на пуфике в одной из приватных кабинок. По возвращении обнаруживаю у моего прежнего места перед раковиной роскошную брюнетку в ослепительно-горячем платье. Она выглядит точно такой же сбитой с толку, какой была я всего пять минут назад. Мягко улыбаюсь, от нервов зачем-то снова моя руки, когда слышу рассеянное:
– Мне нравится твой кулон.
– О, спасибо! Он исполняет желания, стоит только попросить, – я лгу, это всего лишь выдумка, в которую так приятно верить. Мы с Леей купили похожие украшения в Орлеане перед самым отъездом, только ее кулон сделан в форме серебряной луны, а мой в виде звезды в золотом обрамлении. В тот момент показалось, что пока он со мной, желание, легкомысленно загаданное на падающую звезду еще в детстве, может исполниться. – А мне нравится твоя резинка, – это тоже ложь, аксессуар выглядит уродливым, странно не подходящим к образу и сильно потрепанным. Я должна была похвалить ее платье или прическу, но почему-то взгляд упал именно на запястье девушки.
Светские львицы на подобных благотворительных вечерах обычно носят золото и бриллианты самой высокой пробы, но эта лелеет взглядом детскую резинку, как будто она – самое дорогое, что существует в мире. И это кажется таким правильным, ведь мое собственное украшение стоило всего десять долларов, пока Лея не выторговала скидку, снизив до восьми. Несколько стекляшек, вдавленные в пятиконечную фигуру, обдурили половину гостей, сделавших мне комплименты, так что да, есть вещи куда дороже бриллиантов, например, как моя саркастичная улыбка в ответ на все эти притворные восторги.
– Это подарок, – отвечает девушка с небольшой улыбкой, которая растворяется в мгновение ока. Незнакомка смотрит на себя в зеркало, покачиваясь на каблуках, и я подаюсь вперед, опасаясь, как бы она не упала.
– Что такое? – Ее очевидное волнение внезапно смешивается с моим собственным.
– О боже мой! Это был подарок, его подарок! – Девушка не смотрит на меня, ошеломленный взгляд устремлен в зеркало, а потом переходит на мой кулон. – Никогда не снимай его, он действительно исполняет желания.
Ну ладно, возможно, диалог с Хайденом и не был таким уж странным. Не знаю, что ответить, поэтому решаю просто согласиться, кивая.
– Я же говорила. Ты в порядке?
– Да, мне просто нужно найти кое-кого. Еще увидимся. – Она выбегает из туалета еще до того, как я успеваю ответить.
– Ну и ну, предатель, исполняешь чужие желания, значит? – бормочу себе под нос, бросая в зеркало очередной оценивающий взгляд. Свет хрустальных бра падает на звезду, и она сверкает под его лучами. – Тогда чего же ты игнорируешь мое?
Освещение на секунду моргает, раздается грохот, здание как будто сотрясается, а я хватаюсь за раковину, не веря в происходящее. Это мой ответ? Знак? Холодок пробегает по спине, и я бы действительно поверила, что в деле замешана магия, если бы не крики по ту сторону двери. Ноги сами ведут меня к выходу, когда дверь резко распахивается, и на пороге оказывается высокий светловолосый мужчина.
– Розмари Слейд? – спрашивает он, глядя на меня с прищуром.
– Это я, – отвечаю, как будто кроме нас двоих здесь есть еще кто-то. Видимо, бессмысленные диалоги сегодня особенно заразны. Вспотевшими руками сжимаю клатч. Грохот не прекращается, кажется, я слышу короткие хлопки, похожие на… – Это выстрелы? Что происходит?
Боже мой, отец где-то там снаружи, я срываюсь с места и пытаюсь пробежать мимо мужчины, но он преграждает путь.
– Я выведу тебя отсюда, спокойно! Мистер Слейд прислал меня для твоей безопасности. – Он говорит без запинки, даже слегка успокаивающе, и протягивает руку, чтобы я последовала за ним.
– Вы из охраны? – впервые вижу этого человека, но ситуация кажется чрезвычайной, так что времени на обдумывание нет. Возможно, я ошибалась насчет Хайдена, и тот, кого отец собирался нанять для защиты, прямо сейчас стоит передо мной.
– Совершено нападение, мы должны уходить, мисс Слейд, – после короткого кивка заявляет мужчина. Моя рука оказывается в решительном захвате, и я не успеваю даже вздохнуть, прежде чем он тянет меня за собой. Повсюду кричащие люди, паника и крики, стрельба становится громче, но мое шумное дыхание по силе превосходит даже звуки выстрелов.
Пыль оседает в легких и на волосах, кажется, я сломала каблук, и теперь приходится ковылять через обломки, делая упор только на одну ногу.
– Постойте, куда вы меня ведете, где отец? – не до конца осознав происходящее, пытаюсь вырвать свою руку и развернуться, но мужчина непреклонен.
– О нем позаботится охрана, моя работа вытащить вас отсюда, – безэмоционально говорит он, продолжая быстро передвигаться к выходу из коридора. Дверь перед нами распахивается, открывая вид на задний двор и лужайку, устланную газоном, идти становится еще сложнее, ведь оставшийся целым каблук постоянно проваливается в дерн. Мужчина громко ругается, после чего хватает меня под коленями и перекидывает через плечо, начиная бежать.
Мой живот ударяется о его крепкое плечо так, что хочется сблевать, поднимаю голову, наблюдая, как особняк постепенно уменьшается в размерах, отдаляясь. Паника или положение, в котором я оказалась, делают дыхание затрудненным, а может быть, я просто надышалась дымом и пылью, но зрение начинает расплываться по мере того, как мои глаза обшаривают окрестности.
Люди с автоматами появляются из ниоткуда, я начинаю опасаться, что они начнут стрелять прямо по нам, но пара коротких очередей пролетают, не задевая. Я кричу. Мужчина, что держит меня на руках, продолжает бежать. Не обращая внимания на хаос, он проносится мимо двух обездвиженных тел охранников, вот тогда-то осознание и ударяет, подобно свинцовому молоту. Нападавшие прикрывают его спину… Они заодно.
– Стой! Отпусти! – Я начинаю извиваться и пинать его ногами, мои кулаки бессистемно ударяют по широкой спине.
– Не дергайся! – огрызается мужчина, тон его голоса совершенно не похож на тот, что я слышала раньше. Он пропитан нетерпением и злобой, и я начинаю сопротивляться сильнее, подтягиваясь на руках, упирая ладони в его сильные плечи, собираясь вцепиться в лицо.
– Отпусти меня, ты совершаешь ошибку! – кричу, осыпая ударами шею и голову похитителя, чья хватка ослабевает, и я пинаю коленом ему в грудь.
Похоже, терпению мерзавца приходит конец, потому что следующее, что я слышу – злобное ругательство прямо перед тем, как меня опускают на землю.
– Я. Сказал. Не. Дергайся, – выдавливая каждое слово, он дергает меня мощными рывками, после чего тянется в карман, вынимая оттуда пузырек с мутноватой жидкостью. Зубами откручивает крышку, и мои глаза в панике расширяются, когда емкость оказывается прижатой к моим губам.
– Пей!
– Не стану, – толкаю его в грудь, что труднее, чем кажется, ведь одной рукой он все еще удерживает меня плотно прижатой к себе. – Катись к черту!
За это время нас догоняют люди с автоматами, они просто становятся позади своего главаря, молча наблюдая за происходящим и ожидая указаний. Мы уже за пределами комплекса, предполагаю, у границы леса, так что в ближайшее время помощь мне не светит, но это не значит, что я перестану сопротивляться.
– Не заставляй меня вырубать тебя силой, – рокочет голос, и я смотрю на этого человека, удивляясь тому, как его внешность не стыкуется с действиями.
Он высок и красив, редкие пряди светлых волос песочного оттенка прилипли ко лбу, выбившись из аккуратной стрижки, на вид ему не больше тридцати, и, если бы не злобный оскал, я бы сочла его красивым. Но то, как его губы складываются в улыбку, абсолютно искажает аккуратные черты, превращая все лицо мужчины в насмешку над его привлекательностью.
– Зачем ты это делаешь? – Жалкая попытка растянуть время и перейти к переговорам оборачивается провалом, когда он резко хватает меня за волосы, запрокидывая голову. Мой рот открывается от боли и шока, и горькая на вкус жидкость проливается мне на язык. Часть ее я успеваю проглотить, захлебываясь и кашляя, несколько капель стекают по губам и подбородку. Хорошее воспитание проигрывает перед желанием спастись, поэтому остатки я выплевываю ему в лицо.
Удар.
– Тупая сука! – Он отталкивает меня от себя, заставляя упасть на траву, но я отползаю лишь на ярд, прежде чем он велит схватить меня, вытирая лицо карманным платком. Понятия не имею, что было в пузырьке, но это уже и не важно, поскольку онемение в конечностях стремительно распространяется дальше по телу. Мужчина понимает это, уголок его рта ползет вверх, а дальше он просто наблюдает за тем, как мое ослабевающее тело подхватывают за обе руки и тянут вверх. Ноги болтаются, пока двое мужчин волоком тащат меня по гравийной дороге, и хотя камни должны впиваться в оголенную кожу, но их не чувствую.
Рот будто набили ватой, так что из попыток обозвать обидчиков получаются лишь бесполезные и бессвязные звуки. Веки смыкаются, и я с трудом пытаюсь держать глаза открытыми столько, сколько могу, понимая, что это лишь вопрос времени, когда окончательно потеряю связь с реальностью.
Раньше я никогда не боялась темноты, потому что с ее наступлением в небе вспыхивали звезды. Даже если небо было облачным, я все равно знала, что они там, сверкают в бесконечном пространстве. Темнота, поселяющаяся сейчас у меня внутри, пугает гораздо сильнее, она превращается в мрачный тяжелый туман, вызывающий оцепенение и желание спрятаться.
К сожалению или к счастью, я еще не знаю, что случится дальше, но свет, из которого состоит моя незапятнанная душа, в эту минуту потихонечку гаснет. Звезды больше не мерцают…
Глава 6. Розмари
Наши дни
Ветер шелестит еще не стриженной травой и поднимает в воздух одинокие листья, вырванные из кучи, собранной садовником. С кроны дерева, раскинувшейся над моей головой, к ним присоединяются другие, еще зеленые. Они уже медленно умирают, пока опускаются на землю. Неотрывно смотрю на доказательство неизбежности смерти для всего живого и не чувствую ни капли жалости. Я исчерпала ее до капли. Трудно сказать, испытываю ли я хоть что-нибудь, кроме всепоглощающего желания опуститься на траву и заснуть навечно, пока опавшие листья не покроют меня с головой, превратив в воспоминание.
Они смотрят, мне не обязательно оборачиваться, чтобы чувствовать взгляды, их беспокойство разбивается о порывы холодного ветра, обжигающего кожу моего лица, но и это меня совсем не трогает. Я застряла посреди бесплодной пустоши, не имея представления, как выкарабкаться и снова почувствовать вкус к жизни.
Когда я впервые очнулась в больнице, мое сознание спутало реальность со сном, знакомые голоса и мягкие слова проскальзывали в голову сквозь дурман снотворного, которым под завязку напичкали мое тело, и я пыталась ухватиться за них как могла. Папино лицо, искаженное агонией – первое, что я увидела перед тем, как его руки потянулись, чтобы обнять. Я вздрогнула от прикосновения, вжавшись в подушку и издав истошный вопль. Это был единственный звук, который тогда сорвался с моих губ, ведь с тех пор я не произнесла ни слова. Прошел целый месяц, я вернулась домой, где все казалось неизменным, за исключением того, что в моем обличье теперь существует совсем другой человек. Прежняя Розмари осталась заперта в очень темном месте, таком же бездонном и холодном, как черная дыра, пожирающая время и пространство.
Доктора, суетившиеся вокруг круглые сутки, разводили руками на многочисленные вопросы отца, им нечего было ответить в основном потому, что чаще всего он задавал одни и те же: «Почему она не говорит?» и «Помнит ли она случившееся?»
Мне нечего сказать. И я помню все. Хотела бы забыть, но не могу.
Зажмуриваю глаза, стараясь перенаправить мысли в другое место, я только учусь сопротивляться воспоминаниям, но иногда все равно ускользаю. Звук газонокосилки заставляет птиц вспорхнуть и покинуть свое пристанище прямо на крыше домика на дереве. Ветхое убежище, которым давным-давно никто не пользовался. Все эти вещи из детства больше не работают, магия не действует, а раны не заживают как по волшебству.
– Дорогая, может быть… – говорит Нина, стоя на границе пледа неподвижной статуей. Примерно раз в час кто-нибудь из домочадцев как бы невзначай совершает проверку, спрашивая, не нужна ли мне чашка горячего чая или не хочу ли я вернуться обратно в дом. Ответ – отрицательное качание головой на оба вопроса. Поэтому повторяю жест еще до того, как она заканчивает предложение. – Твой отец обеспокоен… И мы тоже, – еще одна попытка получить мою реакцию, но слова обрываются, как только поворачиваю голову в сторону женщины. Всего секунду она смотрит мне в глаза, а потом не лишенный любопытства взгляд опускается к губам. Конечно, она тут же отводит его в сторону, притворяясь, что не пялилась, но я все равно не сержусь, не каждый день увидишь такое уродство вблизи. – Пожалуйста, возвращайся к ужину, – последнее, что она бросает, разворачиваясь на пятках и уходя прочь.
Не желая расстраивать близких еще больше, я поднимаюсь, собираю свои вещи и плетусь в дом. Силуэт в окне кабинета тут же исчезает, как будто он не подглядывал достаточно долго, чтобы не остаться незамеченным. В детстве я делала так же, подкрадываясь к кабинету отца или восседая на вершине двойной лестницы, когда папа думал, что я давно сплю в своей кровати. Мне нравилось наблюдать, как он читает, развалившись на диване, или одиноко покачивается под классическую музыку в центре просторной гостиной. Теперь он, как и я, потерял ту часть себя, которая озаряла все вокруг радостью и счастьем.
До ужина еще около двух часов, и чтобы не возвращаться в свою комнату, я бесцельно брожу по дому, игнорируя третий этаж. Наконец оказываюсь на пороге кухни, Престон, муж Нины и наш повар, напевает, стоя у пышущей жаром плиты. Одной рукой он удерживает термометр с длинным щупом, проверяя температуру мясной вырезки, а второй при помощи кухонного полотенца отмахивается от воображаемой мухи.
– А я все ждал, когда же ты появишься, – не оборачиваясь произносит толстяк, чей голос скрипит, как плохо смазанная телега. Ему далеко за пятьдесят, но энергии больше, чем у десятка молодых служащих этого дома, а еще Престон обладает безграничным запасом терпения. Каждая моя попытка помочь с приготовлением еды неизменно превращалась в катастрофу, но, видя мое упорство, Престон все равно поощрял их все.
Пристраиваюсь рядом, наблюдая за работой, и откусываю большой кусок яблока, что захватила на стойке. Престон возвращает вырезку обратно в духовку и наконец оборачивается, перекидывая полотенце через плечо. Он складывает руки на груди, вздыхает.
– Если не собираешься помогать, нечего стоять здесь, как манекен, – одна кустистая бровь выгибается, почти исчезая под белой поварской шапочкой.
Вместо ответа осматриваюсь вокруг, имитируя вопрос. Если Престона и огорчает ответное молчание, он не подает виду, но самое потрясающее в общении с ним то, что он не смотрит на меня иначе, чем раньше. Все делают это: отец, Нина, врачи, наши охранники, но только не мой добрый и понимающий друг. Конечно же Престон в курсе случившегося, но его тон не перенасыщен напрасной жалостью.
Уже спустя пять минут рукава закатаны до локтей, волосы собраны канцелярской резинкой, и мы работаем в уютной тишине. Пока я нарезаю овощи, Престон готовит заправку для салата, иногда давая мне попробовать ингредиенты и объясняя, как улучшить сочетание вкусов. Две полоски лейкопластыря заботливо оставлены рядом с разделочной доской, что весьма предусмотрительно, учитывая все прошлые разы, когда я чудом избегала поездки в травмпункт.
– Даже приятно, когда ты не споришь и не жужжишь под ухо, – ухмыляется толстяк, искоса поглядывая на меня. Я лишь закатываю глаза на беззлобное замечание. Раньше я не раз получала нагоняй за излишнюю болтовню, теперь же понимаю, что слова переоценивают. Множество чувств и интонаций можно передать одним лишь только взглядом, и мой прямо сейчас вступает в спор с Престоном, но он все равно выглядит крайне довольным собой. – Почти готово, осталось прикрыть этот срам листьями салата, – он кивает в сторону овощной нарезки, которую до этой минуты я считала произведением искусства.
Зло отряхнув руки, я упираю их в бока и жду, пока этот умник закончит глумиться. Но потом понимаю, что Престон нарочно подкалывает, чтобы отвлечь меня и вытащить оттуда, куда проваливаюсь все чаще. Мой взгляд смягчается, и подбородок начинает дрожать от осознания, что отвлечение срабатывает, пусть и ненадолго.
– Все хорошо, милая, все хорошо, – приговаривает Престон. – Давай замесим тесто для хлеба, уверен, твой отец не ел ничего более дрянного с тех пор, как ты уехала в свой модный колледж.
Благодарность затапливает мое сердце, и вот так тьма отступает на полшага назад.
* * *
– Может быть, стоит примерить это? – Нина усердно перебирает груду одежды на вешалках, выдергивая одно из платьев. – Цвет тебе очень идет, ты ведь любишь розовый?
«Тебе так идет розовый», – он пожирает меня взглядом, желчь поднимается к горлу.
Ненавижу этот цвет.
Но Нина этого не знает, поскольку я нема как рыба. Попытки вытянуть из меня слова вызывают укол вины, пронзающий солнечное сплетение. Когда-то мне нравился розовый, теперь же я считаю его отвратительным и грязным, этот цвет олицетворяет все то, что осталось заперто в подобии кукольного домика вместе с другой, более невинной версией меня. Я достаю темно-серое платье-футболку с соседней стойки, и Нина смиренно кивает.
– Это тоже ничего, – ее слабая улыбка в лучшем случае натянута. Консультант, стоящая неподалеку, слишком вежлива для чаевых, которые ей платят, но выражение лица все равно говорящее. Готова поспорить, она гадает, не сбежала ли я со съемок хоррора. Мы приходили сюда множество раз, но тогда я беззаботно улыбалась и выглядела по-другому, выбирала яркие цвета и открытые наряды. И мое лицо не было исполосовано шрамами, так что ставлю на то, что сейчас в голове, повернутой в нашу сторону, крутится с десяток вопросов, большинство из которых касается перемен в моей внешности.
Я отказываюсь надевать маску, скрывающую нижнюю половину лица, в основном потому что не могу позволить монстрам одержать верх. Они и так приложили немало усилий, чтобы сломать меня, я не отдам им последние частицы. Каждый мой день начинается с обещания бороться за возвращение себя прежней. Вот только когда наступает ночь, я снова проигрываю бой.
Оказавшись в примерочной, наконец тяжело вздыхаю, требуется уйма времени, прежде чем могу взглянуть правде в глаза. Ткань моего платья оседает на полу, открывая истинное уродство. Тело все еще усеяно следами укусов и порезов, врачи предлагали современные методы избавления от шрамов, но как бы каждая из отметин ни была мне ненавистна, за ними стоит куда больше, чем простая метка на теле. Реальные отпечатки, оставленные на мне, намного глубже, и нет волшебного средства, чтобы вытравить их навсегда. Когда взгляд переходит от живота к шее и поднимается к лицу, дыхание замирает, воздух покидает легкие с крошечным вздохом. Пора бы привыкнуть, особенно когда я так лицемерно ожидаю этого от других, но все намного труднее, чем кажется.
Я все еще чувствую жар металла и запах паленой плоти, заново переживаю моменты, когда притупленная игла пронзает мою кожу, слышу звук разрываемой телесной ткани, и мне хочется стонать, вспоминая, как бесконечно долго вощеная нить протягивается через отверстие в губе. Восемь стежков, и одна и та же фраза на повторе: «Теперь ты будешь молчать, Куколка».
Разве это не странно, что время от времени я бунтовала и не слушалась даже отца, сбегала с лучшей подругой в чужой город, вылезала в окно и ускользала на вечеринки, предавая доверие самых близких, но вот одна фраза, брошенная незнакомцем, и я беспрекословно подчиняюсь… Все дело в стимуле: когда в противовес ставится нечто настолько весомое, что ты готов заложить свою жизнь, реальность искажается.
Он давно мертв, так мне сказали, а я до сих пор его марионетка, скованная по рукам и ногам, распятая на стене, лишенная воли и голоса…
Месяц назад…
Глаза с трудом открываются, голова гудит, тошнотворные звуки становятся громче по мере того, как сознание понемногу проясняется. Кто-то тихо всхлипывает, и звук удара рассекает воздух, я падаю, больно ударяясь о твердую поверхность, содержимое желудка выплескивается на бетонный пол.
Только когда удается поднять голову, понимаю, что заперта в клетке, а напротив меня еще три камеры, в каждой из которых размещены девушки. Они почти раздеты и выглядят так, словно провели здесь не меньше месяца, запах стоит отвратный. Звук повторяется, и я поворачиваю голову, но лучше бы этого не делала. Еще один всхлип срывается с губ девушки, держащейся за прутья клетки, ее глаза плотно зажмурены, худое лицо слишком бледно и искажено агонией. Мужчина позади нее жадно впивается руками в узкие бедра пленницы, вонзаясь в нее и хрипя. У меня нет сил побороть крик, вырывающийся из горла.
– Заткни ее, Джонни, эта шлюха портит мне настрой, – огрызается мучитель, не отрываясь от своего занятия.
Решетка лязгает, в мою камеру входит другой мужчина, армейские ботинки перешагивают через лужу блевотины и останавливаются в шаге от моего лица.
– Твое счастье, что босс приказал дождаться его возвращения, иначе я заставил бы тебя сожрать это с пола, а потом поимел бы твою задницу. Они ведь ничего не сказали про задницу, верно, Даг?
Второй охранник хрюкает, смеясь, и ревет, замирая перед тем, как оттолкнуть девушку и заправить себя обратно в брюки. Меня сейчас снова стошнит…
– Даже не смей! – Удар прилетает из ниоткуда, отбрасывая меня назад, скула горит и пульсирует, а горло саднит. – Сиди тихо, или я поиграю с тобой так же, и быстро это не закончится, будь уверена.
Он сплевывает на пол, разворачиваясь и уходя, запирая клетку с громким скрежетом металла о металл. Я отползаю в дальний угол тесной камеры, зажмуриваясь, чтобы прогнать кошмарный сон. Происходящее просто не может быть правдой.
– Лучше делай, как он сказал, – тихо и с сильным акцентом говорит девушка в соседней секции. Она просто сидит на полу, даже не глядя на меня, взгляд потухших глаз направлен в пустое пространство. Ее волосы перепачканы настолько, что я не могу разобрать цвет. – Они звереют, когда чувствуют сопротивление. Хочешь выжить здесь – подчиняйся.
Я все моргаю и моргаю, пытаясь прогнать ужасный сон, но реальность происходящего почти ослепляет, прижимаю руку к губам, подавляя всхлипы, пока девушка, над которой только что измывался охранник, сворачивается на полу и тихонько плачет. Чудовищность ситуации никак не укладывается в голове. Мой мир настолько отрезан от этой части бытия, что я все еще надеюсь очнуться, оказавшись среди гостей, смеющихся под сверкающими переливающимися хрустальными люстрами роскошного поместья. Но этого не происходит, я остаюсь запертой в грязной клетке в окружении других пленниц, кровь замедляется вместе с тем, как холод бетонного пола просачивается в тело.
Папа найдет меня, его люди уже в пути, они придут и вызволят всех нас до того, как случится что-нибудь ужасное. Просто нужно верить и ждать. Меня начинает клонить в сон от бессилия, вызванного спадом адреналина, а может быть, успокоительное, которое в меня влили, все еще остается в крови. Глаза закрываются, и я погружаюсь в сон, где все это не по-настоящему, я дрейфую в океане на отцовской яхте, а над головой у меня бесконечно прекрасное звездное небо. Только лишь резкий запах рвоты, просачивающийся в ноздри, не дает ощутить соль океанского бриза и свежесть ветра.
