Текст книги "Королева выполняет обещание (СИ)"

Автор книги: Татьяна Миненкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

7.Правила

3 июня, вторник

Kerosene —RachelLorin

У меня есть правило никогда не делать работу «на отвали». Всегда сохранять концентрацию. Несколько раз вдумчиво перечитывать составленные документы, обращая внимание на каждую букву и запятую. Взвешивать подобранные слова на невидимых весах, избегая двусмысленностей и неточностей.

Брачный договор с Невзоровым – первый документ, к которому я отношусь по-настоящему наплевательски, потому что печатаю и редактирую его спросонья в телефоне, запершись в ванной под предлогом чистки зубов.

Арт, помахивая хвостом, наблюдает за мной с антикварного комода и не только не осуждает, но даже молчаливо одобряет подобное пренебрежение. На самом деле я просто впервые вспомнила про собственное обещание до того, как Яр о нём спросил и решила выполнить, пока не забыла снова. Радуясь, что избежала очередной порции нравоучений и укоризненных взглядов, отправляю договор жениху по электронной почте, вытираю с пижамы пятно зубной пасты и почёсываю кота за ухом. Он в ответ мурлычет и довольно щурит жёлтые глаза. Арт любит внимание и, пока я дома, неотступно бродит за мной везде, куда бы я ни пошла.

Умываю лицо прохладной водой, радуясь тому, что никто меня не торопит. В квартире Невзорова несколько ванных комнат, а эта, хоть и неофициально, считается моей. Она роскошная – со стильной дизайнерской плиткой, итальянской сантехникой, флаконами с дорогой косметикой. Всё это могло бы восхищать, но выглядит холодным и бездушным. Такое же впечатление временами производит и сам Яр. Мне казалось, что я успела привыкнуть к тому, какой стала моя жизнь, но появление Князева ярко продемонстрировало то, что ключевое здесь —казалось.

– Доброе утро, детка, – не отрывая взгляда от телефона, здоровается Невзоров, когда я в сопровождении Арта появляюсь на кухне. – Вчера ты поздно вернулась.

– Угу. – Щёлкаю кнопкой кофемашины, отозвавшейся мерным трещащим гудением.

Вчера я всё же определилась со стратегией работы по делу Тимура. И пусть пока план действий кажется смутным и размытым, как написанная акварелью абстракция, интуитивно чувствую – он правильный.

Помимо предстоящего суда, работы запланировано не слишком много, поэтому я интересуюсь:

– Могу я привезти Савку сегодня?

Сегодня у сына нет тренировок, и мы могли бы провести время вместе. Может, даже сходить в кафе или кино. Или просто накупить вкусностей и поваляться у телевизора. Или…

– Может, лучше завтра? – недовольно тянет Яр. – А сегодня, если ты свободна, можем съездить в центр на открытие нового паназиатского ресторана.

Подобные мероприятия хороши для Невзорова тем, что приносят новые связи и помогают закрепить старые, но чем они хороши для меня? Может проще тогда остаться на работе до вечера?

– Посмотрим. – Я на ходу отпиваю глоток крепкого кофе и бросаю в микроволновку круассан, чтобы разогреть.

Арт, заинтересовавшийся шелестом пакета, встаёт на задние лапы и разглядывает, как сдоба кружится на тарелке. В глазах кота такой восторг, словно угощение греется именно для него. Он обожает слоёное тесто почти так же, как буженину, но точно так же, как и буженину, хлебобулочные изделия ему нельзя. Коту об этом известно, но он, не удержавшись от соблазна, забирается повыше.

– Убери, пожалуйста, дохляка со столешницы, – сквозь зубы ворчит Невзоров.

Он так и не простил кота за вчерашнее. Уверена, Арт не простил тоже. Он фыркает так, словно понял сказанное. Может, по интонации, а может, за столько лет некоторые слова из человеческого словарного запаса отложились в его украшенной белыми усами голове. Поэтому он и вынужден раз за разом доказывать Невзорову, что не дохляк.

Нивелируя очередную ссору до её начала, беру кота на руки и опускаю на пол. Извлечённый из пакета круассан перегрелся и обжигает пальцы, но я устраиваюсь напротив Яра за столом и ем, запивая таким же горячим кофе. Почти не вслушиваюсь в рассказ жениха о какой-то крупной сделке, о новом партнёре, которого обязательно нужно пригласить на свадьбу, о необходимости освободить хотя бы неделю от работы на время свадебного путешествия. Вместо этого молча жую и думаю о своём.

В груди густой и чёрной кофейной жижей разлилась апатия – неожиданная и совершенно несвоевременная. Мне бы сейчас, наоборот, мобилизовать собственные ресурсы, разобраться с делом Тима, спокойно и без происшествий выйти замуж, чтобы навсегда пресечь дурацкие шуточки про сбежавших невест, преследующие меня со времён побега от Семенова. Вместо всего этого не хочется делать вообще ничего, и я впервые ощущаю себя настолько одинокой, а окружающих – настолько чужими.

Тем не менее в суде приходится выбросить из головы меланхолию и взять себя в руки. Что бы там ни творилось в личной жизни – работа есть работа. Поэтому, входя в зал, где назначено судебное заседание, выгляжу собранной и решительной. Шестакова уже ввели в клетку, и я устраиваюсь за столом перед ним. Обернувшись, негромко бросаю:

– Сегодня – никаких ходатайств, Тим.

– Хорошо. – Он делает скользящий, бесшумный шаг, оказавшись у самой решётки, и добавляет: – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Сама на это надеюсь, но не собираюсь делиться с подзащитным собственной неуверенностью. У меня ведь есть ещё одно правило – не браться за дела, в которых у меня имеется личный интерес, потому что подобное автоматически делает адвоката излишне эмоциональным и необъективным. Тем не менее, взявшись защищать Тима, я и это правило нарушила, ведь как бы я ни старалась изображать бесстрастность – она напускная. Потому что мойличный интерескак раз входит в зал следом за одним из потерпевших.

Не смотрю на Князева напрямую, но боковым зрением отмечаю каждое движение. Как проходит мимо, бросив присутствующим холодно-обезличенное «здравствуйте». Как бросает на спинку кресла форменный китель и закатывает рукава рубашки. Как поправляет очки и, готовясь к заседанию, с негромким шелестом раскладывает на столе документы. С его появлением присутствующие затихают, хотя судья ещё не вышла из кабинета. Настолько от Елисея веет перфекционизмом и организованностью. Я тоже замираю, но по другой причине – просто сердце отчего-то сохранило дурацкую привычку пропускать удары и сбиваться с ритма в его присутствии.

После того как в пятницу я снова сбежала, неловко встречаться с Лисом взглядом. После того как вчера Ксенька, Катя и отец меня пристыдили, я остро чувствую вину. После того как Князев так несвоевременно вернулся, я растеряла всю смелость и уверенность в себе. Я больше не та бойкая хулиганка, в которую он влюбился перед окончанием школы. И не неудачница с разбитым сердцем, которой стала после того, как он навсегда уехал отсюда. Не беспринципная и циничная юристка, которой была все эти годы.Вообще теперь не знаю, какая я.

– Здравствуйте, – выходит из своего кабинета Позднякова, устало усаживается в скрипучее кресло и объявляет о продолжении судебного заседания.

Она хмурит брови и постукивает пальцами по столу – начинать день с этого дела ей не нравится, но работа есть работа. Установив личности прибывших участников, судья внимательно смотрит на меня и Шестакова. Ждёт новых ходатайств, заявлений или нового театра, в котором Тим исполняет то припадки эпилепсии, то приступы тахикардии, то инфаркт.

– Хм… – удивляется Позднякова, когда ничего из вышеперечисленного не происходит. – Что же, тогда оглашаем обвинение.

Осмеливаюсь поднять глаза на Князева лишь тогда, когда он принимается говорить – вслух зачитывать всё, что вменяют в вину Шестакову и его подельникам. И поскольку эпизодов преступной деятельности много, читать приходится долго. Всё это время я, пользуясь случаем, разглядываю Лиса, совершенно не задумываясь о беспардонности подобного поведения.

Он ведь за эти десять лет тоже изменился. Сознание отмечает мельчайшие детали: отсутствие милых ямочек на щеках, мимику, жесты, длину волос, очерченность скул. Голос у Князева тоже теперь иной: более резкий, твёрдый и уверенный – натренированный множеством таких же обвинений. С досадой констатирую, что Лис нравится мне любым, независимо от амплуа, должности и места встречи. Сейчас он читает, а я заворожённо смотрю за движением губ, не в силах отвести взгляд. Находясь в некоем подобии транса, почти не замечаю, как за этим занятием пролетают полтора часа.

– Понятно ли вам обвинение, Тимур Владимирович? – интересуется судья, когда Лис замолкает и возвращается на место.

Она спрашивает у Шестакова первым из всех подсудимых, потому что именно он – организатор. Знаю, что в планы Тима вообще нормальное общение с Поздняковой не входило, но он дал обещание. Интересно, выполнит, или нет? Все присутствующие уставились на него в ожидании.

– Понятно, – хмуро и нехотя отзывается он, наконец. В отличие от уверенного и твёрдого голоса Лиса, его голос другой – хрипловатый, опасный, без лишних слов обозначающий недовольство. – Мне непонятно другое: почему всё это вменяют именно мне при отсутствии доказательств? Поэтому вину в полном объёме не признаю́.

– Оценку доказательствам будет давать суд, а не вы, – комментирует Позднякова и, соблюдая порядок, интересуется мнением остальных подсудимых.

Они, копируя манеру Тима, дают тот же ответ, косвенно подтверждая главенствующую роль Шестакова. Тем не менее их судьба меня мало волнует. Я ведь только своего подзащитного на свободу вытащить обещала. И когда Позднякова объявляет перерыв до завтра, Тимур, прощаясь со мной, бросает:

– Зайди сегодня – есть разговор.

И хотя я не планировала посещение изолятора, понимаю, что отвертеться не удастся. Нутром чую – то недовольство, что готово вскоре политься у Шестакова из ушей, лучше принять на себя, чем расхлёбывать результат, если он выместит злость на ком-нибудь другом. Поэтому, прежде чем приставы выведут моего подзащитного из зала, коротко обещаю:

– Зайду.

Он кивает. А потом я сама, изображая крайнюю занятость, сбега́ю из зала, чтобы увильнуть от нового разговора с Лисом. Он смотрит вслед, царапая взглядом, но догонять не стремится.

Как назло, дверцы лифта закрываются прямо перед моим носом. Витиевато выругавшись, я несколько раз раздражённо клацаю по кнопке вызова, чтобы серебристая кабина поскорее вернулась. Достаю из сумочки предпоследнюю жвачку и бросаю розовый кубик в рот, чтобы немного усмирить расшалившиеся нервы. Но когда в коридор выходит Князев, и направляется в мою сторону – они снова натягиваются тонкими гитарными струнами.

Бежать к лестнице – глупо и слишком явно выразит трусость, поэтому я остаюсь на месте. Пытаюсь собраться с мыслями, предугадать новые вопросы, придумать на них ответы. Тем не менее Елисей молчит. Он не говорит ни слова, пока мы стоим в ожидании лифта и пока спускаемся, и когда бок о бок шагаем к выходу. Молчание получается напряжённым и многозначительным, искрит между нами, трещит статическим электричеством. Его дыхание сбивается всего раз, а моё, наверное – сотню. На парковке мы так же безмолвно расходимся в разные стороны: я – к отполированному чёрному Харриеру, а Князев – у новенькому белому Прадо.

– Блин-малин, – выдыхаю я, захлопнув за собой дверцу машины.

Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. У Елисея ведь тоже есть правило – вычёркивать из круга собственных интересов тех, кто так или иначе ему не угодил. Я хорошо знаю его тактику игнорирования. Это такая уловка, ход, игра, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что реагирую на него инстинктами, безусловными рефлексами, автоматически.

И мне бы радоваться, что Князев больше не задаёт вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Использовать этот шанс, когда он зарёкся впредь делать шаги в мою сторону. Забыть о нём и жить, как жила, пока его не было. Но совершенно ничего из этого не получится. И этот манипулятивный игнор режет душу на части затупившимся ржавым ножом.

Дожидаюсь, пока белый Прадо покинет парковку, восстановится дыхание, а жвачка станет совсем безвкусной, и лишь тогда выезжаю следом, направляясь в сторону отдела полиции. Всё это время образ Елисея никак не выходит из головы, словно бумеранг, который, чем дальше бросишь, тем быстрее вернётся, и тем больней стукнет по лбу.

Лето всё же начало потихоньку пробираться в город, но, проведя бо́льшую часть дня в суде, я пропустила его приход. Солнечные лучи, залившие улицы, успели стать жёлто-оранжевыми, а молодую листву треплет лёгкий ветерок. Прохожие бредут по своим делам. Мерно мигают огнями светофоры. Неторопливо мчатся куда-то машины. Теперь я с усмешкой вспоминаю о детских мечтах уехать отсюда подальше. Здесь хорошо.

Мне нравится то, как спокойно и размеренно течёт жизнь маленького городка. Нравится уют узких улочек и маленьких кафе. Нравится то, что до моря или леса рукой подать. Нравятся люди, которым некуда спешить. Не всем дано жить в бешеном ритме мегаполисов. Мне – точно нет.

И хотя я не спешу, встречи с Тимом всё равно приходится подождать. В изоляторе свои порядки и правила. Коротая время в ожидании, я созваниваюсь со всё ещё обиженной Ксенькой, отвечающей теперь сухо и по делу, обсуждаю с Катей документы, которые нужно составить по новым делам, сообщаю Савке, что сегодня встретиться не получится.

– Ладно, – соглашается он, хотя по тону ясно, что сын расстроился. – Завтра меня папа на пару дней обещал забрать. Тогда может в субботу сходим посмотреть новый мультик про динозавра?

– В субботу свадьба, – вздыхаю я, и отчего-то сама огорчена этим фактом.

Понимаю, что выйти замуж за Невзорова придётся, чтобы наша с Савкой жизнь стала нормальной, как у людей, но одновременно с удовольствием променяла бы пышное бракосочетание на поход с сыном в кино. Я предлагала Яру расписаться без лишних церемоний, но он категорически отказался упускать лишнюю возможность побеседовать с потенциальными партнёрами в неформальной обстановке.

Пообещав Савке, что в кино мы обязательно сходим, я прощаюсь и вхожу в дежурную часть. Выписываю необходимые документы на вывод Тима в слежку. Сдаю удостоверение и телефон, а потом, миновав тёмный и узкий коридор, вхожу в маленький кабинет с грязно-синей клеткой и спёртым, несвежим воздухом. Вдохнув его в лёгкие, неприязненно кривлюсь.Так пахнет несвобода.

– Ты быстро, – комментирует Шестаков, когда защёлкнувший замок решётки сотрудник изолятора выходит и оставляет нас вдвоём.

Любопытствую без долгих прелюдий:

– О чём ты хотел поговорить?

Сложно понять настроение Тима. Сперва даже кажется, что теперь он спокоен, но дрожащая на шее выпуклая вена и раздувающиеся от глубоких вдохов крылья носа выдают раздражение. Объяснение находится легко:

– Ты ведь делаешь это не ради Князева, а Ниса? – Он не вкладывает угрозу в эти слова, но я всё равно её чувствую.

Касаюсь рукой скамейки и, удостоверившись в её чистоте, сажусь. Осторожно уточняю:

– Что именно?

– Всё это, – фыркает собеседник. – Убеждаешь не трепать судье нервы. Просишь не тянуть время ходатайствами и заявлениями. Заставляешь начать судебное следствие. Не сопротивляться. Не огрызаться. Не артачиться.

В отличие от меня, садиться Тим не спешит. Стоит у самой решётки, внимательно следя за реакцией на сказанное. Он задал интересный вопрос, но в отличие от тех, которые задаёт Елисей, ответы на вопросы Шестакова у меня есть, поэтому я скрещиваю на груди руки и спокойно интересуюсь:

– Ты всё это делал и без меня, и к чему это привело? Ты уже год под стражей, Тим. Неужели тебе здесь настолько нравится?

Шестаков усмехается. Вообще-то иногда мне кажется, что именно здесь, за решёткой, он в кои-то веки ощущает себя на своём месте.Здесь он свойи чувствует себя хозяином положения, несмотря на наручники и решётки. Тим усмехается, но веселья в усмешке нет:

– Не нравится. Но ещё больше мне не понравилось, что во время оглашения обвинения ты ни разу не шелохнулась. Это слишком явно выдаёт твои эмоции.

– Не было необходимости. – Легко делаю я ответный ход. – В моей работе важно уметь внимательно слушать, знаешь ли, потому что иногда чужая свобода может зависеть от крошечной детали, цифры или запятой. И именно моя задача – заметить это. Так что это не эмоции.Это – профессионализм.

Тим удовлетворённо хмыкает, потому что о том, что именно ради Князева я ввязалась в его защиту я упоминать не собираюсь. Услышанное ему нравится и дальнейший разговор получается простым: я убеждаю не затягивать допросы свидетелей, а Шестаков – неохотно соглашается.

– Тебе известно, кого засекретили? – Глянув на часы, поднимаюсь с неудобной скамейки и, не удержавшись, отряхиваю юбку. – Кто именно тебя сдал?

– Нет. – Тимур качает головой. – Я и сам над этим не один день голову ломал. Ведь досудебку[1] заключают те, кто, сдав подельников, выгораживает себя. По нашему делу вину никто не признал, значит, и заключить такое соглашение никто не мог. Тем не менее некто дал против меня показания. И я понятия не имею о том, кто это.

Попрощавшись, выхожу из слежки и покидаю изолятор, чтобы в машине продолжить раздумья, с хмурым видом постукивая пальцами по рулю. Чувствую, что упустила что-то важное. Словно в задаче, которую я решаю, отсутствует часть условия, и именно поэтому ответ найти не получается. Возможно так и есть, но как найти эту недостающую часть? Решив позже перечитать показания этого засекреченного Ивана Иванова и поискать в них какой-нибудь намёк, паркуюсь у магазина.

Закупкой продуктов для Невзорова занимается помощница по хозяйству, поэтому в придомовом супермаркете я лишь достаю из морозилки мороженое с Орео и беру со стойки у кассы запечатанную коробку с любимой жвачкой.

– И не надоела она тебе? – хмыкает Кося – сегодня снова её смена.

Вообще-то, я почти избавилась от привычки круглосуточно жевать розовую жвачку, но последние дни выдались слишком нервными. Кто-то, чтобы успокоиться, грызёт ногти, кто-то – курит, я – жую. Прикасаясь картой к мигающему терминалу, коротко отзываюсь:

– Не надоела.

Холодный и резкий тон должны дать Ирке понять, что желания продолжать разговор у меня нет, но собеседница то ли не понимает, то ли умело притворяется непонимающей:

– Ты на встречу выпускников пойдёшь? Десять лет всё-таки прошло.

Пользуясь отсутствием очереди у кассы, Кося решила потрепаться со мной, за неимением других развлечений. Откуда ей знать, что она пятая за эту неделю, кто задаёт мне этот идиотский вопрос, чтобы получить на него один и тот же ответ?

–Не пойду, – отвечаю я ещё резче и выхожу из супермаркета.

Кадиллак Ярослава уже на парковке, значит – он дома. Но вместо того, чтобы подняться, я зачем-то глушу мотор и просто сижу в тишине. Не торопясь, ем мороженое, чтобы не растаяло, а потом, ответив на вызов одного из постоянных клиентов, задержанных за вождение в нетрезвом виде, еду вызволять его из проблем, почти не расстроившись от того, что мой вечер сложился именно так, а не иначе.

[1] Досудебное соглашение о сотрудничестве – соглашение между сторонами обвинения и защиты, позволяющее привлекаемому к ответственности лицу смягчить наказание или избежать его вовсе путём сообщения об иных эпизодах преступной деятельности.

8.Воспоминания

5 июня, четверг

X —WelshlyArms

Второй день подряд в суде один за одним идут допросы свидетелей и потерпевших. Выматывающие, длительные, однообразные следующие один за другим. Лица допрашиваемых мелькают сплошной не запоминающейся толпой. Но в работе я не привыкла полагаться на память, поэтому каждый ответ фиксирую в электронных заметках ноутбука.

Тим по большей части молчит, а вопросы задают адвокаты, судья и прокурор. Сложно не заметить, что ни один из свидетелей прямо не указывает на Шестакова. Доказательств того, что похищенными деньгами распорядился именно он, тоже нет. И подельники его не сдают. На него указывает лишь этот засекреченный Иван Иванов. Но кто это такой, если все остальные участники тоже на скамьях подсудимых?Загадка.

–Расскажите об обстоятельствах хищения?—в очередной раз спрашивает Князев у следующего потерпевшего, и тот принимается описывать историю, один в один похожую на те, что рассказывали остальные.

Меня Елисей всё так же демонстративно игнорирует, смотрит с холодным равнодушием, и чем дольше это продолжается, тем сильней я злюсь. Теперь, когда он ведёт себя вот так, у меня появилось желание всё рассказать, оправдаться, объяснить произошедшее. Лис ведь этого добивался? Но он, как назло, больше не спрашивает.

Все мои бывшие одноклассники, Ксенька, Шумиловы, чего уж там—даже папа за Князева. Ощущение, будто от меня отвернулся весь мир. Я ведь уже чувствовала такое когда-то. Но тогда удалось всё исправить. Может, и сейчас получится?

Просто выровнять с Лисом отношения. Разве мы не можем быть друзьями, как с Семеновым? Можем, наверное, если постараться. Не получится бегать от него вечно. И встреча выпускников – отличный шанс для того, чтобы заключить перемирие.

Манипуляция Князева отлично сработала – сейчас, после нескольких дней его безразличия мне даже хочется сегодня туда пойти. Бывают ведь у людей абсолютно необъяснимые мазохистские желания. Это как содрать коричневую корочку запёкшейся крови с едва-подсохшей царапины, обнажив алую сукровицу. Проблема в том, что в моём случае под этой корочкой не царапина, а глубокая открытая рана, но я стараюсь об этом не думать.

Тем не менее когда заседание заканчивается, все эти мысли мчатся следом за мной, вынуждая, наконец, принять решение.

– Во сколько вы сегодня собираетесь? – интересуюсь я у Ксюши по телефону, наблюдая в лобовое стекло, как белый Прадо выезжает с парковки суда.

– В школе – в шесть, в ресторане «Бомонд» – в семь-тридцать… – отвечает подруга на автомате, а потом ошарашенно переспрашивает: – Подожди, Ниса…Ты что, приедешь?

Сверяюсь с дисплеем смарт-часов и соображаю, хватит ли времени на то, чтобы заехать к экспертам, отфотографировать том уголовного дела в полицейском дознании и подготовиться к завтрашней очной ставке в следственном комитете. В принципе, успею, если потороплюсь.

– А как иначе заставить тебя перестать обижаться? – Я усмехаюсь и переключаю рычаг коробки передач, чтобы не терять времени. – Без обеденного чая с пирожными скучно работается, знаешь ли.

– Знаю. – По голосу слышу, что Полуянова тоже улыбается. – Предупрежу остальных. Надо же, сегодня, наконец, получится собрать почти всех!

Воодушевившись моим обещанием, Ксенька торопливо прощается. В отличие от неё, я отчего-то не испытываю стремления встречаться с оноклассниками. В конце концов, с ашками я проучилась всего год, бо́льшую часть которого мы воевали и выясняли отношения. С вэшками, в классе которых я провела гораздо больше времени, встречаться хочется ещё меньше – они отвернулись от меня и с удовольствием строили козни.

Плохое забывается со временем. Воспоминания стираются, словно рисунок на песке, развеиваемый ветром и морскими волнами. Я действительно забыла плохое, но тянуться к этим людям желания не возникло, поэтому я и пропускала эти встречи год за годом, считая пустой тратой времени.

За оставшиеся до мероприятия часы Ксенька и Катя пишут несколько раз, то узнавая предпочтения для заказа в ресторане, то интересуясь нарядом, то предлагая забрать с парковки, где оставлю машину. Обе подруги планировали сегодняшний вечер заранее, поэтому и собираются основательно. Я же с трудом пытаюсь уместить срочные дела в оставшийся до встречи выпускников промежуток и всё равно выхожу с работы только без десяти шесть, возмущаясь по поводу того, кто вообще решил организовывать подобные мероприятия в рабочий день.

С учётом пробок и медлительности других водителей, я подхожу к зданию школы на пятнадцать минут позже назначенного времени, но это к лучшему —делать вынужденный шаг в прошлое лучше в одиночестве. Без посторонних взглядов, вопросов и чужих «а помнишь…»

Зачем мне чужие, когда у меня своих достаточно? С хорошими воспоминаниями время ведёт себя иначе: складывает в большую красивую коробку, упаковывая аккуратно и бережно, как раритетный семейный сервиз. А потом, место, случайное слово, запах или обрывок мелодии заставляют коробку раскрыться, и выпущенные на свободу фрагменты прошлого сыплются сверху без остановки.

Теперь школьное крыльцо – не просто крыльцо,а то самое, где мы с Князевым когда-то поссорились, после того как Ксенька отправила в школьный чат постановочное фото с поцелуем. Холл первого этажа —тот самый, где я ждала Лиса перед новогодней дискотекой, мечтая с ним потанцевать. Раздевалка – та самая, где Елисей защищал меня от разъярённых одноклассников. Коридор на втором – тот самый, где он, вступившись за меня, отправил в нокаут Шестакова.

На полу знакомая серая плитка в крапинку. Десять лет назад я шагала по ней мягко, пружинисто, бесшумно скользя подошвами грубых чёрных ботинок. Сейчас – цокаю набойками ярко-розовых туфель на высокой шпильке.

Здесь даже запах тот же – школьный. Смесь ароматов из столовой, вымытого пола, учебников, мела, краски и чего-то трудно поддающегося определению.

– Ниса! – Ксенька выглядывает из спортзала, как раз в тот момент, когда я стою у раздевалки – той самой, из которой она когда-то унеслась прочь, прихватив с собой мою одежду. – Наконец-то! Я уже собиралась снова на тебя обижаться.

Вопреки заверениям, подруга улыбается и выходит навстречу, а потом тащит меня в спортзал за собой. Все остальные в нём уже собрались. Время смешало ашек, бэшек и вэшек. Тем не менее, мои одноклассники – по привычке в светлой одежде, бэшки – даже спустя годы соблюдают нейтралитет, а вэшки – преимущественно в чёрном.

Несмотря на чёрный костюм, я давно уже не чувствую себя частью их класса. И даже по-своему благодарна отцу за его идею с переводом. Кем бы я была, не сделай он этого? Где бы оказалась? А главное: случилось бы со мной всё то, что десять лет назад перевернуло мою жизнь с ног на голову? Вряд ли. Вэшки тоже едва ли удостаивают меня вниманием. Я для них – никто. Когда-то меня это всерьёз расстраивало, а теперь – радует.

Быстро нахожу глазами учителей: у стены Оксид Петрович и Нирван Порваныч, в кругу ашек – улыбающаяся Валерьянка, а бэшки обступили Трофима. Чиполлино всё ещё директор, хотя эта незавидная должность успела сделать его куцый хвост длиннее, а волосы в нём – полностью седыми. Зато Рупор уволилась несколько лет назад, кажется, даже со скандалом.

– Ниса! – радостно выкрикивает Катя Шумилова, заметив меня, и от этого вскрика остальные оборачиваются к входу, уставившись на нас с Ксенькой. – Я и не верила, что ты придёшь!

Нестройный хор одноклассников подтверждает, что никто не верил, но, кажется, мне искренне рады. Улыбается даже Крапивин, с которым мы вечно были в контрах. Саша Цветаева рассказывает, что видела моё интервью в новостях, а Боря Лукин интересуется, играю ли я ещё в Варкрафт. Это – ещё один болезненный укол из прошлого. Я больше не играю. После расставания с Лисом у меня напрочь отбило желание играть без него. Да и времени свободного больше нет. Но даже если бы было – я бы не смогла, поэтому удалила Варкрафт в тот же день, как сменила номер телефона.

– Я ради сегодняшнего вечера три дня назад из Сеула прилетела, – рассказывает Валерьянке Юля Власова. – Как раз родителей проведаю, а на следующей неделе улечу назад – на работе без меня никак.

Учительница восхищённо ахает:

– Как хорошо! А у тебя, Римма, как жизнь?

– Ох, я, как и Катя Шумилова, никак не могу выбраться из декрета, – смеётся Левакова, у которой, наверное, давно уже другая фамилия. – Зато я теперь – многодетная мать.

– Это тоже отлично! – хвалит Валерия Дмитриевна.

Бывшая классная ашек почти не изменилась: всё такая же робкая, хрупкая и тактичная. Одноклассники наперебой хвастаются ей своими успехами, а она сияет такой гордостью, словно в каждом из них её заслуга. Хотя в какой-то степени это не лишено оснований.

– А ты, Аниса? – Валерьянка поворачивается ко мне, и я замираю, потому что понятия не имею, что сказать.

Неделю назад я, возможно, тоже нашла бы чем похвастаться, а сейчас кажется, что хвастаться нечем. Отмахиваюсь и произношу негромко:

– Всё как у всех, Валерия Дмитриевна. Работа. Дом. Сын.

– Это она скромничает, – перебивает Ксенька. – Вообще-то, Ниса – крутой адвокат, она руководит филиалом «Фемиды» в нашем городе. А ещё, у неё послезавтра свадьба.

Последнее заявление вызывает шквал охов-ахов и поздравлений, вынуждая непривычно смутиться и рассыпаться в нескольких «спасибо» всем сразу и никому конкретному. Большинство наслышаны о Невзорове и отвечают одобрительным гулом. Мне не очень нравится это повышенное внимание, но какое-то время тему перевести не удаётся и приходится нехотя отвечать на вопросы из серии «кто где когда». (Что планируете? Где познакомились? Когда в свадебное путешествие?)

От новых расспросов меня спасает то, что присутствующие внезапно замолкают и отвлекаются на следующего опоздавшего. Радость от того факта, что меня, наконец, оставили в покое, оказывается, недолгой, потому что, даже не оборачиваясь, я знаю, кто вызвал у одноклассников такую реакцию. Счастливые улыбки, искреннюю радость, восхищение. Блин-малин. Кажется, я всё-таки, вопреки собственному желанию, стала одной из ашек. Потому что я точно так же хочу обернуться, улыбнуться и обнять Князева и, кажется, единственная из присутствующих не могу себе этого позволить.

Поэтому просто стою и смотрю со стороны на то, как взволнованные одноклассники обступают Лиса со всех сторон. Елисей, как и я, приехал сразу после работы. На нём всё ещё форменные брюки и белая рубашка – те самые, что и с утра. Кажется, день у Князева тоже выдался не из простых, но он не выказывает усталости. Более того, сейчас он вообще кажется прежним – улыбающимся рыжим ботаником, у которого для каждого из одноклассников найдётся улыбка и пара нужных слов. Тем, кто знает ответы на все вопросы. Он правда знает. На все.Кроме тех, что он сам задал мне ночью с прошлой субботы на воскресенье.

– Ты ведь приехала, чтобы поговорить с ним? – интересуется Катя.

Будучи женой Шумилова, она уже не раз виделась с Лисом после его возвращения, поэтому необходимости стоять ради этого в очереди не испытывает. Подруга устраивается рядом со мной у широкого подоконника, и вместе мы наблюдаем за развернувшимся вокруг Князева ажиотажем.

– А что просто так приехать нельзя было? – вскидываюсь я.

– Можно, – Шумилова усмехается и отводит взгляд. – Но лучше поговори с Лисом до свадьбы.

Ага, как же. Он-то уже не стремится к разговору. Может, Елисею это уже и не нужно вовсе. Сейчас, когда вокруг Князева столько внимания, когда Хмыловский, Сёмин и Лукин о чём-то наперебой ему рассказывают, а Левакова и Цветаева одновременно пытаются сделать с ним селфи? Кажется, необходимость в разговоре неожиданно отпала. Не удержавшись, я всё же раздражённо закатываю глаза и тоже отворачиваюсь к окну, где за высокими стёклами начинает разгораться оранжево-розовый закат.