Текст книги "Королева выполняет обещание (СИ)"
Автор книги: Татьяна Миненкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
27.Ничего
18 июня, среда
Betray The Queen—Brand X Music
Уходить не хочется. Судебное заседание начнется после обеда, а в офисе без Ксеньки делать нечего. Вот только Князев тоже не приглашает меня остаться.
– Ты куда-то спешишь? – предполагаю я, решив, что Лис решил по примеру коллег уехать куда-нибудь, чтобы перекусить.
– Нет. – Он поправляет съехавшие очки и, усевшись в кресло, придвигает к себе документы, которые изучал перед моим приходом. Добавляет устало: – Извини, у меня полно работы.
Это я и так вижу. Ящиков с делами с прошлой недели стало больше раза в два. Князеву всё сложнее соблюдать привычный идеальный порядок. Не похоже, что эта работа приносит ему удовольствие. Ещё и я, вместо того чтобы уйти, вношу сумятицу:
– А обедать?
– Некогда, – отмахивается он и опускает взгляд на бумаги, чтобы тактично дать понять: ему не до меня.
Хорошо, что у меня есть наглость и пирожные. Ничуть не смущаясь намёков Лиса, я аккуратно достаю из сумки коробку. Отхожу к подоконнику, где возле капсульной кофемашины одиноко пылится на блюдце белая кофейная кружка. Без разрешения ищу в шкафах вторую, но не обнаруживаю. Значит придётся обойтись одной. Князев наблюдает за мной, но не комментирует, потому что прокомментировать – значит признать, что работать в моём присутствии у него не получается.
Осторожно переношу стопку папок с края стола на один из стульев для посетителей, а на её место ставлю кофе и блюдце с пирожными, когда Лис всё-таки приходит к выводу, что игнорировать меня всегда было плохой идеей.
– Ниса, мне нужно работать. – Он с досадой качает головой.
– Работай, – с готовностью киваю я, и отломив от чизкейка кусочек, подношу к его губам. – А еще тебе иногда нужно есть, Князев. Хоть что-то.
Лис не сопротивляется, и когда пирожное оказывается у него во рту, жуёт. Пользуясь этим, не удерживаюсь от колкости:
– Мы же не хотим, чтобы ты умер голодной смертью до прилета невесты. Или ты согласен отменить свадьбу?
– Нет, – усмехается Князев, а я тянусь к нему с еще одной полной ложкой.
Под столом касаюсь своей ногой его. Ткань брюк приятно щекочет кожу на икрах. Вижу, что настроение у Лиса немного поднялось, не то от сладкого, не то от моих неуклюжих шуток. Зелень глаз теплеет под стеклами очков, а усмешка оставила ямочки на щеках. Сейчас рыжеватой щетины на них почти нет. Той самой, которая ночью царапала мне губы и щеки. Наверное, он бреется по утрам.
Пока Лис жуёт следующий кусочек пирожного и запивает кофе, фантазия рисует мне его у зеркала обнаженным по пояс, сонным, с растрепанными рыжими волосами. Таким, домашним и теплым его сможет обнимать невеста. Целовать веснушчатые плечи. Гладить кончиками пальцев тонкий шрам на шее. Касаться ямочек на пояснице. Несколько раз быстро моргаю, чтобы стереть назойливую картинку перед глазами.
– Жалеешь о вчерашнем? – тихо спрашиваю я и следующий кусочек чизкейка ем сама – впервые пирожное кажется настолько безвкусным, но мне срочно нужно чем-то заткнуть себе рот.
– Не жалею. – Твёрдо отвечает Лис, пристально глядя на меня.
Голос у него такой низкий, и тихий, что у меня что-то обрывается внутри. Под предлогом запить пирожное, тянусь к кофе из чашки Князева, а отпив, оставляю кружку на столе, и сама остаюсь на расстоянии десятка сантиметров от Елисея. Любуюсь им, вспоминая как когда-то не могла понять, что в странном рыжем ботанике нашла Полуянова. Теперь я знаю ответ, и развидеть всю степень его невероятности не получается. Почти неразличимые веснушки и трепещущие ресницы цвета медной проволоки. Аромат, подсознательно ассоциируемый с защищённостью, счастьем и спокойствием. Моё отражение в расширенных зрачках, перекрывших собой зеленые радужки.
Это что-то большее, чем любовь. Чувство, очень сложно поддающееся выражению обычными словами. Поцелуи справились бы с этим куда лучше. Я касаюсь пальцами его запястья. Подаюсь ближе, ловя дыхание. Слишком неудержимо тянет к нему, но я боюсь: оттолкнёт ведь. Лис не отталкивает. Позволяет скользнуть языком по его губам, почувствовав вкус кофе и сладких пирожных.
Наше горячее дыхание смешивается. Бьёт обжигающими искрами в ключицах, жжёт нервные окончания, останавливает время. Мы закрываем глаза и снова теряемся друг в друге и поцелуе – таком пьянящем и сладком. Лишь одна мысль не даёт мне покоя: как, настолько искренне отвечая мне, Князев собирается жениться на другой? Как может говорить, что любит её? Неужели он не мог не предугадать, что после всего, что между нами было, я не сумею просто так его отпустить?
– Думаешь, то, что между нами – снова ошибка? – шепчу я, на мгновение прервав поцелуй. – Что зря вообще вернулся сюда?
– Не думаю.Мы никогда не были ошибкой, – отвечает Лис и нехотя отстраняется. Хмурится, не открывая глаз. – Я вернулся для того, чтобы лично участвовать в процессе по Шестакову, потому что доказательства его вины слишком шаткие. И представь себе, каково было узнать о том, что ты взялась его защищать?
Представляю. Я ведь настолько ошарашена была новостью о возвращении Елисея, что влезла в это дело практически не раздумывая. А теперь запоздало понимаю, что стоило в первую очередь подумать о его чувствах. Вместо этого я ранила Князева в очередной раз. Рвано и тяжело выдыхаю, и пытаюсь найти подходящие слова для того, чтобы объяснить, что мне жаль.
– Зачем ты это делаешь? – Лис открывает глаза и снова прожигает меня пристальным взглядом. – Почему хочешь вытащить Шестакова?
В его голосе такая досада и горечь – никакими пирожными не перебьёшь.
– Это моя работа, – отвечаю я совсем не то, что следовало бы.
– Ты что-то чувствуешь к нему? – Князев слишком быстро сменяет мягкость в голосе на сталь, и я интуитивно обороняюсь:
– С чего ты взял?
– Не отвечай вопросом на вопрос. Что он для тебя значит?
Интимно-доверительный разговор моментально превращается в допрос и мне это не нравится. И всё же, поняв, что Князеву важен ответ, я честно признаюсь:
–Ничего. Я просто дала ему обещание вытащить из изолятора… – Внезапно смутившись, опускаю взгляд на собственные пальцы и виновато повторяю: —Правда ничего!
Лис скептически усмехается. Не верит? Но оказывается, что в моих словах смутило его совсем другое:
– Обещание? – переспрашивает он. – С каких пор ты стала их выполнять?
Вообще-то я предпочитаю их не давать, но в последнее время раздаю направо и налево, так, словно у меня настоящий безлимит времени и возможностей.
– Всегда выполняю! – вскинув голову заявляю я, и в порыве возмущения переворачиваю кружку с остатками кофе. – Ой!
Чертыхнувшись, Князев успевает подхватить со стола документы, оказавшиеся в зоне риска. На их месте тут же оказывается комок выдернутых из пачки бумажных салфеток,
– Извини! – Вскакиваю со стола, пока густая черно-коричневая жидкость пропитывает бумагу. – Я нечаянно.
Лис с мрачным видом кивает, и я понимаю, что мне точно пора идти. Через пару минут уже с досадой направляюсь к машине. Десять лет почти ничего не изменили. Я всё так же люблю Князева. Сам Лис всё так же ненавидит Тима, как и Тим – его самого. Как и зачем я ввязалась защищать одного от другого? С моим-то уровнем эмпатии. Кажется, я ошиблась в выборе профессии.
Снова и снова прокручивая в голове наш разговор, я вдруг понимаю, что Елисей решил, будто я к Шестакову неравнодушна. С одной стороны – это чушь, а с другой, какое Князеву дело до моих чувств к Тимуру, если сам он вскоре женится на другой? И о вчерашнем он не жалеет. И отвечает на поцелуи. И я ему до сих пор небезразлична. Это сбивает с толку. Поэтому я прихожу к выводу, что Лис либо лжет, либо эта невеста каким-то образом вынудила его на ней жениться. Может она его шантажирует? Глупость какая-то, но других вариантов придумать не получается.
В суд приезжаю растерянной и нервной. А еще более нервной становлюсь из-за того, что Ирка в назначенное время так и не появляется, не собираясь отвечать на телефонные звонки. Блин-малин. Константиновская в очередной раз передумала. А мне-то теперь что делать?
– Продолжаем судебное заседание… – объявляет Позднякова, листая один из томов уголовного дела. – Мы остановились на допросе свидетелей.
Князев отчего-то такой же рассеянный, как и я. Допрашивая следующего свидетеля он отрешенно смотрит прямо перед собой и голос у него холодный и безэмоциональный. Заставляет задуматься, а доволен ли сам Лис тем, как сложилась его жизнь? Когда-то он, одержимый поиском справедливости, мечтал о работе в прокуратуре. Но все эти горы документов в его кабинете, склочные посетители и работа по выходным наводят на мысли о том, что подростковые мечты Елисея тоже разбились о реальность.
– Знакомы ли вы с кем-то из подсудимых? – интересуется у свидетеля Князев, но я-то знаю, кто из подсудимых его интересует.
Тим выглядит напряженным. Во время судебного заседания он взглядом ковыряет дыру в моей спине. Ждёт, пока я заявлю о допросе того самого засекреченного свидетеля, которого у меня больше нет. Но когда допросы на сегодня заканчиваются, Позднякова сама интересуется:
– Следующим у нас числится засекреченный свидетель. Будете настаивать на допросе или просто показания огласим?
– Будем настаивать, Ваша честь. – Я поднимаюсь из-за стола. – А ещё – ходатайствовать о допросе Константиновской Ирины Сергеевны в следующем судебном заседании.
Слышу, как Тимур удовлетворенно хмыкает за моей спиной, и как молчаливо шелестит листами уголовного дела судья, но смотрю на Князева, а он, в свою очередь – на меня. Лис явно недоволен тем, что я не стала следовать его совету.
– И что она может пояснить? – интересуется Позднякова.
Она видимо не вскрывала конверт с засекреченной информацией. Приходится объяснить:
– Константиновская дала показания против моего подзащитного скрыв собственную личность. Технически – она свидетель обвинения. Может быть, гособвинитель даже обеспечит её явку?
Шестаков усмехается, а у опешившего от моего нахальства Князева неприязненно дёргается уголок губ:
– Если бы мне нужна была её явка, я бы обеспечил, – цедит он, и будь его взгляд огнестрельным оружием, я уже истекала бы кровью на полу.
Даже не верится сейчас, что это тот самый мужчина, в объятиях которого я плавилась ночью и пару часов назад. Тот, от чьих поцелуев кружилась голова. Тот, кто вызывал во мне целый водоворот эмоций. Сейчас он неимоверно на меня зол и мечтает придушить. Но я и не ожидала, что Лис будет рад и вообще согласится помочь, даже после того, как узнал о моём обещании Шестакову. Тем не менее и ярости не ждала.
– Что же, тогда мы обеспечим сами, – развожу руками я, а Позднякова объявляет перерыв до завтра.
– Ты уверена в том, что это Кося? – тихо любопытствует Тимур.
Я киваю:
– Да. – А пока приставы его не увели, напоминаю: – Ты обещал, что ничего ей не сделаешь, Тим.
– Ага, – с усмешкой подтверждает он, прежде чем уйти.
Ждать лифтов мне в очередной раз приходится с Князевым. Хорошо, что вместе с нами у серебристых дверей собрались адвокаты остальных подсудимых. Это не даёт Лису сожрать меня живьём, но не мешает напряжению между нами потрескивать в воздухе. В присутствии остальных мы молчим, но на парковке Елисею ничего не стоит в несколько шагов поравняться со мной. Вместо того, чтобы высказывать недовольство, он, не глядя на меня спрашивает:
–Ничего?
Неприкрытая язвительность в его тоне свидетельствует о том, что он не только мне не поверил, но еще и лишний раз удостоверился в том, что я влюблена в Шестакова. Самое время напомнить Лису, что не в его полуженатом положении ревновать меня к Тиму, но вместо этого я уверенно фыркаю:
–Ничего!
Пиликнув брелком автомобильной сигнализации, сажусь в Харриер и закрываю дверцу прямо перед Князевским носом. Знаю, что он точно не станет выковыривать меня оттуда на многолюдной парковке суда. Позвонить он тоже не сможет, потому что я так и не разблокировала его номер. Являться ко мне домой у него тоже больше нет поводов, а значит – Лису придётся отложить расправу как минимум до завтрашнего судебного заседания.
Но то, что Князев на меня разозлился, к сожалению, далеко не единственная из моих проблем. Константиновская так и не отвечает на звонки, а значит – придётся искать её и убеждать повторно. Надеясь, что хотя бы пить для этой сомнительной цели снова не придется, я мчусь в супермаркет у дома Невзорова. С мрачным видом прогуливаюсь не только у касс, но и у стеллажей. Ирки там нет, а попытки выспросить её адрес у администратора оказываются тщетными. Самое смешное, что я слышала этот адрес вчера, когда Кося заплетающимся языком называла его таксисту, но после всего, что случилось позже услышанное бесследно выветрилось из моей головы.
Вернувшись в машину, я набираю номер Семенова:
– Как хочешь Колобок, но Савку сегодня забираешь ты! – заявляет он вместо приветствия, и я закатываю глаза:
– Во-первых, прекрати меня так называть, а во-вторых, я звоню тебе не за этим!
Костя искренне удивляется:
– Правда что ли? Боюсь представить зачем тогда?
– Можешь пробить мне адрес места жительства одного человека? – вопросом на вопрос отвечаю я, хотя и без того знаю, что может.
Работа в полиции даёт некоторые привилегии и доступ к нужным ресурсам. Костя уже не раз помогал мне подобным образом, и я уверена: не откажет и теперь. Обрадовавшись тому, что отцом сегодня быть не надо, Семенов смеётся:
– Что этот несчастный человек тебе сделал?
– Это важный свидетель по моему делу. И он… вернее, она – сегодня не появилась в судебном заседании, где я собиралась её допросить.
– Что, не можешь смириться с тем, что кто-то бегает быстрее, чем ты? – Костя не отказывает себе в удовольствии надо мной поиздеваться, а я привычно прощаю очередной камешек в собственный огород.
Так мы можем препираться часами и, кажется, оба получаем от этого удовольствие. Семенов ведь явно не обижается за сорванную свадьбу, но продолжает тренировать на мне остроумие. Я не против быть объектом его стендапов, но сейчас начинаю терять терпение:
– Семенов, ты поможешь или нет?
– Ты в курсе, что это незаконно? – любопытствует он.
– Брось, Кость, мы же почти родственники, – язвлю я, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю, и собеседник, наконец, сдаётся:
– Ключевое слово – «почти». Ладно, Романова, диктуй фамилию.
Так я в скором времени разживаюсь Иркиным адресом, неаккуратно выведенным на обрывке из ежедневника, потому что писать за рулём – та ещё затея. Живет Константиновская на окраине старого города, в не самом благополучном спальном районе. Паркую Харриер у серой панельной пятиэтажки и выхожу, оглядываясь по сторонам. Из контейнеров вываливается мусор, а тротуар засыпан бутылочными стеклами. Разрушенная детская площадка во дворе представляет из себя устремлённые к небу ржавые штыри, а на клумбе колоритно похрапывает местный забулдыга в порванных штанах. Не удивительно, что после такого моя жизнь казалась Константиновской раем.
Я поднимаюсь по второй этаж по ступенькам, которые, судя по виду, кто-то грыз. Не обнаружив в полумраке кнопки звонка, уверенно стучу в дверь с выцветшим номером «62». Открывают не сразу, а открыв, Ирка вместо приветствия выдаёт трёхэтажный мат. Она собирается торопливо захлопнуть дверь, но я успеваю просунуть в неё правую ногу:
– Подожди, Кось. Нам нужно поговорить.
– Мы вчера уже поговорили! – хрипловато отзывается она, пытаясь своей ногой выпихнуть мою из собственной квартиры. – И я решилась на то, на что решаться никак нельзя было!
Судя по стойкому неприятному запаху, пьет Ирка с самого утра. Блин-малин. Мне ведь во что бы то ни стало нужно её убедить, а сейчас она настроена так воинственно, что, кажется, ударит, если я заикнусь о Тимуре.
– Ир! Просто выслушай, это важно!
Я втискиваюсь в квартиру против воли хозяйки и застываю в полумраке узкого коридора. Лицо у Коси опухшее, но решительное. Но мне и самой решительности не занимать:
– Тим знает, что это ты. И обещал, что ничего тебе не сделает. Ты ведь эти показания просто из мести дала!
Константиновская упирает руки в бока и, кажется, собирается доходчиво объяснить, куда я могу идти со своими просьбами, но в этот момент в коридор выглядывает любопытное детское личико:
– Ма-а-ам, ты где?
Светловолосый мальчик не старше Савки. Возможно, они даже одногодки. Даже странно, как мы с Иркой не пересеклись в своё время где-нибудь в женской консультации или роддоме. В кухне, на пороге которой остановился ребенок, достаточно светло, чтобы я могла его рассмотреть.
– Блин-малин, – вырывается у меня, когда я понимаю, что точно знаю, кто отец этого мальчишки.
Ирка же устало отзывается, не оборачиваясь:
– Я сейчас приду, Сев.
Это он Всеволод, получается? Редкое имя. Взгляд у Иркиного сына странный. Не такой, как у Савки – любознательно выискивающий поводы для новых вопросов, а другой – неподвижный, отсутствующий. Прежде чем послушно развернуться, детские пальчики ощупывают дверной косяк, а потом стену. Не нужно задавать лишних вопросов, чтобы понять, что Сева ничего не видит. Зато видит Ирка. Она разглядывает меня с вызовом, прищурившись. Ждет осуждения или жалости, но я тихо спрашиваю:
– Тим о нём знает?
– Я ему говорила, если ты об этом, – кивает Кося, а потом, скривившись, добавляет: – Но он предпочитает не знать.
Что же, это многое объясняет. Первое – не всем так везет с бывшими, как мне. Второе – на месте Ирки я тоже отомстила бы Шестакову точно так же. Жгучая злость возникает внезапно и через мгновение уже клокочет в груди.
Нет. Так же – мало. Он заслужил что-нибудь похуже. Но есть ли хоть у кого-нибудь из нас выбор?
28.Выбор
19 июня, четверг
RoyalBlood—Richlin
На самом деле выбора ни у одной из нас нет. Поэтому я продолжаю работать с Тимом, а Ирка всё же оказывается в суде за кафедрой для допроса. Мнется неуверенно, боясь бросить на Шестакова хотя бы взгляд. Я точно так же стараюсь не смотреть на Елисея. При том, что сам Лис смотрит на меня в одинаковой степени неотрывно и недовольно.
– Было ли вам что-нибудь известно о финансовой программе «Капитал будущего»? – интересуюсь я у Константиновской.
Поскольку об Иркином допросе ходатайствовала именно я, суд всё же счёл её свидетелем защиты, а не обвинения. Но понятия не имея о том, что она скажет, я бы не была так уверена. Кося – почти такая же ненадежная как Тим и несмотря на женскую солидарность, я понимаю – Ирке ничего не стоит в очередной раз передумать и стать свидетелем обвинения.
– Не больше, чем остальным, – пожимает она плечами. – Слышала, что обещали хорошие проценты по вкладам. Но чтобы вкладывать, нужно иметь лишние деньги, а их у меня не было.
Она нервно усмехается, переминается с ноги на ногу и ждёт следующего вопроса. Его должна задать я, но первым задаёт Князев:
– Вам знаком подсудимый Шестаков? Какие отношения вас связывают?
Ответ известен нам обоим, но важен для протокола. Во время вопроса об отношениях, взгляд Лиса сам собой соскальзывает с Константиновской на меня.Я вчера уже ему отвечала. Но он до сих пор не верит.
– Знаком, – кивает Кося. – Мы одноклассники. Я когда-то была влюблена в Тима и мне казалось, что это взаимно. Мы даже пожениться собирались, но не сложилось.
Мне Ирка поведала об этом еще вчера. Мы проговорили несколько часов. О том, что какое-то время она и Шестаков даже жили вместе. Он снимал большую квартиру в центре. Денег было достаточно, но как именно Тимур их зарабатывал, она не интересовалась. Иногда он и Ирке давал немного, но совать нос в собственные дела не позволял. Узнав о беременности, Тим обещал жениться, но всё время тянул, ссылаясь на занятость. А после того, как Сева родился полностью слепым, Шестаков заявил, что ребенок не от него. Так Ирка и осталась у разбитого корыта. Её обида понятна и вполне обоснована.
– Расстались мы со скандалом, – продолжает она, немного расслабившись, – и последние несколько лет то сходились, то расходились снова. Во время очередного разрыва мне предложили дать показания, подтверждающие причастность Тима… подсудимого Шестакова к мошенничеству.
– Кто именно? – с нескрываемым скепсисом перебивает Позднякова.
– Сотрудники федеральной службы безопасности. – Ирка без страха смотрит на судью.
Она понимала, на что шла, являясь сюда и рассказывая правду. Вчера я подготовила Косю настолько, насколько это вообще возможно. Убедила в том, что если Тим и правда виноват, то это доказали бы и без неё. Но кроме её слов иных доказательств, подтверждающих его вину действительно нет.
– И вы так просто согласились дать показания, которые сейчас называете ложными? – хмыкает судья. – Вам известно, что за подобное предусмотрена уголовная ответственность?
– Известно. – Ирка решительно кивает, потому что этот вопрос мы тоже с ней уже обсудили. – Соглашаясь, я была очень обижена. И меня убедили в том, что Тимур виноват, поэтому я подтвердила то, что сказали подтвердить. Тим, может, и не святой, но несправедливо привлекать человека к ответственности за то, чего он не совершал.
В зале устанавливается напряженная тишина. Кося говорит искренне, от души. После нашего разговора вчера вечером она действительно так считает. Потому что я её убедила. Но права ли я была, надавив на неё и заставив сделать этот выбор? Ответственность за него, неожиданно тяжелая и неприятная, теперь легла на мои плечи. Иркин голос, высокий и пронзительный, звенит в зале заседаний:
– Я ошиблась и была неправа, Ваша честь. И если нужно нести за это ответственность – готова её нести. – После этих слов она бесстрашно оборачивается к Тиму и добавляет: – Прости меня, Мур. Мне жаль, что я доставила тебе столько проблем. Я пытаюсь всё исправить, как видишь.
Извинения выходят неуклюжими. Шестаков с усмешкой кивает – подтверждает, что он их принял. Но этого мало. К тому же, в допрос активно включается Князев, задавая каверзные вопросы по тем показаниям, которые Ирка дала во время следствия. В отличие от судьи Поздняковой он не просто читал их, а изучил досконально, подметив даже самые незначительные детали и теперь цепляется к каждому слову.
Итог у заседания неоднозначный. Когда судья объявляет перерыв до завтра, Константиновская выглядит измотанной и то и дело несмело поглядывает на Тима. Шестаков, наоборот, на неё не смотрит. Прежде, чем в сопровождении приставов покинуть зал, он негромко просит меня навестить его в изоляторе.
На лице удаляющейся в свой кабинет Поздняковой блуждает задумчивое и выражение. Я не раз видела такое у отца – оно означает, что нам с Косей удалось посеять в голове судьи зернышко сомнения. Это – тоже результат и пока даже его достаточно. Только Лиса убедить не удалось – собирая со стола документы в коричневый кожаный портфель заместитель прокурора хмурится. Уходя к лифтам, я жду, что он догонит меня, чтобы продолжить вчерашний разговор, но Князев не оправдывает ожиданий. Вместо этого он догоняет Ирку и что-то говорит ей, негромко и серьезно. Убеждает в чём-то, склонившись к ней и легко касаясь ее локтя. Кося неуверенно, но эмоционально отвечает что-то, но слов на расстоянии не разобрать. Наверное, он понял, что меня отчитывать бесполезно и пытается отчитать Константиновскую. Пусть так.
И всё же, мне отчего-то неспокойно. Хочется самой поговорить с Лисом, но уверенности в том, что сейчас мы сумеем о чем-то договориться у меня нет. Он ведь скажет, что я неправа и что мне не следовало мешать его планам упечь Тима за решетку. Но разве его справедливость – вот такая? Или Князев, после стольких лет работы в прокуратуре стал рассуждать так же, как и Костя? Говорят ведь, что для правоохранителей профессиональная деформация – одна из издержек профессии. Что из системы, как из бурной реки, никому не удаётся выйти сухим. Что понятие о правосудии искажается и в любом человеке получается разглядеть преступника. Или у Князева личные мотивы?
Я продолжаю размышлять об этом по пути в изолятор, когда меня отвлекает звонок от Ксюши:
– Рада, что ты наконец обо мне вспомнила, – язвлю я, кнопкой мультируля подключив звонок к громкой связи.
– Извини. – По тону слышу, что подруга смущена и первоначальное решение ругаться с ней испаряется, сменившись желанием выслушать:
– Рассказывай, что у тебя случилось?
– Я помирилась с Крапивиным. – Отвечает Полуянова коротко и будто бы нехотя, а потом многозначительно добавляет: —Сильно помирилась.
– Ммм… – Я понятливо усмехаюсь и надеваю солнечные очки – погода сегодня по-настоящему летняя. – Настолько сильно, что предпочла посвятить примирению весь вчерашний день и половину сегодняшнего?
– Угу. Были бы судебные заседания, я бы, конечно, не стала их отменять, но следственными действиями иногда можно пренебречь и перенести. Ты просто представить себе не можешь, каково наконец найти общий язык с человеком, с которым десять лет висела гнетущая недосказанность…
Если бы Ксенька только знала, как хорошо я её понимаю… Мы ведь с Князевым тоже нашли общий язык, хоть и ненадолго. Но помимо той самой недосказанности между нами висит дело Шестакова, обещание, излишне любознательный ребенок и свадьба Князева. Если бы не этот внушительный перечень препятствий, мы с Елисеем тоже могли бы мириться сильно-сильно и долго-долго, забыв о работе, планах, судебных заседаниях и всём остальном. В силе, количестве и продолжительности таких примирений мы могли бы посоревноваться с Ксенькой и Киром.Если бы.
Приходится сильнее сжать руль, чтобы сосредоточиться на дороге и прогнать из головы непрошенные картинки, любезно подкинутые воспаленным подсознанием и фантазией.
– Рада за вас, Ксюш. Надеюсь, у вас сложится, – искренне желаю я, понимая, что будет совсем неплохо, если из нас двоих сложится хоть у кого-то, даже если этим кем-то буду не я.
Потому что когда в жизни происходит апокалипсис, рушатся планы и мечты, сожжена гавань с надеждами, а всё вокруг кажется серым и беспросветным, даже маленького чужого успеха достаточно, чтобы понять, что мир вокруг еще не окончательно безнадежен.
Припарковав Харриер у полиции, я заканчиваю разговор. Выхожу, почти не замечая взглядов, которые моя машина с розовыми буквами на капоте с некоторых пор неизменно вызывает у окружающих. Вот только держать голову гордо поднятой с каждым днем получается всё сложней. Слишком уж я запуталась. Мысли смешались в бурлящий коктейль, с каждым днём все больше напоминающий «коктейль Молотова». Очень сложно вычленить из него что-то одно и понять, что именно отравляет мою жизнь больше всего остального. Мне бы сесть и подумать в тишине, разобраться в себе, рассортировать собственные чувства. Но вместо этого я иду в изолятор к Тимуру, чтобы запутаться еще больше.
Потому что теоретически Шестаков должен быть доволен – всё ведь идет по плану. Он наконец узнал имя того, кто его подставил, но Тим, оказавшись в узкой камере слежки, смотрит на меня с мрачным неодобрением.
– Что-то не так? – Я удивлённо поднимаю брови. – Ты ведь получил что хотел.
– Что именно? – щурится Тимур. – Помнится, я хотел выбраться из изолятора, а я всё ещё здесь.
С последней нашей встречи что-то изменилось в его поведении. Шестаков холоден и кажется даже зол. Он больше не стоит у решетки, не тянется ко мне, а наоборот, подпирает противоположную стену, стараясь быть как можно дальше.
– Ты получил засекреченного свидетеля, – напоминаю я, скрывая возмущение. – И Кося даже извинилась перед тобой.
Хочется высказать ему всё. О том, что у Ирки были все основания обижаться, о больном Всеволоде, который по его вине растет без отца, хотя, судя по всему, Тим мог помочь финансово и оплатить дорогостоящую операцию. Но я молчу, потому что пообещала Константиновской не вмешиваться.
– Извинилась. – Тимур кивает, а когда я в очередной раз напоминаю о том, что он обещал, не обижать Ирку после её признания, нехотя кивает снова.
Решив, что его напряжение связано с ожиданиями, которые мы оба возлагаем на завтрашний день, тяжело вздыхаю.
– В чём тогда дело? – На этот раз я сама встаю с низкой скамейки и подхожу ближе. – Завтра на продлении стражи я буду ходатайствовать об изменении меры пресечения. Всё будет зависеть от везения и степени сомнений Поздняковой.
– Я не привык полагаться на везение, – отмахивается Тимур и тоже встаёт. – Но меня гораздо больше интересует совсем не это.
– И что же тебя интересует?
Мы снова замираем друг на против друга, как в прошлый раз и всё же не так. Тогда между нами витало что-то светлое и тёплое – поддержка, сочувствие, одобрение. Сейчас – драматизм, холодный и острый.
– Ты ведь знаешь, что он уже назначил дату свадьбы? – неожиданно интересуется Тимур.
По сердитому прищуру синих глаз и раздраженно дернувшемуся уголку губ легко понять о ком он говорит, даже без упоминания имени. Лишь один человек вызывает в Тиме такие сильные чувства.
– Что его невеста явится в город со дня на день? – выплёвывает он, потому что на первый вопрос я не ответила.
Приходится кивнуть, опустив взгляд на его татуированные пальцы, вцепившиеся в решетку. В прошлый раз Шестаков напомнил мне волка, но сейчас я понимаю, что ошиблась. Он – паук. Тот, кто, даже находясь за решеткой плетет сети для тех, кто на свободе. Именно поэтому он был со мной так мил и обходителен. Считал, что узнав о том, что свадьба Князева – решенный вопрос, я переметнусь на его сторону и стану мстить Елисею вместе с ним. Но мне отчего-то подобное даже в голову не пришло.
– Тогда почему до сих пор смотришь на него как влюблённая идиотка? – Тим цедит слова сквозь стиснутые зубы. – Почему продолжаешь заглядывать ему в рот? Почему ищешь одобрения этого утырка?
Пальцы сжимаются до того, как я успеваю подумать. В следующее мгновение мой кулак с силой врезается в Шестакова. Второй, всё ещё забинтованной рукой я за шиворот притягиваю его к решетке:
– Не смей говорить о нём в таком тоне, – шиплю я, приблизив лицо Тимура к своему. – Я дала тебе лишь одно обещание – вытащить из изолятора. И когда я это сделаю, Тим – мы разойдёмся.
Вот она – прежняя Ниса. Она никогда не давала в обиду ни себя, ни тех, кто был ей дорог. Вряд ли Шестакову больно, а вот я оцарапала о решетку костяшки правой руки. Он хрипловато усмехается. И всё же мой удар вышиб воздух из его лёгких и расставил точки над «ё» в наших отношениях.
– Ты всё ещё мой адвокат, – выдыхает он, обдав меня ароматом мяты и табака. – Мы разойдёмся только тогда, когда я тебя отпущу. Пусть даже ты выбрала неправильную сторону, Романова.В очередной раз.
– Когда ты притворялся моим другом было веселей. – Я разжимаю пальцы и отхожу на шаг, чтобы обезопасить себя от ответного удара. – Тебе не кажется, что если никто не хочет принимать эту твою сторону, то дело не во мне, а в тебе самом? Ты сам не знаешь, что тебе нужно Тим. Не важно даже, причастен ли ты к организации «Капитала будущего», потому что всё, что с тобой происходит, ты заслужил!
