Текст книги "Королева выполняет обещание (СИ)"

Автор книги: Татьяна Миненкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

– Это же Тим.Несерьёзность – его второе имя. – Я пожимаю плечами. Слухов вокруг этого дела сейчас много, не знаю какие именно дошли до сэмпая и не уверена, что хочу знать. А успокоить хочу. – Он справится. И я тоже справлюсь. Остальное – адвокатская тайна.

Дождь снова припустил. Тяжелые капли стучат по козырьку и гремят в водостоках. Но на крыльце сухо и спокойно. Я ведь всё это время была как натянутая струна, а сейчас позволяю себе расслабленно прислониться к побеленной колонне, ничуть не заботясь о том, что на влажной ткани костюма наверняка останется след. Андрей Владимирович не собирается ничего у меня выпытывать, просто тихо говорит:

– Будь осторожна.

– Буду, – так же тихо отвечаю я.

Скажи это кто другой, я стала бы агрессировать и злиться, но сэмпай относится к той категории людей, злиться на которых не получается. От него веет такой железобетонной уверенностью, что даже я проникаюсь. Последнего воспитанника секции забирает мама, уводя к машине под большим зонтом, а мы остаёмся на крыльце вдвоём. Смотрим на дождь.

– Я до сих пор не понимаю, почему вы с Шестаковым сдружились когда-то, – произносит Андрей Владимирович, плотнее запахивая куртку доги.

– Мне всегда казалось, что мы одинаковые. Тим до сих пор так думает.

Он ведь сам мне об этом говорил. Мы с ним – те, в чьих стаканах вода полностью тёмная. Антагонисты.Чёрные фигуры шахмат. Но тренер, поджав губы, качает головой:

– Вы совершенно разные Ниса. В последний школьный год это стало особенно заметно. Столько лет ты подстраивалась под хулиганов и двоечников, а в одиннадцатом классе изменилась.

Изменилась, но он вряд ли понимает, чем были вызваны те перемены. Влюбленностью в рыжего веснушчатого ботаника, которому мне так отчаянно хотелось соответствовать. Стать лучше, чем есть.Сменить цвет. Но, наверное, люди не меняются. Отчего-то для меня важно, чтобы сэмпай не обманывался на мой счёт, и я честно признаюсь:

–Тогда, в одиннадцатом классе, я тоже подстроилась.

Небо над школой разрезает яркая молния. Она бросает на лицо Андрея Владимировича холодные голубоватые блики. Его мнение мне важно. Важно, чтобы после сказанного мной тренер не стал думать обо мне хуже. Он усмехается:

– Нет, Ниса. – Одновременно с этими словами по небу прокатывается грозовой раскат. Капли дождя такие огромные, что, падая в лужи, взрывают их и разлетаются в разные стороны: – То, как ты попросила позволить Тиму тренироваться. То, как убедила меня устроить между вами реванш. То, как в честном бою доказала, что сильнее его.Тогда ты была настоящей. Поверь, со стороны такие вещи заметнее.

Пусть так. Но всё это в прошлом. И сейчас я такая, как есть.

Асфальт блестит под желтым светом фонарей, словно покрыт лаком. Влажные волосы липнут ко лбу, а рубашка – к телу. Луж так много, что шагая к машине, я не пытаюсь их обходить – вода всё равно уже хлюпает в туфлях. Когда-то я доказала Шестакову, что я сильней, победила. Но он считает, что игра не закончена. Какой конец ему нужен?

Тим задумал реванш, только на этот раз мне не известны ни дата, ни время, ни место, ни правила. Вот только это нисколечко не мешает огоньку предвкушения разгореться в груди.

33.Слухи

25 июня, среда

Cry Me A River—Tommee Profitt, Nicole Serrano

Она красива той мягкой, женственной красотой, которой я лишена и может кротко склонять голову, когда нужно. У неё добрый и мелодичный смех, а юмор не чёрный, как у меня, а вполне подходящий приличному обществу. Она одевается в нежные пастельные тона и не носит высоких каблуков. В ней есть хрупкое изящество. Вместо того, чтобы как я врезать обидчику по печени, она станет наивно хлопать ресницами так, что перед ней выстроится армия защитников.

И когда Лис целует её, я не вижу вокруг ничего – только их. Только её белое платье с открытыми плечами. То, как он смотрит на неё, как когда-то – на меня. То, как его ладони крепко сжимают её талию. Как он шепчет ей слова о любви и прикрывает веки от удовольствия. Как дрожат его ресницы, когда она запускает в медные волосы тонкие пальцы…

Я задыхаюсь и дышу ртом, как выброшенная на берег рыба. Вглядываюсь в темноту, широко раскрыв глаза, не моргая. Блин-малин. На часах четыре утра, а это всего лишь сон, хоть и настолько реалистичный, что мне требуется время на осознание того, что поцелуи Князева с превосходящей меня во всём незнакомкой мне только привиделись. Это кошмар.Но через два дня он станет явью.

Уснуть больше не получается. Вчера, после разговора с тренером, я вернулась домой в приподнятом расположении духа, а сейчас снова на грани того, чтобы в голос разреветься. Тим исчез. На работе бардак, а Князев так и не отменил свадьбу. Ведь он точно не сбежит из ЗАГСа, как я, а по-настоящему женится. Потратив полчаса на бесцельное рассматривание потолка в полумраке спальни, я в сопровождении Арта плетусь в ванную. Умываюсь, а картинки из сна до сих пор стоят перед глазами. Ненавижу Князева. Как заставить себя навсегда от него отказаться? Как забыть? Как жить дальше?

Не найдя ответов ни на один из этих вопросов, я готовлю завтрак. Сонно тру глаза. Сырники рассыпаются, подгорают и выглядят так, что есть их не хочется. А когда я в конце концов наливаю кофе и устраиваюсь за столом, понимаю что эстетика сырников была не единственной их проблемой, потому что вместо сахара я положила соль, кажется, даже дважды. Арт принюхивается, поднявшись на задние лапы, но тут же, фыркает, намекая на то, что есть такое не станет даже он.

– Какой ты стал разборчивый, – ворчу я, поняв, что мой завтрак ограничится только кофе.

Кот отворачивается и раздраженно подергивая хвостом уходит дежурить у кормушки, а я сижу, уставившись в одну точку.

Во рту привкус горечи и соли. Может из-за пересоленных сырников, а может из-за того, что я снова плачу. Ощущение, будто вся жизнь рушится, тонет, как лодка с огромной пробоиной. Не так давно, какой-то месяц назад, всё было пресно, но спокойно, а теперь… блин-малин пусть лучше всё станет как раньше.

На самом деле я дорого отдала бы за то, чтобы отмотать время не на месяц, а на десять лет. Тогда я рассказала бы Князеву про Арта, а он обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы помочь. Он всегда придумывал. Сейчас я отчётливо понимаю, что Лис не отказался бы ни от меня, ни от своей мечты. А жизнь сложилась бы совсем иначе. У нас обоих. Давать оценку собственным поступкам гораздо проще через время – тогда, когда исправить что-то уже невозможно.

В беспросветной и полной слёз меланхолии проходит несколько часов. Я барахтаюсь в ней, словно в болоте. Только-только получается уцепиться за какую-нибудь позитивную мысль, как воспоминания о сегодняшнем кошмаре или о скорой свадьбе Князева снова тянут в вязкую трясину на самое дно. Арт сидит рядом. Иногда трётся пушистым боком о мою ногу. Иногда мяучет, но это не помогает. Терпеть не могу плакать, потому что жалость к самой себе – это худший из вариантов жалости, но и остановиться никак не получается.

В полдевятого звонит Пашка. Рукавом пижамы вытерев слёзы, я отвечаю:

– Я передумала красить Харриер, Паш.

Решение пришло только что. К надписи я уже привыкла, и весь город её видел, а Савка успел нарисовать рядом жука пальчиковыми красками. Так зачем всё это закрашивать? Но автомаляр удивляется:

– Это ещё почему?

–Потому что там написана правда.

Нос заложен от слёз и согласные звуки получаются сдавленно-неразборчивыми, но Паша начисто лишен эмпатии и у него огромная очередь на покраску. Он уверенно отчеканивает:

– Не глупи, Романова. Твоя меланхолия завтра пройдёт, а откажешься сейчас – я обижусь и в следующий раз соглашусь красить твою машину не раньше, чем через полгода. Так что если ты жива, то в девять Харриер должен занять своё место в боксе.

– Ты совершенно не клиентоориентирован, – ворчу я, но плакать перестаю.

Кажется, это именно то чудодейственное средство, которое требовалось мне, чтобы перестать себя жалеть и продолжить жить. Тот самый волшебный пинок, который всегда срабатывает лучше любого слезливого сочувствия. Я умываю лицо и одеваюсь. Засыпаю корм в кошачью кормушку и чищу лоток. И через полчаса моя машина уже стоит в Пашкином боксе, а я – стою у забора и дожидаюсь, пока за мной приедет Ксенька, обещавшая подвезти на работу.

– У тебя глаза красные, – без труда подмечает подруга, когда я оказываюсь у неё на пассажирском.

Порыв поведать Полуяновой правду о своих переживаниях быстро проходит – я ведь тогда снова разревусь, а из моих глаз за сегодняшнее утро и так выплакалась годовая норма осадков. Чувствую себя немного предательницей, в который раз умалчивая о личном, но не могу по-другому. Отворачиваюсь к окну и хмуро бормочу:

– Ты долго ехала, а у меня на автомобильную краску аллергия.

Небо сегодня ясное, а листва – свежая и вымытая. На дорогах дождь оставил глубокие лужи, некоторым из них можно давать названия и заносить на карту города в качестве озёр. В отличие от меня, Полуянова ведет машину аккуратно и притормаживает у каждого из них, поэтому в офис мы добираемся лишь в начале одиннадцатого. Ксенька сразу уезжает в суд, а я отправляюсь работать с бумагами.

Это хорошо отвлекает. Удаётся сосредоточиться на текстах и увлечься просмотром судебной практики. Я люблю документы. В них можно нырнуть с головой, как в ванну в теплой водой и розовой пеной. Заявления, жалобы, ходатайства спасают от мыслей о неудовлетворенности собственной жизнью. И вместо того, чтобы раздумывать о Елисее и его невесте я подбираю правильные юридические термины и тружусь над витиеватыми формулировками. Поднимаю голову от бумаг лишь услышав любопытное:

– Ты не обедала без меня?

Ксенькино присутствие в кабинете становится заметным лишь после этого вопроса. В такие моменты она напоминает Арта – если бы мой кот мог говорить, этот вопрос был бы самым распространённым в его лексиконе.

– Нет, Ксюш.

Честно говоря, то, что обед прошел пару часов назад я тоже заметила только что. Обрадованная Ксенька уже расставляет на столе пару пластиковых контейнеров с салатами и неизменные чизкейки. Кажется, эти действия абсолютно не зависели от моего ответа. И пока я, на ходу разминая затёкшие мышцы, отправляюсь к кофемашине наливать кофе, подруга щебечет:

– Ой, ты даже не представляешь, что мне сейчас помощница судьи Саблина рассказала!

Полуянова прямо сияет вся – настолько её распирает от новостей. Или это из-за Крапивина? Влюблённые часто светятся так, словно внутри мигает огнями новогодняя гирлянда. Мне знакомо это ощущение, я тоже так светилась когда-то. Правда, совсем недолго. Вспомнив об этом, я мрачнею и интересуюсь, не разделяя Ксенькиного энтузиазма:

– Что её взяли в городскую газету вести колонку сплетен?

Марина – помощница Саблина, славится умением примагничивать к себе околоюридические слухи. Талант составлять проекты судебных постановлений или протоколы судебных заседаний пригодился бы ей куда больше, но, как говорится, что есть, то есть.

– Не угадала! – торжествующе восклицает собеседница, щелчком открывая свой контейнер. – Саблин сегодня утром закрыл Невзорова!

– В смысле?

Вообще-то смысл понятен. Закрыл – значит избрал меру пресечения в виде заключения под стражу, просто как-то в голове не укладывается, что высокомерный Невзоров отправился туда, откуда я не так давно вытащила Тима.Пост сдал – пост принял. Блин-малин.

– В прямом! – Ксенька хвастается так, будто это не Саблин закрыл Невзорова, а она сама. Отправив в рот вилку с салатом, она хрустит помидорами черри и продолжает, не переставая жевать: – На нём и уклонение от налогов, и мошенничество и обналичка…угадай, кто ходатайство поддерживал?!

Ответ на этот вопрос мне тоже хорошо известен и теперь кажется, что изолятор за надпись на машине – это даже немного чересчур, но у Князева, как и у Семенова – свои понятия о справедливости.

– Догадываюсь. – Не желая говорить о Елисее, я опускаю взгляд в контейнер и делаю вид, что увлеченно пытаюсь выбрать из салата листы айсберга.

– Ты что, совсем не рада? – Недоумевает она. – Это же Невзоров, Нис! Он к Савке плохо относился, а к тебе – еще хуже! Да и вообще – он виноват, судя по всему. Маринка сказала, что доказательств его причастности – хоть отбавляй!

Но я отчего-то совсем не испытываю злорадства по поводу неудач Ярослава. Вообще ничего не испытываю. Поэтому просто неопределенно веду плечами и ем, пользуясь возможностью при этом ничего не говорить. Но Ксенька продолжает:

– Так это же ещё не всё! Знаешь, кто его защищает? Северов, представляешь?

Вполне представляю. Это объясняет то, что адвокат не испугался подойти ко мне на гала-ужине. Не получив от меня ожидаемой реакции, подруга перестаёт сиять и уходит к себе, а в качестве возмещения морального вреда забирает с собой половину моего чизкейка. Мне обычно целого пирожного много, а ей полутора – мало.

Я планирую снова нырнуть в документы, но сделать это не даёт телефонный звонок:

– Аниса Александровна, – произносит голос из трубки. – Это Михаил Чекменев.

Узнаю его по голосу. Чекменев – мой подзащитный по мошенничеству в сфере получения выплат. Его дело как раз поступило в суд на прошлой неделе. Оно интересное и перспективное, а у меня есть планы довести его до оправдательного приговора. Да и вообще такие «беловоротничковые преступники» – одни из моих любимых, работать с ними комфортно и просто. Но после обмена приветствиями Михаил продолжает:

– Я звоню вам потому, что хотел бы сменить защитника… – он делает паузу, заминается, пытаясь вложить в свой отказ максимум тактичности, но мне не нужна его тактичность.

Чекменёв – второй за последние дни, кто решает отказаться от моих услуг и, хотя каждый пытается завуалировать истинную причину, мне она известна. Ксенька уже поведала о слухах, распространяемых в местных новостных пабликах.

Сама я стараюсь туда не заглядывать, чтобы лишний раз себя не накручивать, но догадываюсь, с каким удовольствием там смакуют побег Тимура, называя его величайшей из моих неудач. А ведь до этого неудач у меня вообще не было. Проблема в том, что толпа выносит приговоры куда быстрее судей. Им не нужны ни доказательства, ни оправдания – крупицы правды и толики вымысла вполне достаточно.

– Вы уверены? – интересуюсь я на всякий случай. – Если вас не устраивает именно моя защита, я могу передать ваше дело адвокату Полуяновой, она поддержит вашу позицию и доведет дело до завершения.

– Хм, понимаете, Аниса Александровна, – мнётся Чекменев. – Про Фемиду сейчас всякое говорят. От решения по этому делу многое для меня зависит. Я не хотел бы… рисковать.

– Понимаю. – Стараюсь убрать из голоса лишнюю резкость. – Постарайтесь заехать в ближайшие дни, подпишете у секретаря акты и заберете остаток по соглашению.

Попрощавшись, я кладу трубку и долгое время снова не могу заставить себя работать. Отказ клиентов бьет не столько по финансовому состоянию, сколько по самолюбию. Да и то, что Ксенька из-за меня впала в немилость тоже не радует – она-то вообще к этой ситуации непричастна и просто пожинает плоды нашей дружбы.

К вечеру уныние возвращается в удвоенном размере. Теперь мне кажется, что ситуация с Тимом может не разрешиться в ближайшее время и растянуться надолго. Савка живёт у папы. У Фемиды из-за меня проблемы. Князев женится на другой. Может слухи правдивы, и я правда погрязла в неудачах? Ощущение, что жизнь рушится на глазах, разлетается осколками в разные стороны, и едва я бросаюсь поймать какой-нибудь из них, становится только хуже, а острые края режут пальцы. Давно не чувствовала себя настолько уязвимой.

Я заезжаю домой и кормлю кота, но внутри отчего-то так неспокойно, что я мечусь по комнатам, не в силах найти себе места. Словно внутри беспрестанно трезвонит будильник, заставляя дребезжать внутренности, а сердце – отбивать трэп-бит, как в хип-хопе. В былые времена я отправилась бы на крышу музыкалки, но я уже попрощалась с ней и обещала Князеву больше там не появляться, поэтому, какое-то время просто бесцельно брожу по знакомым улочкам.

Рабочий день давно закончен и с каждым часом прохожих на пути попадается всё меньше. Не всматриваюсь в чужие лица, а бесцельно шагаю, опустив взгляд. Дышу вечерней свежестью и прохладой. Под шепот листвы и шелест автомобильных шин погружаюсь в мрачные раздумья, и сама не понимаю, как оказываюсь у дверей квартиры Семенова.

В наши дни в гости не принято заявляться без звонка. Да и вообще, между мной и первым из моих несостоявшихся мужей нет ничего общего кроме ребенка, а Савка который день гостит у дедушки. Так что я вообще здесь делаю? Дверь открывается до того, как я решаюсь нажать на кнопку звонка:

– Ты собираешься звонить, Колобок? – интересуется Костя, скрещивая руки на груди: – Или пришла постоять в подъезде?

– Зачем звонить, если можно стоять здесь и наслаждаться шикарным видом… – Обвожу взглядом лестничную клетку и не найдя ничего более впечатляющего, добавляю: – На мусоропровод? А как ты узнал, что я здесь?

Костя усмехается:

– У меня глазок с камерой и хороший слух. А у тебя – громкие шаги. Зайдёшь?

Вместо того, чтобы выяснять причины моего появления, Семенов освобождает дверной проём, впуская меня в квартиру. У него уютно. Я бываю здесь иногда, но обычно не покидаю пределы прихожей. В последний раз я заходила дальше ещё до нашей несостоявшейся свадьбы, а сегодня устало скидываю с ног лодочки и выжидательно смотрю на хозяина квартиры, пока он не произносит со вздохом:

– Ну, рассказывай, что у тебя опять случилось?

– Просто всё паршиво… – начинаю я, стягивая жакет, а заметив у Кости удивлённо-саркастическое выражение лица, возмущенно добавляю: —Я не собираюсь с тобой спать, Семенов! Могу же я просто пожаловаться!

– Жалуйся, Колобок, – смеётся он. – Только помоги с ужином.

Оказывается, моё появление отвлекло его от кулинарных экзерсисов. Готовить Костя умеет, но перечень блюд ограничивается яичницей-болтуньей, пельменями, варениками, макаронами по-флотски и жареной картошкой. От других вариантов он тоже никогда не отказывается, но готовить умеет только это. Появившись на кухне, я понимаю, что сегодня в меню как раз последнее, потому что раковина завалена мокрым и наполовину очищенным картофелем, кожура которого непрактично снята вместе с половиной клубня.

Перечисляя Семенову проблемы, я отбираю у него бразды правления и заставляю тереть картошку на тёрке. Рассказывая о свадьбе Князева, режу лук, списав навернувшиеся на глаза слёзы на рефлексы. Злясь на Тима, разбиваю в глубокую миску два яйца. Пять раз чихаю, добавляя специи и размешиваю ингредиенты в глубокой миске с таким остервенением, словно они в чём-то виноваты.

– Теперь ещё и Савка живёт у папы, и я никак не могу отвоевать его обратно! – возмущаюсь я, когда золотистые драники уже шкворчат на сковороде и разбрызгивают в стороны масло.

Костя по-джентельменски отодвигает меня от плиты, не дав жирным каплям попасть на футболку. Хмурится.

– Это всё? – уточняет он, а когда я киваю, продолжает: – Предположим, насчёт Савки я согласен с Князевым и твоим отцом… Ай! Отдай лопатку, Романова, мне она сейчас нужнее.

– А если Тим будет числиться в розыске ещё несколько месяцев или лет?

Недовольная тем, что Костя меня не поддержал, я открываю холодильник. Извлекаю оттуда пучок укропа и кусочек малосоленой сёмги. Режу и то и другое, пока обязанность жарить драники всё равно делегирована Семенову. На самом деле, высказав ему собственные проблемы я уже немного успокоилась. Наверное, мне просто нужно было выговориться, чтобы снизить напряжение.

– Не будет, Колобок, – успокаивает Костя. – Просто потерпи немного, и всё будет в порядке, ладно?

В кухне пахнет драниками и свежезаваренным чаем, а за окнами совсем стемнело и когда мы садимся за стол, сложно избавиться от ощущения неправильности происходящего. Но Семенов не ощущает неловкости. Он с аппетитом уплетает драники, заедая их хрустящими овощами. Шутит о работе. Рассказывает о том, как на выходных с трудом отвоевал у Савки право смотреть фильм про супергероев, но досмотреть его всё равно не получилось. Мне приятно и спокойно в его компании.

Наверное, выйди я когда-то за него замуж, такие вечера стали бы обыденностью. Каждый из нас даже был по-своему счастлив, а Савка рос в полной семье. Если бы я никогда не встречалась с Князевым и не влюблялась в него. Если бы Лиса, такого невероятного и такого особенного, вообще не существовало в природе. Если бы он не вернулся и не находился теперь со мной в пределах одного города.Но он существует. И находится. А я уже не могу согласиться на меньшее, даже понимая, что послезавтра Князев женится не на мне.

Ужин прерывается звонком Костиного телефона. При огромном выборе современных смартфонов, он пользуется обычным – кнопочным. Мелодия у него отвратительно пищит, вызывая желание ответить поскорее хотя бы для того, чтобы она просто прекратила играть. И Костя отвечает. Голос мужской и достаточно громкий, но слов не разобрать.

– Да. – Семенов внимательно слушает собеседника, продолжая задумчиво жевать. – Где? Как состояние? Кто выезжал? Куда отправили?

Допивая из своей кружки чай, я наблюдаю за тем, как преображается Костя, когда говорит о работе. Как заостряются скулы и хмурятся брови. Как появляются едва заметные морщинки у глаз и на лбу. Как чётче обозначается линия подбородка. Он завершает разговор коротко бросив:

– Я сейчас буду.

Мне передаётся его тревога. Сначала неясная, она усиливается, когда Семёнов, положив трубку, устремляет на меня пристальный взгляд. Стеклянный шар доверия и уюта, в котором мы находились, только что треснул и всё тепло, что было внутри, испарилось.

– Работа? – любопытствую я, обнимая себя за плечи.

– Да. Мне нужно будет уехать на несколько часов. – Костя кивает и отодвигает тарелку. —Ты останешься здесь.

Мои брови удивленно взлетают вверх. Если бы последние три слова прозвучали вопросом – было бы ещё ничего, но они прозвучали как приказ. И вместо того, чтобы спорить, я с беспокойством спрашиваю:

– Это связано с Тимуром?

– Нет, – отвечает Семенов быстрее, чем следовало бы, а потом добавляет: – Не знаю.Просто происшествие.

Он поднимается из-за стола и мысленно уже где-то не здесь, а в рабочем кабинете. Оценивает информацию, принимает решения, распределяет задачи, назначает ответственных сотрудников и раздаёт им поручения. Подскочив из-за стола вместе с ним, я скептически щурюсь:

– Напросто происшествиявыезжает тот, кто дежурит, Семёнов.

– Я еду как руководитель, – отзывается он и, не обращая на меня внимания, направляется в гостиную.

Как руководитель, Костя сам принимает решения о том, когда ему следует выезжать, а когда – нет. И раз он его принял, значит либо случилось что-то из ряда вон выходящее, либо он имеет к случившемуся личный интерес. Я сначала иду за ним, едва успевая за широкими шагами, но потом понимаю, что Семенову нужно будет переодеться. Приходится вернуться на кухню и нервно убрать со стола остатки ужина.

Спустя пять минут Костя уже в прихожей, одетый в форму, быстро проходится губкой по носкам запылившихся туфель.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось. – Прошу я, вытирая руки кухонным полотенцем

Знаю, что требовать не вправе. Просто тревога уже разрослась внутри, угрожая вскоре превратиться в легкую панику.

– Пожалуйста, останься здесь, – подражая моему тону отвечает Костя, а от легкой полуулыбки на его губах мне становится немного спокойнее.

Заглянув в зеркало перед выходом, он пальцами расчесывает светлые волосы и выходит из квартиры, оставив меня одну. Хочется сейчас склеить тот разбитый шар и запереться в нём изнутри, чтобы не просочилась тьма снаружи. Но она уже тянет ко мне ледяные туманные щупальца.