Текст книги "Королева выполняет обещание (СИ)"
Автор книги: Татьяна Миненкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
Слова вырываются сами собой. Слишком уж Тим меня разозлил. Я тяжело дышу и сжимаю кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не врезать ему ещё раз, но понимаю – не стоит. Нужно контролировать эмоции. Глаза Шестакова тоже сверкают. Раздуваются крылья носа. Губы искривила неприятная усмешка.
– Возможно.Но ты тоже заслужила то, что происходит с тобой,Ниса, – тихо произносит он, и на этом мы расходимся, обозлённые и разочарованные.
Больше всего раздражает понимание того, что Тимур прав. Каждый из нас заслужил то, что имеет. Он – изолятор, а я – одиночество. Но он прав не только в этом. В том, что я выбрала сторону Шестаков тоже разобрался раньше меня. Елисей – моя сторона. Я слишком сильно люблю Князева, чтобы ему противоречить. И из всего многообразия мыслей, успевших обосноваться в голове, больше всего мне отравляет жизнь та, что я умудрилась его разочаровать. Снова.
29.Свобода
20 июня, пятница
READYFORWAR—Neoni,UNSECRET
К суду подъезжаю минут на сорок раньше необходимого. Парковка еще полупустая, но я останавливаю Харриер не на ней, а на обочине. Импровизированный наблюдательный пункт позволяет видеть каждую из подъезжающих машин. Я смотрю на дорогу и жду, пока тянется цепочка из разноцветных джипов, седанов, хетчбэков и универсалов.
Знаю, что Князев заметит, когда будет проезжать мимо – у меня же с некоторых пор не машина, а передвижной рекламный щит. Но остановится ли? После вчерашнего может проигнорировать и сделать вид, будто мы незнакомы. Лис мастерски умеет изображать равнодушие, когда ему этого хочется. Знает, что оно ранит куда сильнее злости, ярости или обидных слов. Это делает ожидание тревожным и напряженным. Солнечные лучи такие ослепительные, что я опускаю козырек, но глаза всё равно начинают слезиться. Прозрачная пелена жжет и делает всё вокруг бесформенным и ненастоящим.
Силуэт белого Прадо тоже расплывчатый. На всякий случай моргаю, чтобы сфокусировать зрение, но даже не глядя знаю, что это тот, кто мне нужен. За столько лет я научилась ощущать присутствие Князева интуитивно: по замершему дыханию, деревенеющим мышцам, учащенному стуку сердца. Зачем мне, спрашивается, этот полезный навык по отношению к мужчине, который через неделю станет официально чужим?
А пока не стал, я включаю аварийные огни и выхожу из машины. Изображаю непринужденность и пристально смотрю на Князева. Гипнотизирую взглядом. Если Лис и сомневается, то совсем недолго – Прадо паркуется рядом.
– Что-то случилось? – обеспокоенно интересуется он.
Я невесело усмехаюсь. В этом весь Лис – он поможет, даже если зол или недоволен. Даже если я в очередной раз его разочаровала. Даже если сам он женится через неделю. И хотя формально ничего не случилось, в глобальном смысле мне нужна его помощь. Отвечаю вопросом на вопрос:
– Можем поговорить?
Елисей бросает взгляд на часы. До заседания тридцать две минуты – много, если не брать в расчет, что за это время нужно признаться в собственных чувствах человеку, которому это совершенно не нужно.
– Говори.
Здесь мы под прицелом множества любопытных глаз. Нельзя касаться Князева. Нельзя тянуться за поцелуем. Нельзя даже смотреть слишком откровенно. Стратегическая и тактическая ошибка. Но кто знает, когда появится новый шанс для разговора, а после судебного заседания может стать поздно.
– Хочу, чтобы ты знал, почему я ввязалась в защиту Шестакова. – Отвожу взгляд, потому что какой бы ни была решимость, говорить о причинах некоторых импульсивных поступков слишком сложно. —Из-за тебя. Все эти десять лет мне настолько сильно тебя не хватало, что Тиму достаточно было озвучить твою фамилию, чтобы я приняла решение. И чем бы всё это ни закончилось, я не жалею. Потому что защищая Шестакова я могу быть рядом с тобой. Хотя бы так.
Заставляю себя посмотреть ему в глаза, чтобы встретить лицом к лицу взгляд, полный удивленного недоверия. Я ведь только что душу перед ним наизнанку вывернула, разве что о любви не сказала. Но о любви говорить нельзя – слишком велик шанс получить в ответ «а я тебя больше нет».
– Ты это умышленно делаешь, Романова? – тихо спрашивает Лис, скрещивая руки на груди.
Солнце золотит медь в его волосах и играет бликами на стеклах очков. Хочется коснуться скептически сжатых губ кончиками пальцев, провести линии по созвездиям веснушек на щеках, поцеловать, чтобы обозначились ямочки улыбки. Настолько невыносимо, что я сцепляю ладони, запретив им жить собственной жизнью. Не выдержав, опускаю взгляд на плечи Князева, обтянутые белой рубашкой.
– Что именно?
– Выводишь меня из равновесия перед важным судебным заседанием, – объясняет он.
Лис считает это ходом, но это искренность. Просто я не могу по-другому. Если кто-то и заслуживает доверия, то именно он:
– Нет, Князев.Я пытаюсь вернуть равновесие себе. Хочу быть с тобой честной. Мне плохо от того, что ты считаешь, будто Тим значит для меня слишком много. – Слова сыплются порывисто, на одном дыхании: – Защита Шестакова – просто работа. Не смешивай её с моими чувствами к тебе – их она не касается.
Лис хмурится и качает головой, поэтому я вынуждена уверенно добавить:
–Я на твоей стороне. Всегда.
Разглядываю край шрама и кусочек татуировки, выглядывающие из-под ворота рубашки. Теперь, при ярком дневном свете видно, что там цифры – такие мелкие, нужно наклониться ближе, чтобы рассмотреть. Или расстегнуть рубашку. Но вряд ли сейчас это уместно.
На мгновение губы Лиса дрожат в еле-сдерживаемой улыбке. Каким бы спорным ни был статус наших нынешних отношений, услышанное ему приятно. Князев кивает, принимая ответ, но тут же любопытствует:
– И чего ты хочешь сейчас?
– Выполнить обещание, данное Тимуру, – честно признаюсь я, но о том, что после этого планирую отказаться от его защиты не говорю – хватит откровенностей для одного утра.
– Обещание глупое и легкомысленное. И ненужное. И опасное. – Лис вздыхает, но потом склоняет голову. —Ладно. Только будь осторожна, Ниса-киса.
Я всё же поднимаю на Князева взгляд и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Улыбки на его губах больше нет, но она спряталась где-то в зелени глаз. И теперь даже без прикосновений и поцелуев я ощущаю тепло и трогательную щемящую нежность. Такую, от которой задохнуться можно. Ледяная стена между нами растаяла. Мы заключили молчаливый договор, отделяющий чувства от работы. Теперь будучи на разных сторонах баррикад по делу Тимура, мы всё равно заодно. Именно этого ощущения мне так не хватало и губы всё же расплываются в улыбке, которую я, в отличие от Князева, не собираюсь сдерживать.
– Осторожней с эмоциями, – хмыкает Лис и закатывает глаза. – Ты же не хочешь, чтобы кого-нибудь из нас отвели от дела?
– Не хочу. – Я киваю, но сохранять выражение лица серьезным никак не получается.
В противовес сказанному, Князев сам ловит мою руку за запястье, осматривая ссадину на выступающих суставах, которую я заработала вчера, ударившись о решетку изолятора. Он не комментирует, ограничившись многозначительным покачиванием головы.
От этой демонстрации новой грани его «небезразличия» настроение внезапно подскакивает до запредельно хорошего уровня, хотя Лис ведь даже не сказал мне ничего.Зато я сказала. Иногда для того, чтобы стало легче, нужно просто открыться. И, может мне только кажется, но легче стало не только мне, а нам обоим. Настолько, что перед тем, как уйти, я шутя бросаю:
–Отмени свадьбу, Князев.
Знаю, что он ответит отказом. Но эта фраза, кажется, скоро заменит нам традиционные приветствия и прощания. Действительно, Князев ожидаемо произносит:
– Не отменю.
Говоря это, он тоже не выдерживает и обворожительно улыбается, почти как раньше. Мы оба перепарковываем машины поближе ко входу и до судебного заседания больше не произносим ни слова. Но ощущение поддержки – надежной и несокрушимой, осело в груди теплом и светом, волной смыло липкую неуверенность и тревогу. Даже дышать стало легче и, хотя стол прокурора находится от адвокатского на противоположном конце зала, мне мерещится аромат моря и нагретого солнцем песка, а сложней всего – оставаться серьезной и не пытаться поймать взгляд своего процессуального оппонента. Потому что поймаю – и мы оба потерпим фиаско.
Но едва начинается процесс, а судья оглашает участников, Лис поднимается с места:
– Уважаемый суд, истекает срок содержания подсудимого Шестакова под стражей, поэтому у меня есть ходатайство о его продлении.
– Заявляйте, – кивает Позднякова.
Теоретически продление срока – всего лишь процессуальная формальность, но не теперь. После допроса Ирки судья обзавелась определенными сомнениями. И я, и Лис чувствуем – сегодня всё может измениться. Разрешая ходатайство, Позднякова не станет рассматривать дело по существу, но не может не задуматься о том, насколько уместно содержать под стражей того, чья вина фактически ничем не подтверждена.
Князев понимает это не хуже меня и ходатайство заявляет обстоятельно: подробно перечисляет преступные эпизоды, акцентирует внимание на количестве потерпевших и общей сумме причиненного ущерба, рассказывает о серьезности обвинения.
– …учитывая изложенное, прошу продлить срок содержания подсудимого Шестакова под стражей до одиннадцати месяцев.
Закончив свою речь, Лис садится. Убирает в сторону документы. Хмурится. Позднякова тоже хмурится и спрашивает мнение по ходатайству у присутствующих в зале потерпевших. И в отличие от речи Князева, их заявления становятся для меня неожиданностью:
– Прошу отказать в ходатайстве гособвинителя, – заявляет один.
– Ходатайство не поддерживаю, – произносит второй.
– Шестаков зря находится за решеткой, – говорит третий. – Он – не тот, кто похитил наши деньги.
Оставшиеся поддакивают, а те, кто не присутствуют лично, направили в суд письменные заявления и телефонограммы. На лицах Князева и Поздняковой недоумение. Вспомнив об обещанном сюрпризе Тимура, я понимаю кого стоит за это благодарить. Что же, это действительно нам на руку. Я встречаюсь взглядом с Лисом, но вместо ожидаемого недовольства в нём… азарт. Поэтому едва судья предоставляет мне слово, поднимаюсь из-за стола и, озвучив возражения, начинаю опровергать сказанное Князевым:
– … доводы о том, что мой подзащитный может скрыться, безосновательны – он всю жизнь провел в этом городе, имеет социальные привязанности…
– Какие привязанности? – тут же вскидывается Лис. – Он не женат, не имеет детей и вообще кого бы то ни было на иждивении.
– Зато он ранее не судим и длительное время изолирован от общества без прямых доказательств вины!
– Шестаков отказался сотрудничать со следствием и до сих пор не дал показаний. Он, даже находясь за решеткой, умудряется оказывать воздействие на потерпевших, а оказавшись на свободе получит еще большую возможность на них давить!
Объект обсуждения лишь хмыкает за моей спиной, но в спор предпочитает не вмешиваться. Это наша с Князевым битва. Наша партия. Наши ходы. Тим раздражен тем, что его отодвинули за ненадобностью. Позднякова с одной стороны и потерпевшие со свидетелями – с другой, могут лишь наблюдать за нами, словно за игроками в пинг-понг.
– Воздействие не доказано! – легко парирую я. – Участники на ваших глазах добровольно выразили мнение по ходатайству!
– Освобождение Шестакова может повлиять на ход судебного следствия!
– Он уже провел значительный срок в условиях изолятора! Обеспечить безопасность участников и интересы правосудия сможет домашний арест!
Перебрасываясь репликами, мы с Князевым получаем удовольствие от процесса. Как когда-то давно мы поддались атмосфере противостояния ради противостояния, и нам обоим это нравится. Могли ли мы представить такое, когда десять лет назад были в этом же зале нанесвидании?
– …его финансовые возможности и преступные связи позволят ему скрыться от правосудия!
– Мы готовы предложить суду конкретные условия, которые обеспечат соблюдение всех требований, связанных с домашним арестом, и именно эта мера пресечения на данном этапе видится наиболее гуманной и адекватной!
Не так давно я раздумывала над тем, как долго и качественно мы с Князевым могли бы мириться. Препираться мы можем с тем же усердием. Мы теряем счет времени, а Позднякова не останавливает нас до тех пор, пока доводы каждой стороны не заканчивается. Она могла бы, но отчего-то не решилась, и я испытываю к ней за это подобие благодарности. В конце концов, выбившись из сил и сбив дыхание мы вместе с остальными участниками остаёмся в коридоре.
Только что мы спорили, но сейчас молчим. Осмысливаем произошедшее. Ждём решения судьи – именно она должна определить, чьи аргументы перевесили.
– Пусть победит сильнейший? – усмехаюсь я.
В стороне от остальных мы почти наедине. Когда-то здесь же, у ровного строя цветочных горшков, я примеряла Князевские очки и воображала, каким он станет, когда вырастет.Он стал лучше, чем я представляла.
– Пусть, – устало кивает Лис в ответ.
Я уже смирилась с обоими вариантами возможных решений и пообещала себе не обижаться, если суд решит оставить Тимура в изоляторе. В конце концов я сделала всё, что от меня зависело и не давала Шестакову гарантий. К тому же, есть еще апелляция.
Спустя полчаса мы возвращаемся в зал и стоя слушаем, как Позднякова озвучивает решение:
– Изменить Шестакову Тимуру Владимировичу меру пресечения на домашний арест с исполнением по адресу…
Я облегченно выдыхаю и слышу короткий смешок за своей спиной, но сама не свожу взгляда с Князева, боясь увидеть разочарование, но не вижу – Лис умело держит бесстрастную маску.
– …возложить на него запреты в виде общения со свидетелями по уголовному делу, выхода за пределы жилого помещения, отправления и получения почтово-телеграфных отправлений, использования средств связи и информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», а также дополнительный запрет на выезд за пределы России.
Нечасто подсудимых освобождают прямо в зале суда. Особенно таких, как Тимур. Лязгнув замками, его выпускают из клетки и снимают наручники. Позднякова объявила перерыв до понедельника, поэтому участники заседания собираются расходиться.
– Домой докинешь? – с хрипловатой усмешкой интересуется мой подзащитный.
По Шестакову не скажешь, что он доволен. Неужели был настолько уверен в том, что у нас всё получится? У него с собой нет ни денег, ни телефона, а у меня, соответственно, нет вариантов отказаться. Приходится кивнуть:
– Хорошо.
Лис не торопится уходить. Смотрит вслед взглядом «надеюсь ты знаешь, что делаешь». Я коротко и почти незаметно киваю ему. Не зря так важно было поговорить с ним перед судебным заседанием. Теперь Князев недоволен, но не препятствует. Понимает. Я с трудом заставляю себя отвернуться и переключить внимание на Тима.
Шестаков идёт, гордо расправив плечи. На его губах ухмылка, знакомая мне с самого детства. От Тима веет триумфом. Сегодня он одержал победу лишь в одной битве, но уже ощущает себя победителем. Амбиции всегда бежали впереди него и ни время, ни изолятор, не сумели этого исправить. Интересуюсь, шагая рядом:
– Как ты убедил потерпевших?
– Некоторым из них вернули деньги. Полностью. Среди остальных распустили слухи, что вернут, как только я окажусь на свободе, – признаётся Тим, а увидев на парковке мой Харриер, смеётся: – Твоя машина сейчас – это то, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Выйти на свободу стоило как минимум ради этого.
Слухи о мести Невзорова просочились даже в изолятор. Хотя Тим и до этого намекал, что осведомлён о моей жизни больше, чем следовало бы.
– Рада, что смогла тебя повеселить, – отзываюсь я без улыбки и отключаю сигнализацию.
– А ты ему как отомстила? – Тим галантно открывает передо мной водительскую дверцу.
Он это специально делает. Знает, что Князев неподалёку и пытается таким способом насолить давнему врагу. Но отнекиваться или отталкивать его сейчас, когда помимо Лиса нас видят другие адвокаты, прокуроры и спешащие на обед судьи – глупо и по-детски.
– Никак. – Я сажусь за руль и кнопкой запускаю двигатель. – Месть превращает вражду в бесконечный замкнутый круг.
Он регулирует пассажирское кресло, чтобы с комфортом вытянуть длинные ноги. Дышит глубоко, стремясь перекрыть стойкий запах изоляторских клеток автомобильным ароматизатором. Прикрыв веки, облокачивается на спину:
– А как же око за око?
– Если все станут следовать этому принципу – весь мир будет слепым, – серьезно отвечаю я, выруливая с парковки. Стараюсь не смотреть на застывшего у своей машины Князева. – Поэтому я просто верю в карму.
– Сильно ты изменилась, – подмечает Тим. – Прежней ты нравилась мне больше.
Не стремлюсь проводить параллели между ним и Лисом, но тонкие линии сходства проводятся сами. Оба они почувствовали то же самое. И несмотря на это даже спустя столько лет нас троих снова магнитом притянуло друг к другу. Я пожимаю плечами и четко выставляю границы:
– Нравиться тебе – не является моей обязанностью по договору.
– Договор, – фыркает Шестаков. – Спасибо, что напомнила о том, что помимо соглашения нас больше ничего не связывает. И за то, что выполнила обещание и вытащила из изолятора – тоже. Но знаешь, обещанная свобода совершенно не приносит мне ожидаемого удовольствия. Странное ощущение, как в мемах про ожидания и реальность.
Квартира Тима, та самая, в которой ему предстоит оставаться во время домашнего ареста, в самом центре нового города. В одной из новеньких и ярких высоток. Он продолжал арендовать её всё время нахождения в изоляторе несмотря на то, что жить там в его отсутствие было некому. Это очень хорошо его характеризует: позволить элитному жилью пустовать, пока Ирка и Сева живут там, где живут. Злость на Шестакова давно пустила корни внутри меня и сейчас дала новый росток, поэтому я не скрываю легкого злорадства:
– Я обещала тебе только свободу, Тим, а удовольствия от неё – не обещала. – Несмотря на час пик, мы быстро добираемся до нужного района и поскольку говорить нам осталось недолго, я не выдержав, добавляю: – Используй её с умом. Ты ведь хотел семью? Помоги Ирке и своему сыну, ты ведь можешь и для тебя это ничего не стоит.
Тим напрягается так резко, словно его только что окатили ледяной волной. Расслабленность исчезает мгновенно. Сжимается в кулак татуированная рука, лежащая на подлокотнике.
– Считаешь себя самой умной, Ниса? – раздраженно бросает он. – В себе для начала разберись, а потом уже раздавай другим советы. Думаешь, ты всё обо мне знаешь?
Я останавливаю машину у шлагбаума, ведущего во двор дома Тимура. Но выходить он не спешит – смотрит на меня угрожающе. В голубых глазах плещется пламя. Подрагивают губы и крылья носа. Пытаюсь понять, насколько он опасен сейчас:
– Не всё.
– А я о тебе – всё! – зло рявкает он, заставляя вздрогнуть от неожиданности. —О тебе и о Князеве.
Тим выделяет последнюю фразу интонацией, чтобы я сама могла понять, что именно ему известно. Блин-малин. Догадаться не сложно, а опровергать нет смысла. И вместо ответа я молчу почти минуту, прежде чем Шестаков выходит из машины, хлопнув дверцей с такой силой, что она чудом остается на месте.
30.Ужин
21 июня, суббота
Dancing With The Devil—EMO
Сегодня за окном снова пасмурно. Тучи на бледном небе собрались в плотные серые комки и опустились на крыши пятиэтажек. Поднимаю с подоконника кружку с остывающим кофе, не дав Арту засунуть в неё любопытный нос, когда телефон пищит новым сообщением от Ксеньки.
«Я заболела, – пишет подруга. – И на гала-ужин пойти не смогу».
«Не иди, – не раздумывая отвечаю я, – И выздоравливай».
Иммунитет у Ксюши железобетонный, а болеет она редко и недолго. Раз Полуянова сама не сообщила подробностей о самочувствии, я тоже не стремлюсь их выяснять, потому что может оказаться, что «болеет» она снова Крапивиным. Усмехаюсь. Пусть болеет. Гала-ужин – не судебное заседание и даже не следственное действие – можно и пропустить. Ксенька должна была присутствовать на нем как представитель Фемиды: налаживать полезные связи с бизнесменами и политиками, но я не уверена, что мы нуждаемся в связях с ними больше, чем они – в связях с нами.
«А ты пойдешь вместо меня?» – интересуется она.
Я не собиралась даже тогда, когда этот вопрос стоял не «вместо», а «вместе», и без Ксеньки не пойду точно. У Фемиды достаточно клиентов и без сомнительного отсвечивания на подобных мероприятиях.
«Не пойду», – быстро и без раздумий печатаю я.
Рауты с заявкой на претенциозность в нашем захолустье кажутся смешными, хотя сама идея не лишена смысла. Участники смогут обсудить совместные проекты, обменяться мнениями и наладить сотрудничество. Всё это безусловно полезно, но времена жизни с Ярославом навсегда отбили у меня желание участвовать в подобном. Однако следующее Ксенькино сообщение заставляет подавиться холодным кофе:
«Даже если я скажу, что там будет Князев?»
«А он там будет? – Хорошо, что Ксюша сейчас не видит ни меня, ни непривычного румянца, залившего мои щеки. – С чего ты взяла?»
Я рассеянно возвращаюсь на подоконник и ставлю кружку на прежнее место. Силовиков на гала-ужины обычно не зовут. Разве что судьи заглядывают иногда, да и то не все. И всё же, раз ужин устраивает городской глава, присутствие Лиса вполне объяснимо.
«Кир сказал».
То, что Крапивин теперь «Кир», уже говорит о многом. Как минимум о том, что поссориться после примирений эти двое еще не успели. Но я всё-таки хочу утвердиться в своих догадках:
«А сам Кирилл там будет?»
«Нет, – коротко отвечает Ксюша и всё-таки добавляет то, что сдаёт их с потрохами: – Он тоже заболел».
В конце концов любовь – это ведь почти диагноз с соответствующими симптомами: от учащенного сердцебиения до бабочек в животе. Но за больную Ксеньку и такого же больного Крапивина я искренне рада. Спустя череду абьюзеров и прочих парнокопытных Полуянова заслужила кого-то, кто будет заботиться о ней и биться за право оплачивать счета в ресторанах.
Мне же нестерпимо хочется увидеть Князева, чтобы удостовериться в том, что после вчерашнего он на меня не злится и всё правильно понял. Кажется, я тоже больна, причем неизлечимо. Меня ведь ни его приближающаяся свадьба не останавливает, ни то, что на гала-ужин Лис вполне может заявиться с невестой.
– Фу, Арт, нельзя! – отбираю я у кота кружку, а он недовольно чихает и фыркает, всем видом показывая, что не нуждается ни в моих комментариях, ни в кофе, в котором вопреки его предпочтениям нет молока. Не удерживаюсь от нравоучительного: – Не всё в этой жизни бывает так, как нам хочется.
Скорее, наоборот: судьба подсматривает за нашими сокровенными желаниями и хихикает, понимая, что они либо не сбудутся, либо сбудутся так и тогда, как и когда нам будет уже не надо.
– Мам, мы с папой сегодня в кино поедем, ты с нами? – заглядывает в кухню Савка.
Он снова в любимой хэллоуинской пижаме, хотя время близится к обеденному. Но когда отступать от режима и правил, если не в выходные? Поэтому в субботу и воскресение спать до обеда, есть когда и что хочется и разгуливать в пижаме дозволено не только ему, но и мне. Я и забыла про их с Костей планы. Придав голосу заинтересованность, любопытствую:
– На какой фильм?
– Я хочу на мультик про Смешариков, а папа – на фильм про Мстителей. Посмотрим, кто победит.
Мысленно ставлю на Савку – Костя всегда в конце концов уступает, чтобы ворчать потом, что полтора часа его жизни прожиты впустую. Он не любит мультфильмы, а вот фильмы про супергероев – любит. Меня Семенов не приглашал, но уверена – согласится, соберись я в кино вместе с ними. Вместо этого я просто помогаю собраться Савке.
– Во сколько вернетесь? – интересуюсь я у Кости, когда через час он появляется на пороге квартиры, с трудом вписываясь в дверной проем.
– Могу его до утра забрать, но завезу рано – я завтра ответственный от руководства. – Он наклоняется, чтобы погладить Арта.
– Хорошо, – киваю я, мысленно посчитав их уход в кино знаковым.
Когда дверь за подпрыгивающим в радостном предвкушении Савкой и хмурым Костей закрывается, у меня больше нет отговорок от гала-ужина. Но и особого желания идти туда тоже нет. Неясная тревога расползлась серым туманом где-то в районе солнечного сплетения. Неужели это страх встретить Князева с невестой? Нежелание лицом к лицу столкнуться с Невзоровым? Или что-то другое?
Нормальные женщины собираются на торжественные мероприятия заранее. Записываются в салон красоты, с самого утра наводя марафет. Я вместо этого меланхолично пялюсь в окно. Правильней было бы пойти в кино вместе с сыном и несостоявшимся мужем. Отвлечься на фильм, или мультик – в зависимости от того, кто победит в неравном бою за право выбирать. Притвориться на пару часов идеальной семьей. У многих ведь нет того, что есть у меня. Разве для счастья этого недостаточно? Оказывается, нет.
За час до выхода я соскальзываю с подоконника, чтобы облачиться в черное платье-комбинацию длиной до середины икры и босоножки на тонкой шпильке. Макияж заменяет пара взмахов кисточкой туши у ресниц. Волосы скалываю на затылке. Мне одновременно и хочется быть красивой и кажется глупым желание привлечь внимание.Он ведь и без того заметит меня.
Вместо того, чтобы вызвать такси, я сажусь за руль – обещала ведь больше не пить. На улице несвойственная июню прохлада. Это из-за погоды. Тучи опустились настолько низко, что забравшись на крышу их можно потрогать руками и отщипнуть кусочек.
Гала-ужин как раз запланирован на вершине одного из зданий нового города. Неподалёку от дома Шестакова. Пока я паркую машину, торжественная встреча заканчивается, а городской глава и его влиятельные гости успевают укатить в сверкающих лифтах на вершину многоэтажки, чтобы угощаться приветственными коктейлями.
Я же, прежде чем подняться наверх, зачем-то стою напротив входа, разглядывая туман, медленно ползущий по улице. Он похож на осьминога – тянет свои серые щупальца к домам и магазинам, обнимает деревья и мнет цветы на клумбах. Когда у входа останавливается очередное такси, я перевожу на него взгляд до того, как пассажиры оттуда выйдут, потому что на одного из них моё сердце реагирует даже до узнавания – подскакивает к самому горлу и отбивает там быстрый неровный ритм.
Князев не замечает меня. Красивый, одетый в идеально сидящий светлый костюм, он обходит машину и открывает дверцу своей спутнице. Я могу разглядеть её лишь со спины – каштановые локоны собраны в пучок, тёмно-бордовое платье плотно облегает стройную фигуру. Но важнее не это, а то, как Елисей с улыбкой подаёт незнакомке руку, помогая выйти из машины. То, как она, смеясь, поправляет ему галстук. То, как берет под локоть, следуя рядом с ним ко входу. Моё сердце в этот момент перестаёт биться, а дыхание застревает в горле. Блин-малин.
Я ведь хотела удостовериться и удостоверилась.
Не стоило приезжать. А может, наоборот, стоило приехать и увидеть, чтобы сейчас сесть в машину, расплакаться и умчаться домой? Но я не плачу. Просто внутри всё застыло: заледенели внутренности, остановилась кровь в венах, замерзли эмоции и чувства. Поэтому я и стою остолбенев, а со стороны кажется, будто ничего не случилось и остатки моего мира не рухнули только что в бездонную черную пропасть.
Не знаю, сколько времени стою так, примерзнув подошвами туфель к асфальту. Может, проходит несколько минут, а может – часов. Но когда возможность двигаться возвращается, непослушные ноги ведут меня не к машине, а к ярко-освещенному входу в здание. Я иду медленно, как робот, но иду. В одиночестве поднимаюсь на лифте, не замечая эстетики украшенного цветами холла.
В огромном пентхаусе весело и шумно. Оживленные голоса гостей заглушают негромкий джазовый квартет. Уставленные закусками столы накрыты белоснежными скатертями. От стильных светильников льется мягкий свет. Глаза режет от яркости и блеска чужих нарядов. Обстановка неформальная. Бизнесмены с бокалами в руках обмениваются визитками, а их спутницы – свежими сплетнями.
Скольжу по ним взглядом, стремясь найти в толпе знакомые лица. Их здесь достаточно. Приветственно кивают в ответ клиенты, адвокаты и политики, но тот, кто интересует меня больше остальных, сумел затеряться в толпе. Я ведь одновременно и боюсь увидеть Князева вместе с невестой и в каком-то мазохистском порыве очень этого хочу. Это как сорвать пластырь с раны. Как-будто именно это мне требуется, чтобы окончательно поставить в наших отношениях точку. Как-будто это даст мне ответы на все незаданные вопросы. Стараюсь не думать о том, что это же окончательно меня добьет.
– Дорогие друзья, – в микрофон обращается к присутствующим ведущий. – Сейчас шеф-повар представит вам основные блюда, а после перед нами выступят приглашенные спикеры.
Наугад пробую несколько закусок. Жаль, что я всё же за рулем. Я принимала решение не пить до того, как изображение Князева с невестой отпечаталось на сетчатке и теперь видится даже под закрытыми веками. Безалкогольных коктейлей здесь нет, но есть бар, за стойкой которого я уговариваю бармена сделать айс-латте и медленно тяну его через трубочку. Очевидно, вид у меня при этом такой, что даже знакомые не рискуют подходить ближе. Находится лишь один бесстрашный:
– Добрый вечер, Аниса Александровна, – адвокат Северов дожидается от меня приветственного кивка и продолжает: – Слышал, вы всё же сумели добиться изменения меры пресечения для Шестакова.
Такими вещами принято хвастаться, но мне не хочется. Я не созналась Тиму, но его выход под домашний арест не принес удовольствия не только ему, но и мне самой.
– Это всего лишь выигранный бой, Алексей Петрович, но не война, – криво усмехаюсь я, не собираясь упоминать, что вынашиваю планы дезертировать с поля битвы.
– И всё же, примите мои поздравления. Адвокатское сообщество пристально наблюдает за делом Тимура и ваши победы не остаются незамеченными.
Кажется, он был бы не прочь выведать у меня какие-нибудь нюансы, но я сдержанно киваю:
– Благодарю.
Северов отходит, и я пытаюсь сосредоточиться на речах спикеров, но в голову настойчиво лезут мысли о Князеве. Он выделяется в светлом костюме среди однообразия тёмных. Я постоянно натыкаюсь взглядом на них с невестой, но они достаточно далеко для того, чтобы женщину в бордовом платье можно было рассмотреть. Я вижу, как на неё реагируют окружающие – улыбками и обходительностью. Она явно красива, уверена в себе и умеет себя подать. Но мне этого недостаточно. Поэтому, улучив момент, когда Елисея увлекает разговором один из мужчин в деловом костюме, я решительно шагаю ближе. Хочу встретиться с ней лицом к лицу.
Лавируя в толпе гостей, вижу перед собой только свою цель – яркое платье конкурентки. Зрение становится узконаправленным, дыхание сбилось, мышцы одеревенели и конечности движутся словно на шарнирах. С тех пор, как я впервые увидела невесту Елисея, в груди, под ребрами, появился шар: холодный, тяжелый и блестящий, как для подшипников, только больше. С каждой минутой он растёт, мешая дышать. Поэтому я и шагаю к ней – чтобы этот шар уже наконец взорвался внутри…
