Текст книги "Королева выполняет обещание (СИ)"

Автор книги: Татьяна Миненкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

То, как Тимур выделяет интонацией последнее предложение, говорит о многом. Он хочет меня ранить и ранит. Так сильно, что следующий удар ногой я снова пропускаю. От него меня отбрасывает назад, и наша со стеной встреча сопровождается неприятным хрустом. Кажется, это всё-таки хрупкие полуистлевшие перекрытия, а не мои рёбра. Но в глазах всё равно темнеет. А туфель на ногах почему-то больше нет.

– Это даже к лучшему, – продолжает Тим, пока я пытаюсь прийти в себя. —Кто-то должен остаться, чтобы страдать по тому, кого не станет.

Его голос звучит глухо и гулко. Потому что огонь подобрался близко и гудит совсем рядом. В носу горячо от крови, а по щекам льются слёзы. Я с трудом смаргиваю с глаз пелену, а когда получается сфокусировать зрение – Тим уже у выхода.

– Прощай, Ниса. Не переживай, я сообщу Князеву о твоей смерти. Представь, как будет здорово, если он узнает об этом как раз перед свадьбой. – Он смеётся, а когда выходит и закрывает за собой дверь, смех становится приглушенным и вскоре совсем обрывается.

Смысл его слов доходит до меня не сразу. Испортить Князеву свадьбу – это конечно весело, но какая ещё смерть, если у меня даже переломов нет? Всего-то пара синяков, ссадины, ушибы и кровь из носа. Я даже успеваю устало усмехнуться его недальновидности.Но в этот момент в замке поворачивается ключ.

Наплевав на боль, в пару секунд я оказываюсь у двери и с силой дергаю ручку. Заперто.

– Тим! – кричу я, понимая, что уйти далеко он не мог. – Выпусти меня!

– Не могу, Ниса. А точнее, не очень-то хочу. Раньше надо было убеждать, я давал тебе шанс, а сейчас – поздно. Мне всегда было обидно оттого, что у вас с Князевым есть своё особенное место.Теперь оно станет вдвойне особенным. – Доносится до меня его голос из-за двери. Тимур усмехается: – Кто-нибудь может вызвать пожарных и задерживаться здесь в мои планы не входит.

Битое стекло под ногами колет ступни, но это – меньшая из моих проблем. Огонь слишком быстро расползается по холлу и вот-вот подберется к двери, отрезав меня не только от заколоченных досками окон, но и от лестницы наверх. Пламя уже полакомилось моими туфлями, а сумочку в густом дыму не найти. Значит и позвонить никому тоже не получится.

Огонь трещит, шумит и пышет жаром. Констатировав, что звать Тима бессмысленно, я поднимаюсь вверх по усыпанным мусором ступенькам. Теперь замысел Шестакова кажется простым и понятным, но легче от этого не становится. Первый этаж полностью охвачен пожаром. Возможно, пока пламя не забралось ещё выше, придётся прыгать со второго, хоть там и достаточно высоко. Тем не менее, я предпочту сломать ноги, а не задохнуться.Как минимум назло Тиму.

Несколько часов назад собственная жизнь казалась мне пустой и бессмысленной, но теперь я хочу жить настолько сильно и отчаянно, что в панике мечусь по охваченным дымом кабинетам, пытаясь определить наиболее безопасную для себя высоту. И везде она кажется слишком большой. А если я сломаю не ноги, а, скажем, шею или позвоночник? Блин-малин. Такой выход меня тоже не устраивает.

Становится невыносимо жарко, и я расстёгиваю верхние пуговицы блузки. Прежде, чем мчаться к Тимуру, мне стоило подготовиться получше. Просто на самом деле в глубине души я никогда не верила в то, что он способен желать мне смерти. Даже зная его с детства. Даже после того, как он когда-то сломал мне ногу. Даже раз за разом слушая, как Князев меня в этом убеждает, я не верила.Всё ещё видела в нём того синеглазого мальчика, которому когда-то помогла завязать белый каратистский пояс.

И теперь не так уж важно, был ли Тимур таким изначально или стал под влиянием жизненных обстоятельств. Важно то, к чему это привело меня. К паническому разглядыванию вечернего города из разбитого окна музыкалки и осознанию что всё это, возможно, в последний раз. Может стоит ради такого подняться на крышу?

Первый этаж охвачен пламенем полностью. Оно уже бушует в коридоре, постепенно подкрадываясь ко мне, а здесь – в обрамлении ломаного стекла перекресток двух улиц, уходящая вдаль кленовая аллея, дорога с редкими автомобилями, фонари, ещё не успевшие зажечься, и заросшее травой поле. Можно попробовать, разбив раму встать на подоконник и звать на помощь. Но забор далеко, а с дороги окон не видно. Есть вероятность, что кто-то вызовет пожарных заметив дым, но как скоро они приедут?

Посчитав, что такой выход всё же лучше, чем никакого, я обвожу рассеянным взглядом кабинет, но не вижу ничего, что могло бы помочь. Приходится бить раму локтем, но от удара я только получаю новый ушиб. Пытаясь не отчаяться, я приподнимаю подол юбки и с разворота ударяю по сухому дереву ногой, а оно, вперемешку с остатками стекла, сыплется наружу. Дребезжит внизу, столкнувшись с остатками асфальта.

– Романова! – раздаётся оттуда сквозь шум огня и в первую секунду я даже думаю о том, что это Тим передумал и вернулся.

Просто обнаружить Князева здесь и сейчас – это что-то на грани невероятного. Тем не менее именно он каким-то чудом появился под окнами музыкалки – волшебство, не иначе.

– Ты в порядке? – громко спрашивает Лис, когда я высовываюсь из пустого оконного проёма.

Выглядит он обеспокоенно, отходит назад, чтобы меня разглядеть. А я всё ещё не могу поверить в то, что он – не галлюцинация:

– Ты должен быть в аэропорту! – просвещаю я.

Пламя вырывается из окон первого этажа, и я начинаю переживать, чтобы Лиса не обожгло. И одновременно с этим внутри разливается несвоевременное, но такое приятное и лёгкое счастье. Ведь Князев приехал. Сюда. Ко мне.

– А ты должна быть дома и лечить свою больную голову!

От его ответа сразу становится понятно, кто меня сдал. Но ведь того, что Лис должен быть в аэропорту, это не отменяет.Может он всё же передумал жениться?Князев первым понимает, что препираться сейчас не время. Он явно уже успел оценить обстановку и принимается, как обычно, командовать:

– С обратной стороны высота меньше, лучше прыгать оттуда.

Но огонь лижет дверной косяк сквозь щель в двери. Выйти в коридор не получится – я спиной чувствую жар. От него кожа покрылась испариной и прилипла блузка. Качаю головой:

– Я уже не смогу туда добраться.

– Значит придётся прыгать отсюда, – констатирует он.

Но чем больше я смотрю вниз, тем сильнее понимаю, что прыгать вообще не готова. Потолки в музыкалке высоченные, особенно здесь, над актовым залом первого этажа. То, что Князев внизу, немного успокаивает, заставляя предложить:

– Давай я лучше дождусь пожарных.

– Я понятия не имею, когда они приедут, Ниса. А здание аварийное. – Рваные фразы выдают в Князеве крайнюю степень обеспокоенности. – То, что оно ещё не рухнуло – чистое везение. Лучше не рисковать.

Ложусь животом на подоконник, высовываясь почти на половину. Там, у фундамента, твёрдый асфальт, острые осколки стекла и рамы, а огонь с хрустом пожирает доски, которыми были заколочены окна. Если прыгать, то не туда, а дальше, в траву. А это непросто.

– Ниса! – напоминает о себе Князев.

Но я не хочу прыгать. Ни за что на свете. Пусть приедут пожарные с лестницей. У меня ведь есть ещё минут десять…

– Романова, прекрати испытывать мою нервную систему!

– А ты отменишь свадьбу? – нервно пытаюсь поторговаться я, но получаю в ответ решительное:

– Нет, конечно! – Князев теперь не столько обеспокоен, сколько злится. Он всегда плохо поддавался манипуляции – чаще манипулировал сам: – Прыгай, Романова! Ну же!

– Мне страшно! – неожиданно высоким голосом признаюсь я.

Пламя добралось уже до третьего этажа, а дверь, которая давала мне перед огнём некоторую фору, уже охватили ярко-оранжевые языки.У меня нет десяти минут.

– Не бойся, Ниса! Прыгай ко мне, я поймаю!

Он тоже понял, что это последний из оставшихся у меня вариантов – слишком явно в голосе звучит отчаяние. Кашляя от дыма, я напоследок оглядываю кабинет. Пламя ползёт по полу, подбирается, глотая на своём пути десяток за десятком сантиметров. Жуёт покосившийся старый рояль, какую-то серую от пыли ветошь, сухие листья, обломки мебели.

От мыслей, что прыгать всё же придётся, паника возрастает в геометрической прогрессии. Сердце стучит в солнечном сплетении, а горло раздирает от кашля, словно я только что кусок наждачной бумаги проглотила. Дышать с каждой секундой всё сложней. Я взбираюсь на подоконник. Чёткие команды Князева заставляют собраться:

– Давай, Ниса! Не смотри вниз! Смотри только на меня! И прыгай!

Но я и так смотрю только на него. Потому что если всё-таки разобьюсь, то именно Лиса хочу запомнить перед тем, как сверну себе шею. Встревоженный взгляд. Волосы цвета медной проволоки. Белую рубашку, красиво обтянувшую плечи. Блин-малин, я не могу позволить себе умереть. Вообще никак.

Поэтому я коротко выдыхаю, зажмуриваюсь изо всех сил и, оттолкнувшись от подоконника спрыгиваю вниз.

36.Желание

27 июня, пятница

HandInHand—Saliva

Каким-то чудом Князев действительно ловит. Я валюсь на него, а он, не удержав, падает спину. Так, вдвоём, мы и лежим в высокой траве, пока огонь всё ещё трещит за спиной. Почти как десять лет назад. Для полного соответствия нужно только добавить венок из полевых цветов и убрать одежду. Ещё бы стереть кровь с моего лица, но это было бы совсем идеально. Зато дышим мы так же тяжело и рвано. Мои пальцы сжимают белую рубашку так судорожно, что, кажется, оторвали пару пуговиц. Лис тоже не отпускает, и держит меня крепче необходимого, словно сам не верит, что всё же поймал.

Аромат примятой травы такой сильный, что даже дым перебивает. Он приятный. А может это Лис пахнет так. Приподнявшись на локтях, поправляю его съехавшие очки. Осознание того, что я всё же выжила и даже, кажется, ничего не сломала, приходит постепенно. Болят ребра, ноет ушибленное бедро, а на рубашке Князева там, где я прикасалась лицом, осталось кровавое пятно. Но этот ошарашенный взгляд зеленых глаз того стоил. Я усмехаюсь, но Лис хмурится и напоминает:

– Ты могла погибнуть.

Подоконник, с которого я только что спрыгнула, уже охвачен огнём. Но сейчас, удобно устроившись на груди Князева, пока его ладонь с нежностью скользит по моей спине, перспектива умереть больше не кажется устрашающей.Все мы когда-нибудь умрём, но я, кажется, не сегодня.

Мой голос неузнаваемо тихий и хриплый:

– Ты пришел бы и оживил меня, как в сказке о мертвой царевне. Той самой, у которой не было имени.

Теперь я знаю, почему не было. Потому что на самом деле – вовсе не она главная героиня. Она всего лишь лежала в гробу и ждала. И так и осталась бы лежать, если бы не он. Именно Елисей обошел весь свет, чтобы найти её, и именно он вернул к жизни. Это сказка о нём и о том, как он сумел превозмочь всё ради своей любви. Поэтому Елисей заслужил имя, а она – нет.

– Ты ненормальная. – Князев мягко усмехается, мигом растеряв всю суровость.

Сейчас это снова комплимент. Догадываюсь, что выгляжу, мягко говоря, не очень, но Лис смотрит на меня так, словно не замечает сажи и крови. Словно нет для него никого прекрасней меня. Почти как раньше. Кажется, он сейчас меня поцелует. Или я его. Мир вокруг замирает.

– Я вам не мешаю? – ехидно интересуется Семенов откуда-то сверху и та усыпанная звездами идилистическая вселенная, в которой мы с Князевым находились только что, разлетается и исчезает без следа.

Ворчливо отвечаю:

–Не представляешь себе насколько, Костя.

Позволяю ему подать руку и помочь мне принять вертикальное положение, но благодарить не спешу. В конце концов, если бы не он, мы с Князевым сейчас целовались бы в высокой траве. Кто знает, может мне даже удалось бы заставить его отменить свадьбу?

– Успел решить, что вы остались внутри, – признаётся Семёнов, неверящим взглядом осматривая нас обоих.

Наверное, он больше переживал за то, что без меня будет воспитывать Савку сам. Представил, как придётся самому его возить в сад и на тренировки. Ужаснулся, в полной мере оценив оставшееся на любимую работу время. Огонь охватил руины музыкалки полностью, добрался до самой крыши. Я не вижу, но знаю, что сейчас он уничтожает старые деревянные ящики, прошлогодние листья и давно поблекшее сердце из розовых жвачек на стене.

– Ниса была внутри, но сумела выбраться. – Елисей поднимается сам, потирая ушибленную поясницу – то, что я ничего не сломала – исключительно его заслуга. – Что с Шестаковым?

Внутри здания что-то с грохотом рушится, волна жара достаёт до нас, и мы спешим отойти подальше, а Костя отвечает:

– Его ведут мои ребята.

К забору под аккомпанемент пронзительного визга сирен подъезжают две пожарных машины. Из-за нависших над городом туч стемнело рано и проблесковые маячки яркими полосами режут серое небо. Костя умчался на помощь оперативникам, собравшимся задерживать Тима, а мы с Князевым остались вдвоём – не отрывая взглядов смотрим на то, как мужчины в костюмах цвета хаки разматывают пожарные шланги, что-то кричат друг другу, суетятся, работают.

Но тушить ведь нечего. Музыкалка выгорела полностью. Огонь всё ещё бушует внутри, но здание всё равно уже не спасти. На наших глазах оно медленно превращается в чёрный скелет, объятый пламенем. И, словно этого было мало, суету и крики пожарных внезапно прерывает оглушительный грохот, а горящие руины рушатся, оседая на землю. В небо устремляется огромный столп пыли и серо-чёрного дыма. Дыхание застревает в лёгких, а внутри всё холодеет от этого зрелища. Вот сейчас мне становится по-настоящему страшно и плохо. По спине пробегает холодок. Наощупь найдя ладонь Князева, я сжимаю пальцы. Его невидящий взгляд устремлён на догорающие обломки. На лице не дрогнул ни мускул, но я знаю о чём он думает.

Жизнь – лучший учитель. Для тех, кто не понял с первого раза, она найдет способ объяснить ещё и ещё. И каждый новый раз оказывается доходчивей предыдущего. То, что Лис понял двадцать лет назад, я поняла только сейчас: мы с ним те самые половинки единого целого. Те, кому друг без друга не прожить. Те, которые могут любить друг друга так сильно, как никого другого уже не получится. И глядя как ломаются стены и перекрытия, сыпя искрами, пылью и дымом, я понимаю и то, что этот раз – последний.Я усвоила урок лишь тогда, когда уже ничего нельзя изменить.

Пожарным так даже проще. Когда рушиться больше нечему, они локализуют остатки пламени и черный дым над руинами сменяется белым паром. Им помогает посыпавшаяся с неба морось. Тучи сочли момент подходящим, чтобы наконец пролиться дождём. С таким конкурентом приходится быстро сматывать пожарные шланги обратно.

Но мы с Лисом остаёмся на месте, негласно собираясь чтить траур до самого конца. Музыкалка всё же погибла несколькими смертями сразу, хотя и без того была на последнем издыхании. Как Лжедмитрий, убитый, брошенный в грязь, после – на плаху, а потом сожженный и выстреленный из пушки в сторону Польши.

Мокнем под дождём, но это даже по-своему приятно, потому что вода холодит кожу, а наши пальцы всё ещё переплетены. Во рту горечь и привкус пепла. Скривившись, я отворачиваюсь и сплёвываю в траву. Вытираю рот испачканным в копоти рукавом. Вряд ли невеста Лиса может себе такое позволить. Сам Князев, наконец отрывает взгляд от музыкалки и с усталой усмешкой протягивает мне что-то на раскрытой ладони. В сумерках я не сразу понимаю, что это жвачка.Та самая жвачка. С ярко-розовым фантиком. Такая же, какую я дала ему когда-то. Сейчас всё наоборот.

–Всё будет хорошо, – тихо произносит он, усиливая и без того насыщенное дежавю.

Всё. После этих слов временная петля замкнулась. Мы ведь даже стоим сейчас там же, где и двадцать лет назад. Отличия есть, но мы – те же. С этого наша история началась и этим кончается. Сладость жвачки впервые кажется такой приторной. Я не сразу замечаю, как к прохладным дождевым каплям на щеках присоединяются горячие слёзы.

–У тебя будет. Ты же женишься завтра.

– В конце концов в своё время всё будет хорошо у нас обоих, – со вздохом произносит он и притягивает меня к своей груди.

У нас обоих.Отдельно. От этого слезы из глаз льются ещё сильнее, насквозь пропитывая испачканную рубашку Князева. Он больше не говорит ничего, только успокаивающе гладит по спине. Пожарные уезжают, а мы остаёмся. Кажется, я смогу так стоять рядом с Лисом очень долго. Дни, годы, десятилетия будут сменять друг друга, а мы останемся здесь молчаливыми статуями, застывшими в моменте.Вместе. Но Князев считает иначе:

– Поехали. Отвезу тебя домой.

Я всё ещё босиком. Туфли, сумочка с телефоном, банковскими картами и адвокатским удостоверением остались там, под завалами. Вряд ли хоть что-то можно вернуть. Но эта потеря меня почти не беспокоит на фоне другой, гораздо страшнее: Лис сейчас отвезёт меня домой и уедет к невесте. А завтра женится на ней. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. Но раз он не хочет оставаться здесь, у меня нет выбора.

И всё же до машины Князев несёт меня на руках. Ноги уже изрезаны травой и стеклом, но я таю от удовольствия, крепко обнимая его. Утыкаюсь носом в изгиб между шеей и плечом. Дышу глубоко и жадно, пока слёзы то останавливаются, то нескончаемым потоком льются снова.

Едва Елисей заводит машину, звонит Семёнов. И хотя звонит он Лису, я тоже слышу, что Тим задержан и скоро вернётся в изолятор. Теоретически – это победа, но она меня отчего-то совсем не радует. Князев тоже не выглядит счастливым. Он выглядит усталым и напряженным. Наверное, размышляет, что вместо вот этого всего должен был сейчас проводить время с невестой. Готовиться к свадьбе или показывать ей город. Стараюсь не думать, что влюблённые после долгой разлуки предпочитают проводить время за совсем другими занятиями – риск снова расплакаться слишком велик.

Дорога до дома проходит в тяжелом и густом молчании. Словно каждое слово на вес золота. Слишком много в голове противоречивых мыслей. Мы оба одновременно и напряжены до предела и до предела устали. Словно с обрушением музыкалки обрушилось что-то внутри каждого из нас. Что-то фундаментально важное. И теперь внутри странная, неправильная, но очень глубокая скорбь.

Так же молча, припарковав машину у подъезда, Князев на руках несёт меня домой, не позволив идти босиком. Дождь усиливается. В сумерках зажигаются фонари. Одежда, так и не успевшая высохнуть за время пути, окончательно промокает насквозь. Когда я стучусь к соседке, чтобы попросить запасной ключ, она с трудом меня узнаёт. И Арт, вместо того чтобы орать за длительное отсутствие молча обнюхивает мои испачканные босые ноги, пока мы с Князевым застываем в прихожей на расстоянии полушага.

Мы снова молчим, но мысленно я лихорадочно ищу хоть какой-нибудь повод, который позволит Елисею задержаться. Хотя бы совсем ненадолго. Невыносимо отпустить его сейчас. И едва он отводит взгляд, собираясь попрощаться, я тараторю:

– Дай пожалуйста телефон. Мне нужно позвонить, а мой остался там… под развалинами.

Он с кивком протягивает трубку. Боюсь увидеть на заставке фото его невесты, но там просто нейтральный фон. На самом деле, можно было бы обойтись без звонков, но теперь пальцы по памяти набирают отцовский номер:

– Пап, у меня телефон потерялся… сломался… в общем, завтра я куплю новый. Тимура задержали сегодня, и никакие опасности нам больше не грозят. Так что Савку я завтра заберу.

Папа почему-то совершенно не удивлен. Ни позднему звонку с чужого номера, ни сбивчивому тону, ни сумбурным объяснениям. Кажется, за столько лет он привык, что от меня можно ожидать чего угодно.

– Ладно, – отвечает отец спокойно. – Дай, пожалуйста Елисею трубку, у меня есть к нему разговор.

Кивнув, я послушно возвращаю телефон хозяину. И хотя больше всего на свете хотела бы подслушать, о чём они будут говорить, ухожу на кухню. Знаю, что Лис не уйдёт не попрощавшись. Слишком многое непоправимо изменится с завтрашнего дня. Кто-то из нас должен исправить многообещающую запятую в наших отношениях на точку. А я к этому совершенно не готова.

После случившегося очень хочется пить и я пью теплую воду, дрожащими пальцами держа кружку. Слова Князева всё же доносятся до меня, но он ограничивается короткими односложными репликами и не зная о том, что отвечает папа, ничего не понять. Но пока они говорят, я не только успеваю стереть с лица разводы крови, туши и сажи. У меня появляется одна идея. Как обычно – бредовая и гениальная одновременно. Едва разговор заканчивается, я возвращаюсь в коридор и, воодушевлённая надеждой, поднимаю на Князева лукавый взгляд.

– Ты же не можешь явиться к своей невесте в таком виде! – заявляю я, кивая на пятно на его груди. – Нужно отмыть тебя, постирать рубашку и пришить пуговицу.

Лис, ожидавший от меня, очевидно, чего-то совсем другого, недоверчиво переспрашивает:

– Ты умеешь шить?

– Нет, конечно, – с показной легкомысленностью смеюсь я. – Но у меня есть иголка. И нитки. И я в тебя верю.

Он тоже смеётся, но смех получается нервным. Это очень напряженный момент. Между нами впервые такая неловкость. Князев ведь сейчас подыскивает правильные слова, чтобы сделать точку в наших отношениях наиболее безболезненной. Но никакие слова не помогут. Они не нужны, а только ранят сильнее. Поэтому точкой становится короткий выдох в мои губы, а потом – поцелуй. Глубокий, жадный и абсолютно бесстыдный, погружающий меня в полубессознательное состояние.

Я впитываю вкус, запах, каждое касание. Понимаю, что никак не могу отпустить Лиса вот так. Не могу отдать другой. Не сейчас. Но одновременно осознаю и то, насколько неправильно всё, что сейчас между нами происходит. Меня это на части разрывает и его, судя по всему, тоже. Нет. Поцелуй – совсем не точка.Поцелуй – это знак, причём, кажется, вопросительный.

– Ты… женишься завтра, – задыхаясь, напоминаю я, и первой с трудом отстраняюсь.

Мы встречаемся взглядами. Тёмными и тяжёлыми. Безуспешно пытаемся выровнять дыхание. Сейчас многое зависит от его ответа.Всё зависит от его ответа, если точнее. И Князев отвечает одним коротким, но очень ёмким эхом:

–Завтра.

Это слишком уклончиво и зыбко. Но и слишком многообещающе. Я с готовностью цепляюсь за оставленную лазейку и тихо прошу:

– Побудь со мной, пока сегодня не кончилось.

Князев застывает. Его ладони всё ещё на моей талии, но Лис сомневается. На одной чаше весов всё, что осталось от его непогрешимой правильности, а на другой – всего лишь я. Кажется, мы равны и ни одна сторона не перевешивает. В попытке удержать его, я добавляю на свою чашу ещё кое-что:

– Останься. Пожалуйста. И я буду должна тебе желание. Любое. В пределах разумного.

Мы это уже проходили. Только всё было наоборот: желание предлагал он, а я потом сотню раз хотела истратить его на поцелуй. Тогда мы были подростками и всё это было веселой игрой. Теперь мы выросли. Не уверена, что по отношению к тому, до чьей свадьбы с другой осталось меньше суток, уместны такие предложения.

Князев не хуже меня это понимает и медлит. Или это мне только кажется, что время остановилось и стрелка часов над входной дверью застыла на одном месте? Проходит вечность, прежде чем Лис коротко кивает. Отчуждённо, решительно и без улыбки. Жертвует правильностью.Всё-таки в любви всегда кто-то чем-то жертвует. Временем. Силами. Личными интересами и убеждениями.

Скорее всего Князев потом сам себя сожрёт чувством вины, но это будет потом. А сейчас мне хочется прыгать от счастья, ведь у нас впереди – целая ночь. Непозволительная роскошь после десяти лет разлуки и обрывков коротких свиданий. Я намерена насладиться каждой секундой.

Ощущение странное оттого, что многое из происходящего происходит одновременно и в первый раз, и в последний. Вместе мы заказываем доставку еды, и в её ожидании отправляемся в ванную. Раздеваем друг друга медленно и с удовольствием, впервые оказавшись рядом полностью обнаженными спустя столько лет.

– Ты стала ещё красивей, – горячо шепчет Лис, и кончики его пальцев подрагивают, когда он касается плеч, талии, груди. Взгляд у него при этом такой восхищенно – недоверчивый.

Я сама не могу отвести от него глаз, подмечая то, как Князев изменился за это время и находя в нём знакомые, прежние детали, столько лет хранившиеся в воспалённом сознании: выступающие ключицы, веснушки на груди, ровную линию волос внизу живота. Закрываю глаза и прохожусь языком по шраму, скрытому татуировкой, чувствуя, как Елисей задерживает дыхание.

Князев и раньше был прекрасен какой-то своей, особенной красотой. В нём нет брутальности и спортивной атлетичности Семенова или Шестакова, но есть что-то другое: красивая жилистость, превращающая его тело в настоящее скульптурное совершенство. В ванной мы ограничиваемся лишь легкими поцелуями и ласкаем друг друга истекающей мыльной пеной губкой. Но внутри всё трепещет от восхитительного предвкушения, потому что сегодня мы можем позволить себе практически всё. До утра.