Текст книги "Влюбись в меня себе назло (СИ)"

Автор книги: Татьяна Медведева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Заринка готова была вцепиться в мои волосы. Её руки поднялись было, как крылья у коршуна. Всей своей головой я почти что уже почувствовала остроту её отвратительных длинных бордовых ногтей и невольно сжалась, чуть пригнувшись. Однако "прогремел" лишь гром без молнии. "Крылья" так и не поднялись, и пальцы соперницы не скрючились и не вцепились в меня.

– Не выводи меня из себя, Лапушкина, – сузив глаза, пригрозила мне тихо. – А то полетишь куда-нибудь подальше.

– Можешь и ты полететь, – не спустила я ей. – В космос, например. Говорят, туда записывают всех злодеев , отсылают подальше с земли. Ты, случайно, уже не записалась, раз бросаешься дурацкими предостережениями направо и налево, – прошипела ей тоже негромко, чтобы только одна она слышала, и поспешила к Лёхе.

Да, Калашникова – в своём стиле! Но мне не страшны её угрозы. Что она мне такого ужасного может сделать? Кроме как ворчать и рычать злобно по-собачьи, но в этом я и сама могу преуспеть, только напади на меня.

Не сомневаюсь, что нацелилась красавица на Крылосова. Фигушки, не получишь его – ни за что не отдам!

Одного я уже уступила, но ей неймётся.

Если с Донцовым Заринка сделала мне услугу, сама того не ведая, – с ним мы рано или поздно всё равно бы расстались – то Алёша – совсем другое дело. Я буду бороться за него любыми способами.

Алёша – красиво звучит! А я почему-то всё Лёхой да Лёхой называю его, как все, – возмутительно, надо исправиться. Хотя Алёшей зовёт его Заринка. У, стерва, опередила меня! Но в любом случае Алёша-то он мой, не её!

Выступили мы все просто замечательно. Гладко и без заметных для зрителей сбоев. "Звёздные пришельцы" вызвали восторг и овации. В цветных лучах прожекторов серебристые костюмы сверкали разноцветно и впечатляли.

Конечно, хлопала больше молодёжь, чем пожилые люди. Зато тем наверняка по сердцу пришлась задоринковская "Бабушкина юность". Нас заставили повторить её дважды, хотя мы почти выдохлись. Хорошо хоть, что Тищенков ушёл после показа своей композиции: его гордыня и тщеславие не вынесли бы такое!

Кстати, смылся он не один. А с Заринкой! Что-то нашёптывал ей, когда мы находились за кулисами, всё время они многозначительно переглядывались, а потом, после переодевания, ушли вместе, причём Максим Анатольевич обнимал её за талию. Это видела не я одна, но и другие "пришельцы", в том числе Крылосов. По его хмурому лицу было видно, что такой расклад ему почему-то не понравился.

Но я не стала докапываться до причины. Во-первых, мне было не до копаний, поскольку готовилась к русскому танцу, во-вторых, не хотелось выглядеть ревнивицей и без конца затевать ссоры – а вдруг просто показалось! К тому же когда я выходила на сцену и танцевала, то чувствовала на себе Лёхин восхищённый и любящий взгляд из-за кулис.

И вообще зачем у кольца искать конец без конца. Надо принимать и ценить, что есть.

Возвращались после концерта мы вдвоём. Крылосов нёс в пакете свой серебристый костюм – нам завтра предстоит выступать на празднике на площади – мои костюмы упаковал Никита вместе со своими, отец на машине привезёт домой.

Брели не спеша, болтали, вспоминая смешные моменты из концерта. Потом я вдруг вспомнила угрозы Заринки и, сама не знаю почему – ведь намеривалась скрыть – вдруг рассказала о них.

Лёха какое-то время молчал, затем произнёс несколько раздражённо и старательно выделяя каждое слово, словно я была не очень понятливой:

– Чушь, иначе и не скажешь! Какая же ты доверчивая, Лапушка, веришь всему, что говорят! – Сделал паузу и спросил: – И каков умысел, по-твоему, у нас с Донцовым? Скажи положа руку на сердце?!

Его усердное выговаривание слов меня немного задело и я ответила с вызовом:

– Может, вы поспорили обо мне? Сегодня парни вечно о чём-нибудь спорят.

– Да, я поспорил сам с собой, что ты не из тех, кто прощает предательство! Я ведь прав? Признай! Ты же не клюнешь на его новые ухаживания? – не сводя глаз с моего лица, выжидательно произнёс Крылосов, остановившись на пешеходной асфальтовой дорожке.

Воинственный пыл у меня пропал, мне расхотелось спорить и обороняться по-глупому. И я сказала как можно дружелюбнее:

– Конечно же, не клюну, зачем мне это надо! Пусть держится от меня за сотню миль! – И добавила чуть-чуть обиженно: – И ты тоже, если не доверяешь мне.

Внезапно Лёха рассмеялся.

– Спорим, моя радость, ты не знаешь, что такое миля?! – воскликнул с хитринкой в голосе. К тому же, зубастый мой котёнок, ты какие мили имеешь в виду – сухопутные или морские? Древнеримские, британские, немецкие или старорусские? Если последние, то одна миля – это семь вёрст. Верста больше километра. Представляешь, как далеко Донцову придётся прятаться от тебя? Что касается меня, то миля по размеру будет в один сантиметр. – Поставил пакет с костюмом на тротуар, между ног, и притянул меня к себе за талию. – Нет, не сантиметр, ещё меньше – миллиметр или пять сотых миллиметра, -зашептал вдруг охрипшим голосом и стал целовать.

И у меня разом вылетели из головы все споры, недосказанности и вся подобная чепуха. Домой мы добрались лишь к одиннадцати часам. По дороге успели посидеть на многих лавочках. Мы не только целовались, но и разговаривали. Даже успели поиграть в честные ответы: кто выиграет в города – задает вопрос, на который нужно ответить только правду.

Крылосов после своей победы спросил меня, влюблялась ли я в кого-нибудь, кроме Донцова.

– О, да, – призналась я. – В первом классе в Егора Клепикова, он был таким умным. И трогательно заботился о Лесе. Ужасно ей завидовала. Я тоже захотела, чтобы он таскал мой рюкзак, завязывал мне шарф, очищал пальто от снега. А в шестом классе влюбилась в молодого хирурга – он мне коленку зашивал. Я упала, делая сальто на гимнастике. Много раз караулили мы с Дашкой его у больницы и провожали незаметно для него до дома.

Я, выиграв, поинтересовалась у Крылосова, много ли у него было девушек.

– Их вовсе не было. Да, я пытался ходить с кем-нибудь, провожал из школы, звал в кино, на танцы, но как только чувствовал, что начинает девочка ко мне привязываться всерьёз, давал ей от ворот поворот, рвал с ней, – ответил он.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что засела у меня в печёнках одна девчонка, она на меня гневно зыркала глазами и задирала своим острым язычком. Я мечтал о ней, – серьёзно ответил парень.

Радость во мне буквально затрепетала. Как чудесно, что он терпеливо дождался, когда мы расстанемся с Олегом, не сошёлся по-настоящему с какой-нибудь девушкой, покруче и покрасивее меня!

Ещё Лёха задал вопрос, что больше всего на свете я ненавижу. Ответ вырвался сам собой:

– Замкнутого пространства и когда мне не верят.

О страхе "замкнутости" я даже Никите не говорила, пожалуй, только оба мои отца знают о нём, потому что в Москве я категорически отказывалась ездить на лифтах, предпочитая подниматься и опускаться с седьмого этажа, где живёт отец, пешком.

В свою очередь задала Лёхе тот же вопрос.

– Терпеть не могу, когда мне лгут, и ненавижу проигрывать в чём-либо, – признался он.

От матери с отцом в этот вечер я получила грандиозный нагоняй, так как смартфон оставила дома, а Лёха свой телефон поставил на режим "без звука" – до него не могли дозвониться Но эта выволочка не испортила моего ликующего настроения, я терпеливо ждала, когда родители выскажутся. Кроме того, я им сочувствовала: они сильно волновались за меня.

С утра светило ласково солнышко. Лёгкие облака, правда, ходили по небу, но они почти не затрагивали его и не закрывали ни на миг, так что оно сияло в полную силу и заглядывало в окна к горожанам, обещая тепло и призывая всех в такой погожий день на центральную площадь, на праздник. Конечно, я знала, что выйдешь на улицу и сразу почувствуешь прохладу в воздухе – всё же идёт к концу октябрь. Придётся даже в такой чудесный солнечный день надевать лёгкую осеннюю куртку: концерт может затянуться, да и от погоды осенью жди капризов.

В праздничном шествии самодеятельные артисты не участвовали. Переодевшись в костюмы в ДК, добирались до центральной площади или пешком, или на "дэковском" автобусе. Я с Лёхой и Никитой сели на автобус, хотя на своих двоих можно дойти до площади за пять минут, но не хотелось шокировать людей на улице в обтягивающем сверкающем наряде, похожем на рыбий костюм Ихтиандра, героя из фильма "Человек-амфибия".

Народу собралось как на День Победы. Участники шествия также не заставили себя долго ждать, скоро подошли украшенные колонны, а потом начался митинг, сразу после него прямо на площади должны танцевать мы со своей "звёздной" постановкой.

Неожиданно выяснилось, не пришла Заринка. Тищенков запсиховал:

– Черт возьми, где она шляется! И никто не догадался сбегать за ней!

Действительно, никто о Заринке не вспомнил, Клепикова тоже нигде не было видно. Зато на Лесю с Гончаровым мы с Крылосовым и братом натолкнулись в толпе, когда пробирались к нашей группе танцоров. Она держала его под руку. Увидев нас, произнесла радостно:

– Какие вы молодцы! Мне очень понравилось ваше выступление вчера в ДК! Вы, как вижу, снова будете выступать?

– Да, конечно, – закивала я приветливо и поздравила с праздником.

Максим Анатольевич вскоре перестал дёргаться, смирился.

– Здесь, на площади, всё равно сюжет не поймут, – пробурчал он, похоже, больше себя успокаивая, чем нас. – Без подсветки и сценических эффектов получится обычная пляска. Ладно, и без Калашниковой обойдётесь. Танцуйте, как получится!

Мне кажется, мы неплохо справились без Заринки. Никто и не заметил, что у нас в середине нет прекрасной аборигенки.

На сей раз завершать концерт должны детсадовские танцевальные коллективы русским хороводом. А "Бабушкину юность" поставили через три номера от "пришельцев". Мы с Никитой спешно побежали к автобусу переодеваться, за нами помчался и Лёха. Сегодня он не отходил от меня ни на шаг. И всё время прикасался: то нежно брал за руку, то обнимал крепко за талию, то загадочно притрагивался к плечу, то перебирал бережно пальцами или гладил ласково мои собранные в хвост волосы, а то просто смотрел, любуясь и не сводя с меня счастливых глаз.

Сначала парни переоделись: Никита – в костюм для танца, Крылосов – в свою одежду, то есть джинсы, футболку и джинсовку. Потом, когда они вышли из автобуса, зашла я и сменила свой серебристый наряд на синее крепдешиновое короткое платьице в мелкий горошек с узким пояском и оборками на груди, которое для меня из бабушкиного перешила мама. Мы нашли его в сундуке, на веранде.

Во время танца "задоринцы" решили в этот раз обойтись без стариковской одежды – просто некуда её скидывать, кулис-то нет. Пусть зрители о превращении догадываются без смены одежды.

Зазвучали ритмичные мелодии шестидесятых годов, и мы пустились в задорный пляс, выскакивая парами вперёд по очереди как на турнирах по линди-хопу и буги-вуги. Зрители нам долго хлопали.

Моя одежда – свитер, джинсы и куртка – остались в Доме культуры. У Никиты тоже одежда находилась там. Мы решили втроём – Лёха, конечно, со мной! – пойти туда, не дожидаясь автобуса, и переодеться, а потом вернуться назад, так как на площади продолжатся разные увеселения. Хотелось побеситься и пофотографироваться на тантамаресках. Эти юморные фотостенды с дырками для лица установлены по краям площади.

Между тем мы не успели и шага сделать в направлении ДК, как нас остановил полицейский, коренастый мужчина примерно возраста Тищенкова.

– Кто из вас Лапушкина Евгения? – спросил строго и оглядел хмурым взглядом нашу троицу, словно Никита и Лёха смахивают на девушек.

– Это я! – произнесла с недоумением.

– Проедем со мной в отделение.

Я растерянно оглянулась на парней. В глазах их было, как и у меня, изумление.

– С какой это стати? – возмущённо воскликнул Никита. – По какой такой причине?

– По подозрению в покушении на убийство, – сухо обронил мужчина и грубо схватил меня за локоть. – Пошли!

– Вы с ума сошли! – ахнула я. – Это что, розыгрыш?

И резким движением выдернула свою руку.

Все, кто стоял неподалеку, с любопытством уставился на меня. Несколько "задоринцев", не успевших разойтись, подошли ближе.

– Какое убийство?! – расплывшись улыбкой добродушного динозаврика, проговорил Коля Миронов. – Наша Лапушкина и комара не убьёт!..

– Это в отделении выяснят! – резко оборвал его сотрудник полиции. – Мне велено её доставить! – Потом обратился ко мне: – Сами пойдёте или в принудительном порядке?

– Вы не имеете права! – вскрикнул мой брат и стал оглядываться по сторонам. – Не видели моего отца? – спросил у "задоринцев".

Те отрицательно покачали головами. Никита потребовал от полицейского показать его удостоверение. Тот неохотно достал его и показал мне, но в руки не дал. Я машинально посмотрела, не очень вникая в содержание, лишь отметив, что фотка вроде схожа с лицом мужчины передо мной. Никита тоже заглянул в документ, похоже, прочитал внимательнее, чем я, раз сказал:

– Значит, вы сотрудник угрозыска. А знаете, что Женя ещё не совершеннолетняя? И вы не можете её задержать без присутствия её родителей.

– Нашёлся умник тут! – ответил грубо полицейский. – В рамках уголовного дела могу!

И снова схватил меня за локоть. Тут вмешался Крылосов, он попытался оттолкнуть от меня мужчину. На уроках правовых знаний, которые проводились иногда в школе, говорилось, что не стоит спорить и провоцировать на скандал работников полиции, можно нажить неприятности, лучше спокойно всё с ними выяснять. Мне вовсе не хотелось, чтобы парни затеяли драку. Я остановила Лёху.

– Успокойся! – сказала ему, хотя сама вся дрожала от испуга. – Давайте поедем в отделение, как просят, а там разберёмся!

И решительно пошла со стражем порядка. Краем глаза видела, что Никита с Лёхой от меня не отставали. Уже у машины они заявили, что поедут со мной в отделение. Сотрудник полиции спорить не стал.

В отделении нас встретил другой полицейский, возможно, следователь, очень похожий на первого, но ростом чуть выше и подороднее, но нисколько не добрее, судя по его злобному виду. Лишь только Никита заикнулся о незаконности моего задержания, тот взорвался обвинительной бранью в мой адрес. Я почти впала в полный ступор, не понимала, что происходит. По его словам выходило, что я ножом ударила Заринку у неё дома утром!

– Раненая девушка сама сказала, что это сделала ты! – заорал, сверля меня злобными глазами. – Кто-то вызвал "скорую" по телефону... Мы тоже приехали. Нашли её с раной в груди. Она лежала, истекая кровью, молодая и красивая! Когда я спросил, кто её так исполосовал, назвала твоё имя. Сказала: "Это она всё сделала! Она виновата!" Нам было нетрудно выяснить, кто такая Женя Лапушкина. Бабушка девушки, вернувшаяся из магазина, поведала о незадачливом романе внучки... Из-за кого из вас двоих эта дрянь свою соперницу порешила? – обратился уже к парням

– Стойте! – перебил его сильно побледневший Крылосов. – Вы говорите о Зарине Калашниковой? Это верно? – голос его дрогнул.

– Так, из-за тебя, выходит, состоялась резня? Как твоя фамилия?

Лёха назвал себя. Неожиданно лицо работника полиции смягчилось.

– Ты, случайно, не сын Александра Алексеевича? Я у него тхэквондо обучался... Очень уважаю его!.. Мне он помог в трудной ситуации... Буду по гроб жизни обязан ему!

Крылосов кивнул и повторил свой вопрос с явным напряжением:

– Это вы о Зарине Калашниковой говорили, что она ранена и находится в тяжёлом состоянии?

– Да, – проговорил полицейский, в его голосе послышались нотки сочувствия. – Не сама же она себя пыталась убить! Хотя и такое бывает...

Лёха посмотрел на меня, и вдруг лицо его сделалось хмурым-прехмурым.

– Это всё из-за тебя! – набросился он на меня с гневом, будто стал не в себе или превратился в другого человека. – Ты кокетничала с Донцовым! А она, как оказалось, страдала!.. Я же, дурак, не понимал! Не хотел замечать! А мог бы поддержать... И вот до чего дошло! Заринка сама себя захотела убить: её сердце не выдержало от ревности! А я думал, придуривается... Это из-за твоего нежелания отпустить бывшего она пыталась покончить с собой! – В голосе парня послышались ненависть и презрение.

Потом резко повернулся к полицейскому и спросил, где сейчас Заринка, услышав, что её увезли в хирургическое отделение, попросил подвезти его туда на служебной машине. Получив добро, направился с другим полицейским к выходу. Больше даже не взглянул на меня.

С трудом выйдя из шока, я крикнула ему вслед:

– Алёша, я тут ни при чём! Я не убивала!.. Я не ударяла её ножом! Это не я!

Он на миг приостановился и, обернувшись, жёстко проговорил:

– Знаю! Не убивала! Но ты вынудила её ревновать!..

И ушёл, оставив меня, растерянную и оскорблённую, с Никитой в полиции разбираться дальше.

Глава XXVI I

Никиту тоже отпустили, вернее вытурили взашей после краткого допроса, где утром был, с кем общался. Меня же, сказали, не отпустят, пока всё не прояснится. Брату пришлось уйти, поскольку мы оба свои смартфоны оставили в Доме культуры, а без них папу Диму и маму невозможно было оповестить. Мне разрешили по обычному телефону сделать всего один звонок. Я позвонила домой, но никто не взял трубку. Наверное, мама в последний момент передумала отдыхать дома и пошла на площадь с няшками.

– Я скоро вернусь с отцом! – пообещал мне Никита перед уходом. – Енечка, держись и верь, что мы скоро заберём тебя отсюда. Просто какой-то бред! И это происходит в моём родном городе!

Оставшись наедине со следователем, я, можно сказать, прямиком попала в ад. Солнечный день, начавшийся так радостно, вылился в великий кошмар. Я была расстроена несправедливыми упрёками Крылосова, сердце моё плакало и изнывало, а на меня, униженную и брошенную, сыпались обвиняющие во всех немыслимых грехах вопросы и неверные ужасающие выводы.

– Ты её зарезала? Сознайся! – нажимал на меня полицейский. – Я вижу по твоему виду – это ты! Даже твой парень признал твою вину!

– Нет, не я! – крикнула в отчаянии. – Брат же сказал вам, что я находилась с утра вместе с ним и Крылосовым.

Сидевший за столом напротив меня следователь издевательски захохотал:

– Сказала тоже – брат! Я что тебе лошара, наивный и простодушный, чтобы обманывать меня! Вы с ним как день и ночь, ты русская, он – явный кавказец. И у вас фамилии разные. Что ты мне голову морочишь?!

– Никита – мой сводный брат, его отец – мой отчим, – постаралась как можно спокойнее объяснить. – Да, в нём есть кавказская кровь, но очень маленький процент, он русский, как и я.

Следователь что-то понабирал на стоящем перед ним компьютере секунд тридцать, потом снова злобно уставился на меня.

– А где ты выбросила нож? – последовал от него новый вопрос. – Мы всё равно обыщем всё вокруг дома и найдём. В какое время ты отлучилась с площади в квартиру Калашниковых? Отвечай, тварь поганая!

– Я даже не знаю, где Заринка живёт! – обиженная его оскорблением, возразила я раздражённо.

Произнесла её имя – и внутри похолодело. Неужели Калашниковой уже нет в живых, о мрак!

– Скажите, она ещё жива? – нерешительно спросила и в ожидании ответа затаила дыхание.

– Вот ты и выдала себя! – обрадовался следователь. – Тебя совесть ест, и ты измучилась от неизвестности – умерла тобой зарезанная девушка или нет? Не скажу, пусть съест тебя чувство неизвестности с потрохами! Помучайся над тем, какой срок тебе грозит, по какой статье пойдёшь: или за убийство, или за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью? Думаешь, хитрожопая, за малостью лет вывернешься? Мою сестрёнку вот такая же скромница-малолетка из ревности порешила!.. Не надейся, я прижучу тебя, не отвертишься, сука! А ну, признавайся!

И снова уже в который раз я твердила, что не была в квартире у Заринки ни сегодня утром, ни в какой-либо другой день, что не было у меня ножа и я никого не ударяла им, что в моей душе не было большой ненависти к этой девушке.

– Вы были соперницами, не так ли? – стукнув со всей силой ладонью о стол, взревел дурным голосом служитель закона. Лицо его перекосилось от гнева. – Она у тебя отняла парня или ты у неё? Это из-за сына Крылосова ты её саданула ножом? А ну, говори!

Мне стало казаться, что схожу с ума или разговариваю с умалишённым. Что бы я ни ответила, поворачивалось против меня. Следователь задавал вопросы и яростно сердился, когда не слышал ожидаемых им ответов. Это было как в дурном сне, но с ощущением, что всё происходит наяву. Стопроцентно знаешь: проснёшься – и всё останется по-прежнему страшным и гадким.

Хорошо умом понимала, если хочу избежать проблем, необходимо подчиняться и не противоречить, но внутри во мне всё возмущалось и требовало справедливости. Если бы со мной разговаривали уважительно, не оскорбляли и не задавливали явным недоверием, я бы добровольно рассказала о Заринке всё, что знала: кому она нравилась, а кому нет, о дружбе её с Донцовым и Клепиковым, с кем вчера ушла с концерта...

А так как этого не было, я из противоречия и обиды упрямо долдонила, что плохо знаю Калашникову, ею никогда не интересовалась, чем ещё больше выводила из себя служителя закона.

Могла бы, конечно, и слёзы пустить. Возможно, сердце бы полисмена дрогнуло и подобрело, стал бы он мягче. Но я почему-то не могла себе подобное позволить, мне не хотелось перед этим самодовольным, напыщенным копом показывать свою слабость и унижаться.

Под упорным давлением и угрозами терпение моё окончательно лопнуло.

– Вы меня незаконно задержали, за это вам влетит, я обещаю, – принялась отбрыкиваться. Вспомнив, как переменился следователь, узнав, кто отец Лёхи, решила пригрозить могуществом своего родного отца: – Между прочим, мой папа работает на центральном телевидении журналистом, у него большие связи, он не оставит без внимания незаконные обвинения, выдвинутые его дочери.

И опять-таки в ответ прозвучал издевательский смех.

– Ошибки быть не может! – уверенно заявил полицейский. – Исходя из моей практики: кого назвала жертва, тот чаще всего и был виноват в преступлении. Тем более в убийстве. Зачем этой девушке лгать?.. Папашу-телевизионщика, ишь, придумала! Никогда не слышал по телевизору журналиста по фамилии Лапушкин.

– Он под псевдонимом работает!

Я назвала, под каким, но следователь мне не поверил.

Неожиданно после торопливого стука дверь кабинета распахнулась – и на пороге появился бледный как смерть Клепиков в своей тёмно-серой толстовке или худи, как называют её некоторые подростки, капюшон не болтался сзади, был натянут по-бандитски на голову. За Егором замаячил тот полицейский, что привёз нас с площади, а за ним показался ещё третий, высокий и старше лет на десять первых двух.

– Я убил её ножом! – почти с порога заявил Клепиков. – Арестуйте меня! – А потом одним духом выпалил: – Я ударил её за измену! Она ночевала у него!..

Глаза его бешено засверкали. Он сжал обеими руками свою голову, словно боялся, что она у него развалится, чуть закачался и заговорил возбуждённо и со страданием в голосе:

– Я сидел на лавочке у его дома всю ночь и ждал, когда она выйдет! Она вышла только утром... Вместе с ним! Он проводил её домой, поцеловал!.. Я подождал какое-то время, всё думал, думал, что делать... Потом, когда её бабка вышла из подъезда, поднялся в квартиру... И там она мне сказала, что не любила меня никогда, только забавлялась!.. Я умолял её не бросать меня, сказал, что прощаю измену, она стала прогонять меня и смеяться надо мной! И тут я увидел на столе кухонный нож и ударил её... А потом вызвал "скорую помощь" по домашнему телефону и убежал...

– Это явка с повинной! – произнёс высокий полицейский, стоящий в дверях кабинета. – Петряков, тебе повезло! Дело быстро раскрыл! А девушку отпусти немедленно!

– Не твоё дело! Мне надо разобраться... Неспроста же потерпевшая её фамилию назвала! Иди в свою дежурку! – буркнул следователь хмуро и велел второму полицейскому отвести меня в изолятор.

– Посиди там с часок, не развалишься! – бросил мне с кисло-хмурой полуулыбкой.

Я стала возмущаться и требовать, чтобы меня отпустили, но стражник, взяв неучтиво опять же за мой локоть, потащил из кабинета силком. Завёл, подталкивая, так как я что было сил упиралась, в небольшой коридор с четырьмя железными дверями, с окошечками, как в тюрьмах, потом втолкнул за одну из дверей.

Лязгнуло железо об железо, будто капкан захлопнулся. Я оказалась в узкой камере.

Небольшое окно с решёткой, дощатый пол с облезшей коричневой краской. Две прикрученные к полу металлические кровати. В общем-то, их с трудом койками можно назвать, скорее железными нарами. На них лежали свёрнутые в рулон два полосатых матраса и два сложенных тёмно-синих одеяла, похожих на те, что дают в плацкартных вагонах в поездах – колючие и жёсткие.

У стены – небольшая отопительная батарея. Конечно же, она оказалась холодной-прехолодной: в городе только-только начали включать отопление по микрорайонам, да и включенное, как у нас дома, едва теплится.

Только тут почувствовала, что мне невероятно холодно. Ведь была в тонком крепдешиновом платьице, капроновых колготках и парусиновых тапках. Мои зубы застучали, я вся задрожала. На руках появились пупырышки. К тому же в мою душу тихонько начал прокрадываться страх. Стало казаться, что стены сужаются и потолок опускается, как в одном из старых зарубежных фильмов про призрака. Мне стало трудно дышать.

"Ничего не бойся! Если ты не переломишь свой страх, он переломит тебя!" – это сказал тебе автокаскадёр, надо прислушаться к его словам. Не давай страху победить! Принялась я себя уговаривать.

Нет, я не должна поддаваться панике, приказала себе, будь, Женя, разумной! Твоя воля обязана победить обстоятельства! Тут не лифт, не гроб и не ящик. И я не замурована: есть дверь, окно, если не будет хватать воздуха, можно будет через решётку сломать стекло. Конечно, в камере нет никаких предметов, чтобы ими стукнуть по стеклу, но можно обернуть руку одеялом и выбить...

О, у меня же есть одеяло! Пусть колючее, но в нём можно согреться. А сначала надо попрыгать и поприседать, чтобы кровь разогнать. Раз-два, раз-два! Принялась прыгать и приседать. После чего расправила один матрас на нарах, закуталась в одеяло с головой, как в кокон, и села. И сразу мысли полезли в ум невесёлые.

Всплыло в памяти, как заинтересованно всегда реагировал Крылосов на стрелявшую на него глазами Заринку. Называл огненной красоткой, любовался на неё, когда забегал к нам в класс. Бросился ей на помощь после того, как она потеряла линзу, посочувствовал и проводил домой. А сколько раз можно было их увидеть вместе, мило болтающих или отчаянно спорящих о чём-то. Какая же я дура! Не замечала, что она ему нравится.

Наверное, он её так сильно любит, что готов был ради неё меня завлечь, изобразив влюблённого, чтобы Донцов вернулся к ней, Лёха видел во мне угрозу для своей любимой. Олег ведь действительно готов переметнуться ко мне, если бы я позволила. Бедный Крылосов! Он весь осунулся и помертвел, когда услышал, что Заринка на грани жизни и смерти. Как он будет жить без неё, если она умрёт?! А как я буду жить без него?! Теперь уж ясно – не быть нам вместе, наши пути разойдутся. Смогу ли я это вынести?

Лучше не думать об этом сейчас. Но легко сказать, а мысли о нём в голове, как ни старайся, не остановишь. И не очистишь, как чат в ватсапе одним касанием.

Тем не менее мне придётся, как барон Мюнхаузен, поднять себя за волосы и вытащить из "болота" жалости к себе. Нечего хныкать и попусту страдать, надо терпеливо ждать помощи от родных.

Вот Егору Клепикову сейчас гораздо хуже меня. Его допрашивают... И сам он в ужасе от того, что натворил. Несчастный бедолага! Угораздило же его влюбиться в эту Заринку! Его я знала всегда хорошим, добрым и правильным. Как же надо его довести, чтобы он стал способен поднять руку, причём с оружием, на девушку?!

Мне почему-то после того, как Клепиков признался, Заринку стало не жалко.

В сущности, она для меня чужая и не нравилась никогда. И не только потому, что отбила у меня Олега. Конечно, это тоже играет свою негативную роль. Просто она сама по себе какая-то вся неестественная, наигранная и показушная. Постоянно кокетничает с парнями. С любыми! Ей неважно, есть ли у них девушки или нет. Главное – привлечь к себе внимание и испытать свои чары. Не думает ни о ком, кроме себя. Недаром ни с кем из девочек в классе не подружилась. С такой подружкой, как говорится, и врагов не надо.

Теперь из-за неё Егора осудят и посадят в тюрьму. Он виноват, несомненно. Разве можно убивать человека, не любящего тебя? И вообще насильно мил не будешь. А если бы Леся на него бросилась с ножом? Нельзя решать любовные проблемы убийством. Никто не имеет право посягать на чужую жизнь, как бы тебе плохо не было.

А ещё я думала о бесправии, с которым столкнулась тут, в полиции. Раньше мне казалось, закон защищает нас и в тюрьме. Прибежит адвокат и начнёт отстаивать наши права. Увы, я лишь заикнулась об адвокате, следователь сказал:

– Зови, где он у тебя?

А у меня его нет! А надежда только на родителей. И на везение. Должно же оно, наконец, вспомнить обо мне и вернуться в мою жизнь улыбчивой стороной. Казалось, с того момента, как меня закрыли в этой тюремной норе, прошла вечность. Часов у меня не было. Я не могла знать, сколько времени тут сижу, окоченев от невесёлых дум.

Тишина и молчание вокруг меня. Оглушительное молчание. Такое, что сердце бьётся в ушах.

Совсем ни к месту мой мочевой пузырь смалодушничал и запросил срочных мер. Я принялась громко стучать в дверь. Кричать не могла: во рту всё пересохло. Мне открыли, я, держась за живот, сипло объяснила, что хочу в туалет, меня повели, сопровождая, как арестантку сзади.

Но обратно в камеру я не вернулась. За мной пришли папа Дима и Никита. Меня всю знобило, тело трясло так, словно заболела нервной трясучкой. Все слова застряли в горле. Я даже не проявила своей обычной порывистости: не обняла их и не прижалась к ним. Только дрожала и стучала зубами.

– Тебя держали в камере! – ахнул отец. – Ты же боишься замкнутого пространства!.. Ну, я так не оставлю, буду жаловаться в прокуратуру!

Следователь, допрашивающий меня, что-то виновато бормотал. Рядом стоял ещё какой-то полицейский, который, видно, главнее по званию и должности. И хорошо знает папу Диму, поскольку называл его Дмитрием. Он обещал разобраться и наказать виновных по полной. Извинился и передо мной. Я немного пришла в себя и спросила охрипшим от переживаний или простуды голосом:

– Почему на меня кричали и требовали силой сознаться в том, в чём не виновата? Почему мне не представили защитника?

Ответ был какой-то сумбурный и не очень понятный мне. А может, просто я в него не вникала, он для меня стал неважным в данный момент. Голова кружилась, и я очень хотела домой. Мне почудилось, если я не выйду из этого проклятого здания, то оно задавит меня своей мрачностью.