Текст книги "Высший пилотаж"
Автор книги: Татьяна Дубровина
Соавторы: Елена Ласкарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Пока азартный противник крушил ее позиции в центре, она потихоньку, шаг за шагом, ходила пешкой по флангу.
И – вот он, решительный удар: пешка стала королевой!
– Доставай-ка ферзя из кармашка! – торжествовала Мария. – И твой король пал! Мат!
Соприкоснулись шахматные фигуры – солнечная королева и загорелый дочерна король. И соприкоснулись руки игроков.
Увлекшись игрой, девушка забыла про бдительность, и это соединение рук застало ее врасплох.
Иоанн притянул ее к себе и стал жадно целовать:
– Победительница моя...
И тут же что-то в мире сломалось.
Шахматная доска превратилась в кафельный пол балкона. Фигуры посыпались на пол – нет, это были люди, которые падали с высоты восьмого этажа.
И обречена была на гибель самонадеянная пешка, возомнившая себя королевой.
В воздухе возникло неестественное напряжение, такое сильное, что лампочка под потолком лопнула и погасла. Послышался звон осколков.
Но рассвет уже заглядывал в окна.
И при этом утреннем, едва забрезжившем свете Иоанн увидел, как исказилось лицо его любимой. Сначала на нем появилось беспомощное, младенческое выражение, а потом... потом возникло явное сходство с нервной Натальей Петровной.
Неожиданно для себя самой, не вполне соображая, что творит, Мария размахнулась и изо всех сил ударила Соколова по лицу... Совсем как Наталья Петровна однажды дала пощечину ей.
– Что, все услуги оплачены? – зло выкрикнула она. – Купил? С потрохами? Убирайся отсюда... без выходного пособия! Мне ничего от тебя не нужно, понял? И сам ты – тоже!
Клюквенный кисель разливался перед глазами сплошной багровой пеленой.
Маша перестала видеть. Ей казалось, что ее больше нет. И ничего нет.
Из внешнего мира донеслось до нее лишь несколько коротких слов, произнесенных мужским голосом, который когда-то был ей знаком.
Смысла этих слов она уже не уловила. Поняла только, что они были оскорбительны...
Антон Белецкий в эту ночь не сомкнул глаз. Все шагал взад-вперед по комнате, то и дело поглядывая на окна Марии Колосовой. Свет в них то гас, то зажигался снова. Антон обкусал себе все ногти.
Под утро дверь Машиной дачи распахнулась, и, перепрыгнув через все ступени сразу, с крыльца соскочил летчик. Он пробежал через участок к своей машине, на ходу оборачиваясь и бросая в сторону дверей обидные, резкие слова.
Антон почувствовал себя отмщенным: в репликах Иоанна узнал повторение тех мерзостей, которые наговорил Соколову про Машу он сам.
Потирая от удовольствия липкие ладони, Белецкий наконец улегся под верблюжье одеяло и проскрипел сам себе вместо колыбельной:
– «Мери верит в чуде-са! Мери едет в не-беса!»
«Мерседес» взревел, что было совершенно нехарактерно для обычно бесшумного мотора, и умчался по направлению к станции.
Антон Белецкий уснул, и сны его были цветными и приятными.
Часть третья
...Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».
А. Ахматова
Глава 1
ЗАМКНУТЫЙ КРУГ
Иоанн... Иона... Какое все-таки идиотское имя... Вот уж родители выпендрились.
У Маши возникала единственная ассоциация – с чеховским Ионычем, таким жалким, никчемным... Ванечка вовсе на него не похож. Он весь – стремление, весь – полет, порыв...
Вот он стремительно привлекает Машу к себе, вскидывает на руки... Ноги отрываются от пола, дух захватывает, а в груди такое сладкое, незнакомое томление, восторженное ожидание, которое загоняет глубоко внутрь привычные страхи.
Расслабься, дурочка, прекрати думать о том, как ты выглядишь и прилично ли позволять мужчине целовать себя после всего лишь месячного знакомства... Прилично ли... Он может решить, что... Ой, что люди скажут... А рука поневоле одергивает задравшуюся юбку, натягивает ее на коленки...
Как сильно он прижимает ее... Наверное, сквозь тонкий сарафан он чувствует, как напряглась Машина грудь... И ей неловко, стыдно... Он поймет это как знак ее согласия на дальнейшее, а ведь Маша...
Только рука ее почему-то оставила в покое ситцевый подол сарафана и потянулась вверх, обвилась вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосы, а глаза закрываются сами собой, словно Маша теряет сознание. Свет меркнет, в голове все кружится, и то в жар бросает, то в холод...
Горячее дыхание касается ее щеки, и губы вдруг начинают припухать и чесаться, как после комариного укуса. И унять этот нестерпимый зуд можно только... только... чем? Да! Поцелуем! Разве она сама не знала этого? Разве не чувствовала? Не хотела? Зачем подавлять свои желания, стыдиться их как чего-то неприличного? Только мгновенная неловкость и коротенькая глупая мыслишка: «Он поймет, что я совершенно не умею целоваться...» Однако... он талантливый учитель... или же Маша способная ученица. С каждым мгновением она смелеет все больше и больше, и, когда его язык проталкивается сквозь ее сжатые зубы, Маша осторожно начинает посасывать его в ответ, будто невиданный, изысканный деликатес. У него неповторимый вкус – вкус любимого мужчины...
Ой, да разве Маша влюблена? Разве это чувство замирания, словно ее вышвырнули из самолета, забыв научить пользоваться парашютом, называется любовью? Как это непохоже на то, что описывал Тургенев... Для его героинь любовь – это поэзия, возвышенные мечты, туманное томление... А она... грязная, пошлая. Ей хочется, чтобы рука Ивана-Иоанна коснулась ее коленки, обожгла прикосновением и скользнула выше, к запретному, всегда потаенному, спрятанному от чужих нескромных глаз.
Ах, как это, оказывается, приятно... Словно горячая волна разливается по всему телу. И оно напрягается, как струна... Звонкая, легкая струна изящной певучей скрипки... Кажется, сейчас она зазвучит под его пальцами... Маша всегда стеснялась своего тела, а теперь ей вдруг захотелось обнажить его, чтобы Ванечка мог полюбоваться ее совершенными формами, тонким изгибом бедер, тугой маленькой грудью... Как глупо прятаться под платьем!
Она сама помогает ему срывать с нее сарафанчик, ставший вдруг тяжелыми веригами. И подается навстречу его губам, жадно ищущим крохотный розовый сосок... Голова кружится, но краем глаза Маша успевает заметить, что Иона несет ее к дивану. Сейчас ее спина коснется потертого шелка обивки, и его грудь прильнет к ее груди, и Маша ощутит приятную тяжесть стройного мужского тела... а дальше... дальше...
Она тряхнула головой и поймала себя на том, что скользит ладонью по своему замершему в ожидании телу. Оборки сарафана смяты, лямка соскочила с плеча, а в медном тазу у крылечка веранды пузырится, выкипая, смородиновое варенье. Вот идиотка! Размечталась! Еще чуть-чуть, и пена могла бы залить примус.
Маша судорожно оглянулась по сторонам – не видел ли кто-нибудь, как она тут оглаживала себя, как какая-нибудь шлюшка. Кровь прилила к щекам, слезы отчаяния мутной пеленой застили глаза. Она схватила шумовку и быстро, злясь на себя, принялась вычерпывать пахучую пену в миску.
Что за глупые фантазии! Какая чушь лезет ей в голову! Господи, если бы сейчас кто-нибудь смотрел на нее и сумел ненароком прочесть по ее лицу все эти грешные, грязные мысли! Да Маша просто умерла бы от стыда на месте! Слава Богу, что никто не проходил мимо...
Но помимо этих сумбурных мыслей зудила изнутри еще одна, самая неприятная. Но самая важная, поскольку она являлась открытием и откровением. Ей на самом деле хочется испытать то, что ощущают все нормальные женщины, и единственный, с кем она может это сделать – Иоанн... Иона... Ванечка... Дура проклятая! Что же она наделала?! Ведь это было возможно! Ведь Иона хотел этого, и она сама тоже...
Маша не заметила, что миска уже переполнилась горячей пеной, и та капает с шумовки прямо ей на руку. А когда боль от ожога дошла до сознания, пальцы сами собой разжались, и миска опрокинулась, покатилась по траве, обрызгивая босые ноги мелкими, красными, как кровь, каплями. Маша взвизгнула и бросилась в дом. Рыдания прорвались наружу, судорожные, как у маленького обиженного ребенка. Маша лихорадочно шарила по столу, ничего не видя сквозь слезы. Где-то была баночка с облепиховым маслом... Где же?
Она слизнула с руки сладкую пенку и помазала покрасневшую кожу золотистым пахучим маслом. И тут, как назло, баночка выскользнула из рук и разбилась. И это было уже последней каплей. Маша уткнулась лицом в ладони и заскулила, покачиваясь из стороны в сторону.
«Почему я такая невезучая? За что? Что я делаю не так? – в отчаянии спрашивала она себя. И тут же отвечала: – Так тебе и надо, идиотка! Дура пришибленная! Недоумок! Синий чулок! Другие выходят замуж, детей рожают, а ты сиди одна, недотрога! Еще и в железо закуйся, закажи себе пояс, закрой на замок, а ключ выбрось!.. Мамочка, зачем ты меня воспитала такой недоразвитой? Вот опять все повторяется... Почему со мной всегда так?»
Первый раз такой жгучий стыд и отчаяние Маша испытала, когда ей было шестнадцать. Тогда она была симпатичной выпускницей с пухлыми щечками и такой же длинной косой. Только в косу была вплетена синяя ленточка, а на плечах топорщились оборки черного форменного передника.
Алик учился в параллельном, десятом «Б», и очень ей нравился. Да все девчонки по нему с ума сходили, поскольку к широким плечам и симпатичному открытому лицу у Алика вдобавок было еще одно неоспоримое достоинство: он был победителем всех городских математических олимпиад и гордостью школы.
Всю весну он провожал Машу домой, носил ее портфель, и они беседовали, опьяненные запахом цветущей черемухи, обо всем и ни о чем. Он читал Маше стихи, которых еще не было в школьной программе, завораживая чудным ритмом. Было в них что-то запретное, о чем она могла только догадываться... «Свеча горела на столе... И падали два башмачка со стуком на пол...»
А дальше – ширма, скрывающая от посторонних глаз то, о чем поэт не посмел сказать в стихах...
С математикой у Маши было слабовато – типичный гуманитарий, и Алик пытался объяснить ей непонятные темы, а может, это был только предлог, чтобы оставаться с ней наедине в полумраке пустой квартиры до тех пор, пока не вернется с работы мама. Маша помнит, как они сидели рядом, близко-близко, склонившись над учебником, и Алик вдруг быстро обхватил одной рукой ее плечи, запрокинул голову и впился в губы стремительным, отчаянным поцелуем. А левую грудь словно ошпарило прикосновение дрожащей мальчишеской руки.
Маша инстинктивно крепко сжала губы и изо всех сил рванулась назад. Она еще сама до конца не сообразила, что делает, а ладонь уже взлетела в воздух и со всего размаха запечатлела на щеке мальчишки звонкую оплеуху.
Он отшатнулся, вздрогнул...
Маша до сих пор видит его глаза: обиженные и непонимающие. Но тогда ей не было дела до того, что чувствует Алик, она знала только, что он ее оскорбил, смертельно и непоправимо. Губы горели, как от ожога, а мимолетное прикосновение к груди, казалось, навеки отпечаталось на Машином теле.
– Уходи! – закричала она. – И никогда не подходи ко мне! Никогда!
Алик вскочил, но Маша первой метнулась к двери и выбежала из комнаты. Она не слышала, как он уходил, потому что заперлась в ванной, скинула одежду и встала под сильную струю душа, с ожесточением оттирая тело жесткой мочалкой.
Сама себе она казалась оскверненной, как прокаженная. И жуткая, будто покрытая струпьями язва расползалась по левой груди, там, где сквозь толстый свитер к ней притронулись чужие пальцы. Маша нагнула голову и внимательно осмотрела себя. Как странно... Ничего не заметно, только красный след от мочалки... Эта зараза-проказа сидит глубоко внутри, надо выскрести ее, пока она не стала заметна всем... И она с новой яростью, до боли намыливала и терла свое тело, лицо, губы...
С тех пор, читая любимого Пастернака, Маша всегда с суеверной поспешностью пролистывала то самое стихотворение, боясь заглянуть мысленно туда, о чем не дописано, не досказано, а только подразумевается. Она боялась, что после этого ей вновь будет необходимо отдраивать себя, как психопатке-маньячке, а образ дивного поэта подернется, словно зеркало трещинками, сероватым налетом пошлой грязи.
Встречаясь с Аликом на переменах, Маша боялась поднять глаза, моментально заливаясь краской. Он тоже не подходил больше к ней, не звонил и даже не догадывался, как хочется Маше выбросить из головы тот злополучный вечер, забыть навсегда, чтобы снова было все, как прежде, – красивые разговоры, прогулки «на пионерском расстоянии», осыпающийся цвет яблонь на плечах и дурманящий сладкий запах черемухи...
Но у Машиной памяти было одно зловредное свойство: никогда и ничего не могла она позабыть. Да еще постоянно накручивала себя, думая, что Алик относится к ней как к «доступной», иначе не посмел бы... А все красивые слова – всего лишь обманчивая прелюдия, чтобы усыпить ее бдительность... И ничто на свете не могло бы разуверить ее в том, что он с самого начала хотел от нее только «этого» и воплощал свой план с возмутительной хитростью и коварством.
Ей казалось, что все ребята смотрят на нее как-то по-особенному, что девчонки шушукаются за спиной. И невдомек было, что для мальчишки это нелепое происшествие было таким же шоком, как и для нее.
...Маша отлично усвоила преподанный урок и стала относиться с настороженностью ко всем представителям мужского пола. И едва лишь начинало в ней теплиться к кому-то из них робкое нежное чувство, как она тут же безжалостно пресекала его в зародыше, убеждая себя, что лучше прекратить все, не успев начать, чем потом отдирать по живому со стыдом и мучениями. И вот, кажется, не убереглась. Не заметила, как мужчина со странным именем Иоанн завладел всеми ее мыслями и чувствами. Все повторяется... Жизнь идет по кругу, как поезд по кольцевой линии метро. И все как в первый раз – нежное доверие, тепло, а потом внезапный страх и увесистая пощечина. До сих пор звучат в ушах обидные слова, которые в сердцах выпалил на прощание Иона...
«Ну и пусть! – с отчаянием думала Маша. – Не буду же я его разубеждать! Со своей стороны он совершенно прав. Он же не может даже предположить, что, дожив почти до двадцати семи, я ни разу еще никому не позволила даже того, что сумел заполучить он. Какой же дрянью я ему кажусь! Словно цену себе набиваю, как дешевая проститутка... Вот так я согласна... А это уже стоит дороже... Опомнилась в последний момент! Конечно, он разозлился. Чем же он хуже других? Ведь он думает, что другие наверняка были... Уж если хотела отказать, то надо было делать это раньше. Или же тактично намекнуть, что я не склонна... А, да что теперь! Все кончено. Он больше не вернется. И я его никогда не увижу...»
Маша вытерла слезы и решительно поднялась. Подтерла лужу на полу, собрала осколки банки. Потом сняла с примуса таз с вареньем и принялась зачем-то размеренно помешивать в нем деревянной ложкой.
Круг за кругом, за кругом круг...
Где уж Иоанну понять ее состояние, если Маша сама себя не понимает! Стоит закрыть глаза, как кажется, что он рядом, и она всей кожей чувствует этот волнующий взгляд, дыхание становится прерывистым, а воображение тут же начинает рисовать рискованные заманчивые картины...
Надо признаться себе, что она тоже хотела этого и ждала... Она же не виновата, что сработал вбитый с юности в подсознание условный рефлекс... Или виновата?
Если бы он вернулся, подошел молча, ни слова не говоря – слова сейчас не нужны, – и просто обнял ее, прижал к себе, а потом подхватил на руки...
Она бы больше не противилась неизбежному, а зажмурила глаза и дала произойти тому, что даже в самых смелых мечтах боялась себе представить. И пусть растреплется, рассыплется по подушке туго заплетенная коса девочки-скромницы... Скромницы нынче не в моде, мужчины привыкли, что девушки легко идут на сближение, и значит, нечего Маше быть белой вороной...
Но Иоанн не вернется. Она оскорбила его, и он тоже хотел ее оскорбить в ответ. Маша понимала, что он не из тех, кто умеет с легкостью прощать, как, впрочем, и она...
В груди опять защемила, засаднила подернутая кровавой корочкой ранка. Не верьте, что слова могут ранить только в переносном смысле. Нет, Маша на самом деле до сих пор чувствует эту боль! «Цену себе набиваешь... Чем я хуже?.. Подороже выторговать...»
Круг за кругом... От ложки в тягучей сладкой массе остаются длинные спиральные следы. За кругом круг...
Кто сказал, что любовь – это сладкая мука? Это просто мука мученическая... Семь кругов ада.
Глава 2
ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК
– Иона! Возьми трубку!
– Нет меня! – рявкнул Иоанн.
– Пятый раз звонят!
– Так пошли их!
– Извините, Иоанн Алексеевич будет позже, – заворковала в трубку секретарша. – Что значит – видели его машину? У него их пять...
В нагрудном кармане тут же запиликал сотовый телефон, но Иоанн только отмахнулся от него, как от зудения надоедливого комара.
– Лена! – крикнул он секретарше. – Если еще будут доставать, скажи, что клуб закрыт, потому что все самолеты сломались. Если так приспичило, то пусть пишут расписку, что сели в кабину по доброй воле и платят вперед полную стоимость самолета на случай падения.
Леночка фыркнула.
– Вы так всех клиентов разгоните.
– Ну и хрен с ними! Они какую машину засекли?
– Джип.
– Тогда я на «мерседесе».
– А вы куда?
– В Кубинку.
Иоанн с удовольствием сел за руль серебристого, как самолет, автомобиля. Сцепление... газ... и машина рванулась с места, как застоявшаяся лошадка. Еще секунда – и нос начнет плавно задираться кверху, а колеса шасси оторвутся от земли... Но нет. Как ни хорош «мерседес», а «рожденный ползать летать не может».
Иона гнал на пределе, так что спидометр зашкаливало, но совсем не чувствовал скорости. Когда нервы были на пределе, он посылал все к черту и ехал к друзьям из спецподразделения, которые жили и тренировались на Кубинской базе.
Хотя Иона сам собрал прекрасную коллекцию спортивных самолетов, все же в такие моменты никакая «бочка» или «петля Нестерова» не могли снять стресс так, как прыжок под нераскрытым куполом с головокружительной высоты. Он всегда оттягивал до последнего, не дергал кольцо парашюта, словно сомневался, а стоит ли делать это вообще. Ему нравилось рисковать, играть жизнью. Наверное, в нем была непоколебимая уверенность в том, что фортуна никогда не бросит своего любимчика на произвол судьбы и всегда в последний момент придет спасение. А может, Иона хотел доказать фортуне, что его жизнь в его собственных руках и лишь он ее полновластный хозяин...
В небе – да. Но на земле... На земле, покрытой многоцветьем люпинов, среди ровных аккуратных грядок, под резным козырьком веранды с цветными стеклами была совсем другая хозяйка. И там Иона был бессилен. Он привык добиваться того, чего хотел, сметая с бешеным напором все препятствия. Почему же тогда он отступил? Оплеуха остановила или испуганный и отчаянный взгляд Маши? Как у зверька, попавшего в капкан...
Вечер был теплым, но он чувствовал, как подрагивали Машины плечи, когда она ненароком соприкасалась с его рукой. Как она замерла и напряглась, когда Иона мягко обнял ее и привлек к себе... Русая головка, словно в полусне, склонилась к его груди, глаза полузакрыты, а тонкие ниточки губ сами тянутся навстречу его губам.
Разве он неопытный мальчишка? Разве десятки женщин вот так же не льнули к нему, трепеща от ожидания? Он ведь прекрасно знает эти симптомы, умеет читать в прищуренных лукавых глазах молчаливое «Да». И еще ни разу он не встречал отказа... Да и разве он сделал что-то постыдное? Разве был груб, нетерпелив?
Иона с раздражением скрипнул зубами и вытряхнул одной рукой сигарету из спрятанной в бардачке пачки.
Сейчас бы развернуть свой серебристый «мерс», свернуть на петляющую сквозь лесок проселочную дорогу... Полчаса бешеной езды – и он стремительно взлетит по ступеням резной веранды... Стоп, дружок. У тебя разве не осталось ни капли мужской гордости? Тебе же ясно дали понять, что твои ухаживания ни к чему, не раскатывай губищи, этот цветок предназначен другому. Дьявол! Узнать бы, кто этот счастливчик! Ради кого Маша с усилием выдернула себя из сладкой чувственной прелюдии, словно опомнилась? Кому она хранит верность? Ну и что он будет делать, если узнает? Растерзает удачливого соперника? Сотрет в порошок? Он вдруг представил себе Машино лицо, когда она узнает страшную весть. Закричит? Рассыплет по плечам свои пшеничные волосы? Почернеет от горя? И навеки проклянет того негодяя, который посмел лишить ее любимого... И этим негодяем будет он. Иоанн криво усмехнулся и жадно вдохнул сигаретный дым. Он совсем не чувствовал его вкуса. Если он сейчас повернет в сторону Машиной дачи, то на какой прием он нарвется? После всего, что он ей успел в сердцах наговорить, она холодно вышвырнет его прочь, как нашкодившего щенка...
А разве кто-нибудь, оказавшись на его месте, сдержался бы? Иона уже давно позабыл, когда в последний раз так трепетно ухаживал за женщиной. И, черт побери, он же ловил ответные полунамеки, быстрые взгляды из-под опущенных ресниц... Почему же?.. Он и предположить не мог, что за этой показной скромностью кроется такое лукавое коварство!
Не стоит ему туда ехать. Ни к чему это. Надо выбросить из головы и дурацкий эпизод, и эту странную женщину с пшеничной косой. Кто она ему? Просто знакомая, с которой его случайно свела судьба. Свела и развела. Мало ли таких коротких встреч было в его жизни? Пройдет год, и Иона с усмешкой будет вспоминать свое смутное томление в предчувствии близости, и последовавший за этим облом станет забавным анекдотом, который он расскажет в компании друзей с убийственной самоиронией. И приукрасит финал, добавит, что обидчица пожалела о своей глупости и сама пришла с предложением, на шею вешалась, умоляла... Но он был горд и непреклонен. Понимаете, прошла та минута, исчезло желание, и он смотрел на нее совсем другими глазами... И недоумевал, что он находил прежде в этой серенькой глупой курице... Нафантазировал себе, будто она прекрасная принцесса... Да ладно, ребята, вы же сами знаете, чего только не наворочает воображение, когда рядом заманчиво сверкают загаром голые коленки...
Иона резко вывернул руль и выехал на кольцевую бетонку. Домчит до Кубинки, наденет парашют, и эти дурацкие мысли сами собой вылетят из головы, их просто выбьет лихорадочный свист ветра в ушах, когда он камнем понесется навстречу земле... В сборнике поэзии, который он как-то мельком пролистал в Машиной библиотеке, были стихи, с которыми Иона в принципе не мог согласиться. Он тогда еще подумал: ну и дурак мужик! Слабак! Сначала, как и он, готов был укокошить соперника по всем правилам чести, а потом... слюни пустил.
А знаешь, мы не поднимем
Стволов роковых Лепажа
На дальней глухой полянке
Под Мамонтовкой в лесу.
Я лучше приду к вам в гости,
И если позволишь, даже
Игрушку из Мосторгина
Дешевую принесу...
Проклятье! Почему мысли все время возвращаются к тому, что сейчас делает Маша? Может, принимает желанного гостя? Тает в чужих объятиях, бесстыдно и с удовольствием занимаясь с ним тем, в чем отказала Ионе?
А ему теперь отведено место приятного знакомого, друга семьи. И в ответ на законный вопрос своего бой-френда, что за тип здесь крутился в его отсутствие, Маша мило пожмет плечиками и скорчит гримаску: «В чем ты меня упрекаешь? Ну, я залечила ему раны, дала пару книжек, в театр сходила... Все было в рамках приличий». Черт бы побрал эти рамки!
...В помещениях базы было пусто. Дежурный сказал Ионе, что все подразделение на аэродроме: собираются устроить показательную тренировку. Очень кстати! До аэродрома всего минут десять езды.
Иона успел как раз вовремя, ребята в полной амуниции грузились в самолет. Он бросил «мерседес» у кромки поля, бегом пересек его, схватил лежавший в стороне на асфальте уложенный парашют и, на ходу затягивая лямки, пристроился последним в длинную цепочку. Его соседом по скамье оказался Сашка, отчаянный старлей, прошедший огонь и воду. Сашка не распространялся о своей предыдущей жизни, но Иона видел в парилке шрамы от пулевых ранений, густо усеявшие мускулистый торс старлея.
– Похоже на автомат, – предположил он тогда, но Сашка только скупо бросил в ответ:
– Точно.
Теперь Сашка перегнулся к нему и, перекрикивая рев двигателей, спросил:
– А где шлем-маска? Какая высота, знаешь? Ребята, есть лишний шлем?
Кто-то передал по ряду потертый десантный шлемофон с резиновой кислородной маской, и Иоанн быстро натянул его на голову.
– Где прыгать будем?
– Пятый квадрат, – нехотя буркнул старлей. – Чтоб по полной программе.
Иона обрадовался. Как раз то, что надо! Чем больше трудностей, тем приятнее их преодолевать.
За что он любил ребят, так это за веселый азарт, риск и авантюризм, и еще за надежность и отвагу. Родственные души. Иоанн не раз пытался переманить кого-нибудь из них к себе в клуб. Прельщал высокими заработками и совершенно несложной для профессионалов работой. Но никто не согласился. Не могли променять свои суровые, выматывающие будни на денежный комфорт. Не хватало им той дозы адреналинчика, который впрыскивает в кровь отчаянная схватка один на один со смертью.
За это Иона их не винил. Пожалуй, если кто-нибудь из них согласился бы перейти в его клуб, он бы с сожалением признал, что перестал уважать перебежчика.
Пятый квадрат славился сложным рельефом. Несколько болот окружал высокий частокол соснового леса, а неподалеку протекала крохотная речка-вонючка, обманчиво узенькая, неглубокая на первый взгляд – воробей перейдет. Однако славилась она неожиданной глубиной и ледяной даже в засушливо жаркое лето водицей. В общем, настоящее «гиблое» место. Зазеваешься, не справишься с управлением, занесет тебя в трясину, или на верхушке сосны повиснешь, или пронижет все тело судорогой непредсказуемая коварная речушка, и потонешь бесславно под тяжестью намокшего парашюта в двух метрах от берега, курам на смех.
Капитан посмотрел на часы, и в ту же секунду раздался пронзительный звук зуммера. На табло зажглась надпись, и все подразделение разом вскочило на ноги, не дожидаясь команды. С грохотом опустился задний шлюзовый люк, и взору открылось белесое, словно обесцвеченное перекисью небо.
– Первый, пошел! – отрывисто бросил капитан.
– Второй, пошел!
Ребята, плотно упершись лбами в спину стоящего впереди, один за другим стремительно покидали кабину.
Иоанн был последним в шеренге. На секунду мелькнула мысль, странное сравнение с клипом некогда модной рок-группы, в котором фигурки людей безропотно падали друг за другом прямо в открытое жерло гигантской мясорубки, перемалывающей все живое.
Сашка вдруг затормозил перед люком, поправляя шлемофон, и пропустил вперед Иону.
Глаза резанула ослепительная белизна... Иона положил руку на кольцо, пружинисто оттолкнулся, чтобы не зацепиться лямкой за корпус самолета, и камнем свалился вниз. Краем глаза он заметил, что через секунду за ним вслед полетел к земле Сашка, а потом и капитан.
«Капитан покидает корабль последним», – подумал Иоанн и улыбнулся. Он расправил руки и ноги, перевернулся вниз животом, чувствуя, как бьется в напряженные мышцы тугая струя встречного воздушного потока. Казалось, что он висит в одной точке, парит, будто птица, купается в этом бескрайнем небе, словно рыба в океане.
– Ого-го! – в полный голос заорал Иона, срывая кислородную маску.
Ровная серая пелена уже маячила внизу. Земля! А следовательно, на этой высоте уже можно спокойно дышать. Он пару раз перекувырнулся через голову, как озорной мальчишка, и снова повис, с интересом глядя вниз.
Земля приближалась стремительно. Как будто кто-то расстелил под Ионой географическую карту, предлагая изучить сложный рельеф квадрата номер пять. И эта карта надвигалась на него снизу, как в кошмарном сне, быстро увеличиваясь в объеме. Вопреки всем законам физики, не Иоанн летел к земле, а она падала на него. Внутри включился профессиональный таймер, отсчитывающий секунды, но Иона лишь азартно закусил губу, пристально вглядываясь в острые сосновые верхушки. У кромки леса, рядом с речушкой, была приличных размеров поляна, на которой уже белели, как гигантские колокольчики, опавшие купола парашютов тех, кто успел благополучно приземлиться.
Несколько несложных маневров, и он тоже прицелился прямиком в центр поляны. Пора раскрывать парашют. Но какой-то чертик внутри уговаривает повременить.
«Еще чуть-чуть... Пять секунд... Досчитаю до пяти – и дерну кольцо». Иона сжал пальцы, ощущая радостный восторг оттого, что играет этими секундами вопреки правилам безопасности, всецело полагаясь лишь на свою слепую фортуну.
«Пять!» Рывок... Глухой хлопок над головой... Лямки впились в плечи, высоко поддернув тело... и тут же ослабли. Иоанн быстро вскинул голову и увидел, как угасает, не раскрывшись, белый купол парашюта. Страха, как ни странно, не было – только азартная горячность.
«Ах, ты так? Отлично! Поборемся! Кто кого?!» Он дернул запаску и тут же подумал, что сейчас стропы перепутаются и запасной купол просто погасится основным. И та секунда, пока тот медленно, будто нехотя, наполнялся воздухом, показалась длиною в целую вечность.
«Ну что, зараза? – выдавил он сквозь сцепленные зубы. – Неужели ты меня? Ну и хрен с ним! Не жалко! Я свое пожил, взял, сколько смог, зато по полной программе... Пусть коротко, но на полную катушку!»
На какое-то мгновение подрагивающие от гуляющего в высоте ветерка верхушки сосен вдруг превратились в разноцветные свечки люпинов. Неужели земля уже так близко? Сейчас он рухнет прямо на этот цветущий луг...
Это уже было... Такая же тишина стояла, когда заглох мотор его допотопного самолетика... И, с трудом разлепив веки, он увидел незнакомку с пшеничной косой...
Нет, не все успел взять от жизни Иоанн Соколов! Одним резким движением он рванул из петли нож и с усилием рассек стропы основного купола. И как раз вовремя. Запаска словно вздохнула полной грудью, с облегчением... и расцвела небольшим тугим лотосом... Символом жизни у народов Востока.
Через несколько коротких мгновений Иоанн коснулся земли. Глухой удар больно отозвался в позвоночнике, даже группировка не помогла: слишком малой была критическая высота.
И все же приземление можно было назвать удачным. Он опустился посреди поляны, живой и невредимый. Вот только мысль, которую он стремился выбить из головы, прочно засела в ней – мысль о русой косе и задумчивых карих глазах...
Черт побери, получается, что она вновь спасла его...
Старлей Сашка плюхнулся на краю поляны. Заметив, что парашют Ионы не раскрылся, он тоже затянул прыжок, стараясь подрулить к нему поближе и попытаться опуститься на одном куполе. Вскочив на ноги, он бросился к Ионе, матеря его таким виртуозным набором ненормативной лексики, что Иоанн только присвистнул восхищенно:
