Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 16

Анна впервые видит дом Архарова при ярком свете дня – ну, и это самый обыкновенный дом, немного облезлый, такой же казенный снаружи, как и внутри.

Впрочем, у нее-то нет не только дома, а и своей комнаты, лишь закуток, где даже поставить задвижку на дверь руки ещё не дошли. Так чего же высокомерничать?

В этот раз филер Вася даже не выходит из пар-экипажа, лишь следит за тем, как она перешагивает узкий тротуар и стучит молотком в дверь. Многие ли приговоренные добровольно шагают на эшафот?

Дверь открывает всё та же Надежда, улыбается едва приветливо и ведет Анну в столовую – видимо, для разнообразия. В кабинете и гостиной ее уже отчитывали.

На столе – только чашка черного, как ночь, кофе. Одна.

Впрочем, Анну так потряхивает от волнения, что она и глотка воды не смогла бы сделать – зубы всенепременно стучали бы о стекло.

За время пути ей так и не удалось прийти к согласию с самой собой – признаваться? юлить? отрицать? обвинять? нападать? объясняться? – поэтому оставалось только выжидать и надеяться уцелеть.

Не доверяя своему голосу, она молча опускается на стул против Архарова, не спуская с него настороженного взгляда. Не сказать, что выражение его лица отличается хоть какой-то выразительностью, это Сашеньку Баскова можно было читать, как открытую книгу… Жаль, что книга оказалась насквозь фальшивой.

Он уже в форме: черное сукно, серебряные неброские галуны. По обыкновению гладко выбрит, но всё равно не свеж: под глазами темно, меж бровей складка. Горбатый нос будто еще немного вырос, а губы стали тоньше. Улыбался бы почаще – глядишь, и не выглядел бы в свои тридцать три на все сорок.

– Анна Владимировна, – как и в прошлый раз, после ее неудачной вылазки в библиотеку, Архаров на нее не смотрит. Разглядывает голые ветки деревьев за окном. – Объясните мне, куда подевалось дело курортного альфонса, с которым вы работали?

Сердце не разгоняется, а наоборот, затаивается, бьется еле-еле, прикидывается невидимкой. Руки так сильно дрожат, что Анна прячет их под стол, на колени, стискивает в замок.

– Снова ваша проверенная тактика – молчание? Анна Владимировна, вам не кажется, что это уже было меж нами? И надоело мне еще с прошлого раза. Так уж нужно доводить всё до крайностей?

Архаров будто совещание ведет, но если смотреть на него долго, не отрываясь, то можно заметить разницу. В своем кабинете он поживее будет, не так натянут и сух. А тут как струна – проведешь смычком, завибрирует.

– Кому вы передали дело? – он мастерски усиливает вопрос металлом в голосе, и до Анны не сразу доходит смысл. А потом она медленно осознает, в чем ее обвиняют, и не желает брать на себя лишнюю тяжесть.

– Передала дело? – спрашивает неверяще. – Да за кого вы меня принимаете!

– Так сразу и не ответишь, – теперь Архаров смотрит ей прямо в глаза. Чем ему ветки не угодили, гипнотизировал бы их и дальше. – Не разочаровывайте меня еще сильнее, Анна Владимировна. Просто верните папку на место. Я могу понять ваше любопытство…

– Я сожгла ее в мусорном баке, – выпаливает она, и злится, злится так сильно, что перестает бояться чего бы то ни было. Да как он смеет очаровываться или разочаровываться! Судить ее – не его забота!

В серых глазах Архарова наливается темная, штормовая тяжесть.

– Есть ли хоть одна подлость, на которую вы не способны ради этого человека? – и что-то оглушительно лопается в ее груди, разливается холодом по всему телу. Анну словно вышвыривает из этой комнаты на лютый мороз, и колкие острые льдинки впиваются в кожу.

– Не вам читать мне мораль, – она не кричит, нет, бережет силы, но в тихом шепоте – вся непролитая ненависть. – Знаете, отчего вы сейчас в таком бешенстве? Оттого, что потеряли кнут, которым угрожали мне, чтобы подчинить своей воле. Значит, Иван Раевский в Петропавловской крепости? Ему нужны лекарства? А ты, Аня, будь послушной и не рыпайся…

– Да уж лучше бы рыпались, – перебивает он, и кофе выплескивается на столешницу, когда он резко взмахивает рукой. – Хотя что толку говорить о таком… Вы же понимаете, что я вас больше ни к делам, ни к уликам подпустить не могу? Кто знает, на что вы пойдете в следующий раз?

Она медленно замерзает. В комнате натоплено, но это не помогает.

– Я понимаю, – соглашается Анна, переводя дух. Увольнение с ненавистной службы – не самое страшное, что могло случиться. Вероятно, она выживет после этого.

– Прощайте, Анна Владимировна, – в его равнодушии больше нет злости.

Она не трогается с места, наблюдает, как кофе впитывается в черный рукав, а Архаров не замечает, не отодвигает руку.

Тишина окутывает их так плотно, что становится слышно, как на улице громыхают экипажи.

Неспешно двигается стрелка на круглых часах между окон. Минута, еще минута, третья. Секундная торопится, бежит.

Анне бежать больше некуда.

– Объясните мне, – просит она почти с вызовом, – как вышло, что Раевский и Ольга получили пожизненные – только она сошла с ума, а он оказался на воле.

Протекла еще одна долгая минута, и подумалось: без толку. Она уйдет, не получив больше ничего. Но Архаров всё же отвечает:

– Ваш Раевский так словоохотливо пел на допросах, что ему впору грамоту было выписывать. Назвал каждого: информаторов, подкупленных чинов и охранников, наемных громил и фармазонщиков, сбытчиков и скупщиков… Знай себе бумагу изводи да в кутузку засовывай. Обеспечил нас работой на полгода вперед. Оттого и отбывал, считайте, на барском положении. А деру он дал уже через два года после суда. Потом несколько лет не высовывался, зализывал раны. Да только всё одно – не в его натуре сидеть тихо. Это ведь игрок, без азарта ему жизнь не мила. А уж женщины для него и вовсе как семечки, щелкать их и легко, и приятно.

Что ж, она сама спросила. Принимай теперь, Анечка, да не жалуйся. Вот она, твоя великая любовь.

Тело цепенеет, и голос Архарова теряется в далеких далях, а потом долетает, но совсем слабо:

– …Как появились железные дороги – так гастролеров прибавилось. Жулики и душегубы орудуют в разных городах, а их преступления расследуют разные отделения полиции…

О чем он вообще толкует? Анне никак не удается собраться, слова рассыпаются, смысл ускользает.

– Среди прочего наш отдел пытается создать общий реестр всех розыскных регистров… Это Семёна Акимовича вотчина, у него там тоже интересно, жаль, что вы не успели ознакомиться как следует. А пакости курортного афериста мелкие, к тому же потерпевшие дамочки часто стесняются огласки, неохотно обращаются в полицию, поэтому все расследования шли ни шатко ни валко. Вот только в этом году и удалось объединить все частности в одно производство. Признаться, я изрядно позабавился, когда понял, во что наш пламенный борец превратился… Так что напрасно вы жгли бумагу, – заключает Архаров неожиданно, – есть же копии.

– Кажется, я не пыталась защитить Ивана, – меланхолично произносит она, совершенно не оправдываясь, а лишь пытаясь понять, что же с ней случилось тем утром, – кажется, я впервые защищала себя. Просто вдруг так невыносимо стало… все эти женщины, цацки, деньги… Зачем?

И осекается, понимая, что делится совсем уже личным. Расстраивается даже сильнее, чем из-за увольнения: до чего въедлива привычка откровенничать с этим человеком! Столько лет прошло, столько лжи между ними налипло, столько злости, а на мгновение уют «Серебряной старины» как будто вернулся. И так невпопад!

– Я пойду, – Анна торопливо встает, делает шаг назад, останавливается. Кусает губы, ругая себя за слабость, плевать ей на то, что Архаров думает, какая разница. И всё же не удерживается от прощального: – Вы сказали, что человек, вернувшийся с каторги, чаще всего совершает преступление в первые три месяца… Но с папкой – это совершенно не то. Я всё еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чищу сюртуки извозчикам и не подхожу к кредитным автоматам.

Он смотрит на нее долго, задумчиво, и она позволяет это. Просто стоит, не уклоняясь от взгляда. Спрашивает снова, раз уж Архаров взялся отвечать на расспросы:

– Вы специально мне эту папку подсунули?

– Я знал, что она есть в стопке, но не знал, кто из механиков сядет работать с определителем, – он пожимает плечами и вдруг добавляет, не иначе как в ответном приступе откровенности: – Впрочем, я всё равно был намерен ее показать вам. Чуть позже, пожалуй, но и так хорошо вышло.

Ей хочется возразить – да чего хорошего, она же сошла с ума прошлой ночью. Но Анна спрашивает про другое:

– Зачем?

– Потому что тяжело держать хлыст занесенным. Противно.

Какие тонкости… Она кивает, не особо впечатленная. Возвращается к тому, с чего начали:

– Прощайте, Александр Дмитриевич.

Архаров тоже встает, лишь сейчас понимает, что его сюртук промок, встряхивает рукой, тягучие капли падают вниз.

– Черт, – ругается он, и кажется, что ничего, кроме пятен его больше не волнует. – Придется переодеваться. Анна Владимировна, передайте дежурному Сёме, что я опоздаю сегодня, мне еще к Зарубину на ковер… Будет чихвостить меня за провал с ткацкой фабрикой. А совещаться начнем после обеда, ближе к двум.

Щелк. Щелк. Ригели осторожно входят в пазы.

– Да, хорошо, – кивает Анна как можно официальнее. Так, кажется, следует вести себя с начальством.

Архаров раздраженно разглядывает подтеки на рубашке под сюртуком.

– Вы действительно не собираетесь обратиться к отцу? – спрашивает буднично. – Зимой общежитие плохо протапливается, многие болеют.

– Действительно не собираюсь, – вот это уже совсем лишнее, и Анна куда решительнее направляется к двери. Словно покидает поле боя, куда всё еще долетают пушечные залпы. Стоит замешкаться – и случайное ядро снесет ей голову.

– Тогда свяжитесь хотя бы с матерью…

Бам!

И ее разносит в мелкие клочья.

Анна застывает, приоткрыв дверь. Не оглядывается.

Саша Басков знал всё про ее семью, она сама рассказала. Так что за дичь сейчас несет Александр Дмитриевич Архаров?

– После того как вас отправили по этапу, Елена Львовна вернулась в Петербург. Писала прошения, чтобы смягчить вашу участь, обивала пороги, просила о свидании, – в спину всё еще стреляют, и Анна истекает кровью.

– Неужели вы думаете, что я вам когда-нибудь снова поверю? – губы такие сухие, что кажется, трескаются.

И она тихо закрывает за собой дверь, хотя хочется от души ею хлопнуть.

***

До конторы Анна несется на всех парах, едва не сбивая прохожих. Сама себе напоминает разошедшийся самовар, чью крышку вот-вот сорвет. В боку начинает нещадно колоть, а дыхание сбивается, но замедлиться никак не получается.

Какой же он мерзавец, мерзавец! Даже давно исчезнувшую мать приплел! И как только вспомнил, о чем ему рассказывали больше восьми лет назад…

Она останавливается лишь перед дежурным Сёмой. Тяжело дышит, сбивает с головы жаркий платок, распахивает пальто.

– Начальства еще нет, – утешает ее жандарм.

– А Голубев?

– А вот Голубев затемно приходит.

Ах да. Из-за сына Васьки тому невмоготу в пустом доме. Ну что же, она как-нибудь справится с ворчанием старшего механика.

– Александр Дмитриевич просил передать, что поехал получать нагоняй к Зарубину, – сообщает она, – совещание намечено примерно на два.

И замолкает, потому что глаза дежурного Сёмы становятся неприлично огромными блюдцами. Ну теперь-то что?

– Анна Владимировна, соизволили, – доносится недовольное, – запомните: механики должны быть всегда у сыщиков под рукой. Берите свой чемоданчик, у нас дело.

Неприятный Лыков появляется из комнатки для просителей, и от него разит раздражительностью. За ним по пятам шествуют дородная матрона и пухлощекий отрок лет шестнадцати. Матрона трубно гудит:

– Я же не могла позволить, чтобы дети отправились на этакую чертовщину без взрослых! Да еще гимназистки эти… сплошь ветреницы и кокетки! В наше время юные барышни с юношами по театрам не шлялись!.. Вы уж накажите владельцев этого балагана как следует, чтобы не вздумали и впредь свои скабрезности на зрителей обрушивать. Не понимаю, почему этого безбожника Гоголя еще не запретили. Покойницы в летающих гробах, тьфу…

– Да замолчите вы! – взрывается Лыков. – Сёма, выведи! Аристова, я жду вас в экипаже.

И Анна подхватывается с места, летит в мастерскую, наскоро здороваясь и тараторя про дело, хватает чемоданчик механика и ящик фотоматона, торопится к закрытому дворику, где стоят «гробы».

Рыжий жандарм Феофан широко улыбается, услужливо придерживая перед ней дверь пар-экипажа, после чего усаживается впереди, за управлением, и ржавая решетка расчеркивает его макушку и спину на полосы.

Анна пристраивает свое оборудование в ногах, едва заметно вздыхает. Новое дело – это хорошо, будет чем занять голову, а вот работа с неприятным Лыковым – плохо.

– Что у нас? – спрашивает она.

– Балаган у нас, – желчно цедит Лыков. – Мещанка Померанцева-Свешникова написала жалобу на механический кукольный театр «Диковинка», который располагается в одном из пассажей на Садовой. По ее словам, вчера девицы из женской гимназии и недоросли из реального училища сговорились вместе сходить на «Дикую Диканьку» по мотивам Гоголя. Наша беспокойная мамаша увязалась за сыночком. Черт ее знает, зачем. Может, опасалась, что какая-нибудь бойкая гимназисточка сцапает ее кровиночку, а может, что кукольные черти уволокут ее сына в ад…

У Анны стучит в висках. Порядочные матери защищают своих детей даже от глупостей. Ее же собственная…

Да, дело группы Раевского было громким, о нем писали все газеты. В библиотечное воскресенье надо посмотреть подшивку – наверняка там упоминалось, что и дочь императорского поставщика Аристова замешана. Могла ли ее мать прочитать это? Расследование велось полгода, а суд длился несколько недель. Если Архаров сказал правду, отчего мать приехала в Петербург так поздно?

Ну хватит, умоляет себя Анна, только идиотка позволила бы этому человеку обмануть себя снова!

– Так что же произошло в театре? – спрашивает она, старательно пытаясь включиться в расследование. – Неужели убийство?

Лыков невесело улыбается:

– Господь с вами, Анна Владимировна. На убийства нас с вами еще не скоро отправят. Нет, мы будем возиться со всякой вздорной мелочевкой, пока вы не войдете в доверие, а мой промах с ткацкой фабрикой не забудется. Уж коли Архаров буквально отдал вас в мое распоряжение…

– Что? – не понимает она.

Лыков сверлит ее взглядом, и на его физиономии появляется нечто вроде злорадства:

– А вы не знали? Впрочем, откуда вам! Жандарм с распоряжением опередил вас буквально на несколько минут. Полюбуйтесь-ка.

И он протягивает ей официальный бланк, где написано резким небрежным почерком: «Предписываю с сего числа определить Аристову А. В. в распоряжение коллежского секретаря Лыкова Б. Б. для совместных выездов по всем делам, требующим механической экспертизы».

И лаконичная, лишенная всякой фантазии подпись: Архаров.

Что ж, признает Анна, это логично. Он ведь прямо сказал, что опасается допускать ее к уликам и делам, а Лыкову ничего серьезного в ближайшие месяцы не светит.

Два неудачника образуют довольно унылую, но хотя бы неопасную пару.

Не очень-то радостно, что теперь ее напарником становится неприятный Лыков, но если выбирать, она предпочтет его, а не Прохорова. Старый лис так и норовит влезть Анне в голову, а она не всегда успевает от него защититься. Лыкова же она совсем не опасается, с ним ощущает себя на равных.

– Сочувствую, – Анна с усмешкой возвращает ему распоряжение.

– Нет-нет, я вовсе не жалуюсь! – энергично возражает Лыков. – Я ведь уже говорил ранее, что ищу вашей дружбы.

– И напрасно. Мы разорвали с отцом всякие отношения.

– Это сегодня. А завтра? Кровь не водица…

– Ну ждите, коли есть охота. Однако удовлетворите мое любопытство: что же приключилось в театре?

– Померанцева-Свешникова решительно требует закрыть сей вертеп, где неокрепшая душа ее сыночка подверглась неслыханному надругательству. На вчерашнем представлении панночка вдруг запела оперную арию, Оксана принялась целоваться с чертом, а купец Вакула летал над зрительным залом и рассказывал непотребные анекдоты.

– Вы шутите! – неверяще ахает Анна, совершенно покоренная этим безобразием.

– Владельцы театра, братья Грушинские, еще ночью написали заявление, что их механизмы буквально взбесились, не иначе как происки конкурентов. Так что, Анна Владимировна, сегодня вам предстоит разбираться с куклами. Держу пари, вы раздосадованы напрасной тратой ваших талантов, как и я – тратой своих способностей. Возиться с подобной ерундой по меньшей мере унизительно, – и Лыков безнадежно машет рукой.

Она улыбается.

Взбесившиеся механические куклы – что может быть интереснее?

Глава 17

– Они идеальны, – восхищается Анна.

– В жизни не видел ничего безобразнее, – кривится Лыков.

Феофан часто моргает и явно не понимает, к какому лагерю присоединяться. А они просто говорят о разном – ее поражают смекалка и виртуозность мастера. Сыщик же видит лишь неумело раскрашенные гипсовые лица с мохнатыми бровями и вытаращенными глазами – действительно, безобразно.

Механические куклы застыли перед ними в нелепых позах, будто их движения грубо прервали, не дав закончить представление. Сцена ярко освещена, а вот зрительный зал прячется в темноте.

Это самый странный театр из всех, где Анне доводилось бывать. Прежде она посещала только классические постановки, на которые смотрела из роскошных отцовских лож. «Диковинка» же куда камернее, экзотичнее. Это не храм искусства, а местечко, где пытаются удивить и даже напугать зрителей. Темные стены, скелеты в нишах, черные вороны над головами, тряпичные белые привидения, парящие под потолком.

Братья Грушинские тоже поражают воображение. Степан, высокий и худощавый, в элегантном фраке и тонких черных усиках, кажется чрезвычайно подвижным и нервным. Макар – коренастый молчун, и Анне хватает одного взгляда на крупные мозолистые руки, чтобы узнать в нем брата-механика.

– Это вы создали кукол? – уточняет она, беспардонно задирая подол Солохи, чтобы оценить скелеты из стали и сложные часовые механизмы.

Лыков с неожиданной скромностью отворачивается.

– Мои, – соглашается Макар. – Но я их такому не учил. Вы только гляньте!

Он спускается в яму перед сценой, где вместо оркестра расположен сложный агрегат управления. Дергает за рычаг, и панночка в белой сорочке вылетает из гроба, растопыривает в разные стороны руки и начинает задорно петь, прыгая в воздухе из стороны в сторону: «Фигаро здесь, Фигаро там». Это настолько нелепо, что Анна хохочет и даже не может вспомнить, когда так смеялась – в полный голос – прежде. Возможно, в детстве, до того, как мама…

Жесткие пальцы впиваются в локоть. Черт бы побрал Лыкова и его манеру вести беседы!

– Вы с ума сошли, – шипит он ей на ухо, – вспомните, наконец, что мы на службе!

Степан Грушинский – тот брат, что нервный и во фраке, – драматически хватается за голову.

– Это катастрофа, – стонет он, – вы представляете, что творилось в зале на вчерашнем представлении? Даже гимназистки оглушительно свистели и кричали… Современные барышни порой ведут себя хлеще разбойников!

– А когда кузнец Вакула начал скабрезностям сыпать, мы и сами чуть со стыда не сгорели, – бурчит Макар.

– Да поди сами всё устроили ради бесплатной шумихи, – обвиняет их Лыков, отчего оба брата с совершенно одинаковым возмущением всплескивают руками.

– Нас же и вовсе закрыть могут! – причитает Степан.

Анна уже почти привычно освобождает из лыковской хватки локоть, подходит к замершей Оксане – в отличие от других кукол, ее мордашка нарисована куда лучше, а одежда пошита куда красивее.

– Нарядная, – замечает она, расстегивая завязки на спине, чтобы добраться до нутра.

– Да это Кольки нашего, балбеса, барышня расстаралась, – объясняет Степан. – Колька, стало быть, Макара сын, в голове один ветер. Только развлечения да гимназисточки, да вон с друзьями то на Невском, то в Летнем, поди удержи дома. Велосипед себе прикупил, всё потеха ему! А нам переживай, что кости переломает…

– У меня тоже велосипед, – возражает рыжий Феофан, до этого с некоторой робостью поглядывающий на грубо размалеванных чертей, выстроившихся в ряд. – Отец его даже благословил и заверил паству, что бесов под седлом не обнаружено. Анна Владимировна, хотите, я вас научу?

– Что это такое? – шепотом спрашивает она у Макара, который как раз вернулся на сцену, чтобы помочь ей с механизмом куклы.

– Двухколесная игрушка, – поясняет он, – читал давеча в журнале, что страшно вредная для женского здоровья…

– Ничего не игрушка, – обижается Феофан, но тут его зовет Лыков, нашедший за кулисами уборщицу и решивший ее допросить. Степан спешит на помощь испуганной бабке.

Анна и Макар остаются вдвоем в окружении притихших кукол.

– Вот, полюбуйтесь, – он указывает на ржавую жестянку, которую неизвестный вредитель засунул в Оксану вместо звукового цилиндра. – Это даже оскорбительно: использовать такую дрянь.

Анна аккуратно, чтобы не порезаться, достает жестянку.

– Удивительно нудная работа, – она указывает на сложный рисунок перфорации, местами очень небрежный. Должно быть, панночка изрядно фальшивит. – Обычно такое делают на конвейере. А тут вручную… должно быть, это заняло уйму времени.

– Зря потраченного времени, – сердится Макар. – Звуковые цилиндры нынче можно купить где угодно, кому понадобилось заниматься такой кустарщиной?

– Тому, у кого нет денег, – хмыкает Анна. – А это у нас что такое?

Она извлекает грубо спаянный комочек из медной проволоки, обмотанной вокруг толстого гвоздя. К нему прикручены две латунные пластинки.

– Какая-то новомодная штука, – жалуется Макар. – Я так и не понял, для чего она понадобилась.

Анна на мгновение проваливается в прошлое: подобные опыты они с отцом ставили, когда ей было двенадцать. За окном валил снег, в детской ярко горел огонь, а лампочка зажигалась, когда Анна соединяла контакты – те же два гвоздя, только яркие, блестящие.

– Самодельное реле, похоже, – она крутит его в руках, – примитивное, но рабочее. Думаю, наш вредитель пытался заменить механическую передачу на электрическую. Электромеханическое управление… Как амбициозно! Больше таких штуковин нет? Вы, наверное, за ночь каждый механизм под лупой рассмотрели?

– Весь театр вдоль и поперек облазил, больше нет. Хотите знать, как устроено другое бесстыдство? Тяп-ляп! – Макар вскрывает рогатую куклу с длинным хвостом и копытами: – Родной кулачок заменил на грубую самоделку. Выточено как будто топором, у меня аж глаза закровоточили… Видите, теперь черт не отшатывается, а наоборот, к Оксане тянется. И выходит, что целуются.

– Что за детские выходки, – Анна ставит самодельный кулачок рядом с ржавым цилиндром, кладет между ними реле. Прищуривается, вчитываясь в неповторимый след, который каждый механик, пусть и плохонький, оставляет за собой. – Хотите, я распишу вам натуру вашего вредителя? Он нетерпеливый и неусидчивый, однако упрямый. Неглупый, но поверхностный. Хорошо знает, как устроены ваши куклы. Тяготеет к театральным эффектам, возможно, хочет произвести впечатление… Мы с вами мастера старой школы, получили академическое образование. А вот ваш вредитель или самоучка, или еще очень молод, зато он интересуется новинками, такими как реле…

И замолкает, не договорив: или как неведомой ей двухколесной игрушкой под странным названием «велосипед». Анна знает всё про то, как иногда хочется взбунтоваться против отца.

Макар краснеет, когда до него тоже доходит, чей портрет ему тут расписывают.

Она никогда не видела его сына Колю с ветром в голове, но живо помнит, как ей хотелось, чтобы Раевский оценил ее ум и навыки. Интересно, барышня, которая разрисовала лицо Оксане, была вчера в зале? Хохотала вместе с остальными?

– Анна Владимировна, – Лыков возвращается в зал, – мы долго намерены возиться с такой ерундой?

– А мы закончили, – она едва-едва улыбается Макару. – Грушинские забирают свою жалобу – оказывается, тут дело не в конкурентах. Они сами сэкономили на звуковых роликах, купили с рук подделки, вот и получилась ерунда. Да и крысы погрызли часть оборудования.

– Какие услужливые крысы, – Лыков усмехается. Ему неинтересно в этом театре и неинтересно, что будет написано в отчете. Всё, чего он хочет, – быстрее закрыть дело и убраться отсюда. – Славное заключение, механик Аристова. Если бы мы подтвердили обвинения Померанцевой-Свешниковой, то какую мороку бы себе обеспечили! Статьи о нарушении общественной нравственности обладают размытыми формулировками, всяк судья трактует их, как ему в голову взбредет. Начиналась бы долгая, нудная тяжба с привлечением свидетелей. А халатность… Покажите мне того, кто в России дела ведет иначе? Пускай штраф заплатят – и делу конец.

Макар, прячась за ширмой, к которой пришиты звезды, благодарно целует Анне руку.

***

От поцелуя ее рука полыхает всю дорогу в контору. Наверное, она поступила правильно, не выдав юного Колю полиции, пусть Грушинские разбираются по-семейному. Хотя Архаров, разумеется, ее бы не одобрил. Уж он-то никогда не был склонен к сочувствию.

Снова и снова вспоминаются слова Озерова: «Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил…» Неужели и у нее такое появится со временем? Она, конечно, всего лишь механик, но ведь и от ее заключения кое-что зависит.

В мастерскую Анна возвращается совершенно расстроенной. Вешает козий платок и пальто на вешалку, достает формуляры, берется за отчет.

– Как вам угодно, Виктор Степанович, – заявляет тут же, роняя перо, – а этак нас любой преступник скоро вокруг пальца обведет.

– Прошу прощения? – изумляется Голубев, распрямляясь над верстаком.

Она выкладывает перед ним самодельное реле из Оксаны:

– Что это, по-вашему, такое?

– Медная проволока и ржавый гвоздь, – пожимает плечами старый механик.

– Электромагнитное реле. Мальчишка-гимназист, балбес, собрал его в сарае! Он пытался электрифицировать куклу, понимаете? Мы с вами возимся с пружинами и кулачками, а они уже мыслят цепями и замыканиями!

– Они – это наши душегубы, стало быть? – Голубев задумчиво спускает с макушки очки, разглядывает Колину поделку скептически, но внимательно. – Так что вы хотите, голубушка! Голь на выдумку хитра…

– Учиться хочу, – угрюмо сообщает Анна, возвращаясь к своему отчету. – Мне ведь, Виктор Степанович, целых восемь лет наверстать надобно, а с этапом и судом – и все девять! Да только в библиотеку-то не набегаешься.

– Эк вы с Петькой дружно закукарекали, – сердится он. – Вынь ему да положь подписку на «Электричество для всех»… А кому идти к Архарову с протянутой рукой? Голубеву!

– Я сам пойду, – Петя порывисто вскакивает. – Подумаешь, Архаров, не сатана ведь! Ваша механика – вчерашний день! В приличном обществе только и говорят об Эдисоне!

– В каком таком обществе, Петр Алексеевич, вы ошиваетесь? Вон Анна Владимировна уже наигралась в общество…

– Перестаньте запугивать моей судьбой Петю! – требует Анна. – Хотите, мы с ним вдвоем к Архарову сходим? В конце концов, Александр Дмитриевич, кажется, твердо намерен добиться успеха. А куда ему без подкованных специалистов?

– Делайте что хотите, – сдается Голубев. – Только меня не приплетайте.

– Вы его боитесь, что ли? – не без снисходительности уточняет Петя.

– Поработайте с мое, а потом идите признаваться начальству, что чего-то не знаете! – совсем распаляется Голубев. – И кому понадобится старый пес, который не может выучить новых трюков?

Анну обдает горячей волной понимания: несмотря на разницу в возрасте, они с Голубевым пронзительно похожи. Два механика, напуганные нагромождением новых открытий, за которыми уже не успели. Она откладывает свой отчет и предлагает миролюбиво:

– Заварить вам чаю, Виктор Степанович?

– Не подлизывайтесь, Анна Владимировна, – он вовсе не склонен смягчаться, но тут же спрашивает, вроде как безо всякого интереса: – Так куда, говорите, вы с Лыковым ездили?

Она рассказывает, пока хлопочет с кружками и чайником, и Петя смеется, слушая ее описания взбесившихся кукол.

«Фигаро здесь, Фигаро там» – вместо гипсового лица панночки, Анне всё мерещится Раевский, который мельтешит среди юбок, легко ломая то одну женщину, то другую. Анна с трудом фокусируется, не теряет голоса, заканчивает историю. А если ее веселье и чрезмерно, то кто это заметит.

Даже Голубев улыбается, когда речь заходит о крысах.

– Борис Борисович отличный сыщик, – заключает он, – но только если видит перед собой настоящее дело. Вот тогда он вгрызается в него, как голодный волк. А на всякую ерунду не любит себя разменивать, тут уж ничего не попишешь.

– Придется поверить вам на слово, – Анна ставит на чертежный стол чайник, – потому как ничего, кроме ерунды, нам с Лыковым еще долго не доверят.

– Вот и меня на убийства не берут, – огорченно поддакивает Петя, доставая из ящика кулек конфет. – Я уж второй год на службе, а всё одно кассовые аппараты собираю и разбираю.

И столько в нем неудержимого желания поскорее начать самую настоящую взрослую и полную приключений жизнь, что Голубев даже не читает нотаций о том, что в убийствах нет ничего увлекательного.

***

На совещании об их поездке в театр даже не упоминается – такая текучка никому не интересна. Это Анну прошибло самодельным реле до печенок, а жизнь отдела СТО бурлит вокруг совсем других дел.

Прохоров подробно отчитывается о том, как идет расследование о деле купчихи Штерн, и это уже скучно ей: допросы, расспросы, предположения… Ей достаточно того, что она понимает, как произошло преступление, а уж кто подкинул бонбоньерку в хранилище, дело десятое. Работа механика тут закончена.

Анна прислушивается к обсуждению, всё отчетливее осознавая свое место – в мастерской, и круг своих забот – механизмы. То, что она так сильно ненавидела в юности, теперь похоже на якорь, который не позволяет ей заблудиться в захлестывающих волнах переживаний. Прошлое алчное, оно щелкает зубами, готовое проглотить ее без остатка. И пока все ее силы уходят на то, чтобы не думать и не сожалеть. Ей даже неинтересно, что станет с отцовской империей без наследницы. Возможно, все заводы отойдут государству – ну и пусть.

На Архарова она не глядит, но чистый рукав его служебного сюртука так и бросается в глаза. Анна не пытается понять, почему он передумал увольнять ее, – потому, что она не пыталась помочь Раевскому, или из-за ее обещания больше не нарушать закон. Что она знает совершенно точно – этот человек страшен. Он бьет в самое больное место, по-живому, наверняка.

Наконец совещание заканчивается, и Анна одной из первых встает с места. Ей трудно с Архаровым в одном кабинете – столько гнева, столько невысказанного давит на грудь, что хочется побыстрее глотнуть свежего воздуха.

Однако Петя продолжает сидеть на месте и тихонечко тянет ее за подол, привлекая к себе внимание. Анна оглядывается сначала недоуменно, а потом обреченно возвращается в свой угол. Голубев смотрит на них сердито, однако тоже остается в кабинете, нахохленный, как мокрый после дождя воробей.