Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Ужас, куда сильнее, чем за свою жизнь, охватывает ее с ног до головы. Вернуться на каторгу – самое чудовищное, что можно себе вообразить. Ледяные иголки впиваются в загривок.

– Борис Борисович, – хрипло пытается объяснить ему Анна, – уверяю вас, я совершенно не в состоянии убедить в чем-либо Александра Дмитриевича…

– Уж позвольте вам не поверить, Анна Владимировна, – язвит он. – Вам ведь немногого надо. Достаточно простого обвинения в краже кошелька или взятку вам кто вручит… и все, прощайте, голубушка.

Это наверняка правда. Ее положение шаткое, куда хуже, чем у всех обыкновенных людей.

И Анна ломается – кажется, слышится треск, с которым замерзшее дерево рушится в буран. Она кричит – громко, во все горло, на тягучей, пронзительной ноте, отчего воздух в легких быстро заканчивается, но она все равно продолжает орать.

Из ниоткуда, из-под земли, должно быть, появляется филер Вася.

– Анна Владимировна?

– Держите этого человека от меня подальше, – задыхаясь, командует она и хватается за его рукав, чтобы удержаться на ногах. Их взгляды на мгновение перекрещиваются. «Ты не имеешь право мне отдавать распоряжения», – без слов сообщает он. «Помогите мне», – умоляет она.

Филер хмыкает и поворачивается к Лыкову.

Тот сердито отступает назад, разводит руками и уходит, не прощаясь.

– Спасибо, – шепчет Анна изможденно. – Я знаю, что вы за мной следите, а не охраняете. Просто… ничего другого в голову не пришло. Я так испугалась…

Она закрывает глаза, надеясь унять взбесившееся сердце. Глубоко дышит.

– Я отвезу вас в Захарьевский переулок, – говорит филер строго.

– Васенька, это правда обязательно? – теперь Анна пугается, что Архаров увидит ее слабые нервы и не пустит к Филимоновой. – Я завтра сама обо всем доложу.

Ей бы только немного времени, чтобы взять себя в руки!

– Анна Владимировна, – назидательно вздыхает филер. Она понимает, что Захарьевского переулка не избежать, и сдается. Она выросла в свете, притворство – вторая кожа. Справится как-нибудь.

Глава 40

– А я ничего не сделала, – насупленно объявляет Анна, когда Архаров открывает дверь. Он еще не успел переодеться, наверное, только зашел, вон шинель еще в руках держит.

Она отмечает, что он принимает ее слова без видимых сомнений, даже не переглядывается с Василием

– Проходите, Надежда как раз накрывает на стол.

Анна торопливо проскальзывает внутрь, однако замирает у двери, не желая задерживаться.

– Я все быстро расскажу, – тараторит она, – чего Василия на улице морозить, ему еще до дома за мной следить.

Архаров лишь едва поднимает бровь, то ли удивляясь неожиданной заботе о топтуне, то ли ее нежеланию пройти дальше прихожей. Однако вслух он ничего не произносит, позволяя Анне высказаться.

– Борис Борисович Лыков подкараулил меня на улице и потребовал, чтобы я убедила вас перевести его на более престижное место, иначе он отправит меня снова на каторгу, – выпаливает она без заминки. – Я не придумала ничего иного, кроме как попросить защиты у Василия. Всё.

– Понятно, – без особого интереса отзывается он. – Вы уверены, что не хотите остаться на ужин?

Ну, конечно, она уверена. Никаких больше совместных обедов или ужинов. Однако страх все еще носится по ее венам, вызывая внутреннюю дрожь во всем теле. И этот страх сильнее намерений держаться от Архарова подальше. Анна медлит, соображая, как бы его уговорить ей помочь.

– Я понимаю, что вам нет дела до того, кто и чем мне угрожает, – быстро облизав пересохшие губы, говорит она. – Но посмотрите на это с другой стороны. Григорий Сергеевич давеча убеждал меня, что вы карьерой своей рискнули, когда попросили Зарубина взять меня на службу. И что же получится, если меня обвинят в воровстве или мздоимстве? Тень на весь отдел.

Архаров, как раз вешающий свою шинель на вешалку, недоуменно оглядывается.

– Какое еще мздоимство? – он выглядит отстраненным и рассеянным. – Вы до сих пор о Лыкове? Да забудьте уже.

– Конечно, – Анна разворачивается к двери. – Простите. До свидания. И как только Борис Борисович подумал, что я смогу вас в хоть чем-нибудь убедить. А вы говорили, что он умный человек.

– Борис Борисович совершенно правильно подумал.

Она вглядывается в мутный и узкий прямоугольник стекла на рассохшейся двери. Архаров стоит за ее спиной – кажется, слишком близко. Его лицо искажается и преломляется, его словно заметает снегом – на улице началась метель.

– Почему вы перевели Лыкова на Шпалерную? – спрашивает Анна, едва удерживаясь от порыва стряхнуть застекольный снег с отражения.

– Может, все-таки войдете?

И правда, слишком жарко в пальто. Анна тянется к воротнику, пальцы неловкие, непослушные. Пуговицы крупные, костяные, едва проскальзывают из петель. Призрак в стекле неподвижен, только снежная рябь моросит. Она не отводит от него взгляда, и от собственных медленных движений становится почему-то стыдно. Словно она не пальто расстегивает, а корсет – под внимательным взглядом любовника. От этой мысли немеет все тело, становится чужим и бесчувственным, а голова тяжелеет.

Движение в отражении – и быстрые руки касаются ее плеч, осторожно тянут пальто вниз, к локтям. Анна послушна этим рукам, хоть и понимает, что барышне так не помогают снять верхнюю одежду. Слишком плотно ладони скользят по ткани, и горячим обжигает щеки, шею.

Она едва заметно втягивает воздух, пытаясь уловить архаровский запах, но ничего не ощущает. Ни туалетной водой, ни пахучим мылом он не пользуется, черствый сухарь.

Все такое застывшее, ненастоящее, и Анна ненастоящая тоже, всего лишь сумасшедшая женщина, вдруг осознавшая в забытом друге, в заклятом враге – мужчину. Это, пожалуй, пострашнее угроз Лыкова, и как только Архаров отстраняется, ее плечам и рукам становится холодно и пусто.

– Надежда, – кричит Архаров в глубину дома, – накрой еще на одного гостя, пожалуйста.

Анна безвольно идет вслед за ним в столовую, и впервые за много лет вид еды оставляет ее равнодушной. Она слишком потрясена, чтобы радоваться гречке с котлетами и квашеной капусте.

– Можно я?.. – не дожидаясь ответа, она залпом выпивает стакан компота.

Красавица Надежда приветливо улыбается ей, ставит на стол еще одну тарелку.

– Хотите сайки с изюмом? – предлагает она. – Свежие.

Анна не хочет, но упрямо кивает. Спохватывается, благодарит Надежду, садится за стол и повторяет свой вопрос:

– Вы перевели Лыкова на Шпалерную из-за липового свидетеля, который показал на художника Полозова?

– Отчасти, – склонив голову набок, он смотрит, как она крутит в руках вилку, и от такого внимания та падает с глухим стуком на скатерть.

– Простите, – невежливо так дурно вести себя за ужином. – А еще почему?

– В основном, потому что он втянут в эти махинации вас, – спокойно говорит Архаров. – Анна Владимировна, как бы это сказать… у вас несколько сбит нравственный компас. Не хотелось бы, чтобы с самого начала вы учились обходить законы – с этим у вас и без того слишком хорошо. Полагаю, что Медников подойдет нашему отделу лучше. По крайней мере, он похож на человека, уважающего правила.

Она обдумывает услышанное, опустив глаза на тарелку.

– Стало быть, у Бориса Борисовича действительно есть веские причины злиться на меня, – заключает расстроенно. – Александр Дмитриевич, вы не можете убирать от меня каждого, кто способен сбить меня с пути истинного.

– А помнится, вы иначе рассуждали, когда доказывали Григорию Сергеевичу, что нельзя вертеть законом, как дышлом.

– А Прохоров вам каждое мое слово докладывает?

– А как вы думаете?

Анна вздыхает. Этот разговор трудный, а она так растеряна. Чтобы сосредоточиться, она все-таки берется за гречку. Еда, по крайней мере, достаточно надежный союзник, чтобы не ждать от нее подвоха.

– Так что же теперь?

– Полагаю, Борис Борисович получит свою повышение… Где-нибудь в Саратове или Нижнем Новгороде.

– На что же он рассчитывал?

– На то, что вы поступите, как и все остальные поднадзорные. Не осмелитесь жаловаться на полицейского, а тупо выполните все, что он велит. Мы привыкаем запугивать людей.

Это «мы» удручает ее, и Анна притихает, не чувствуя вкуса еды. Надежда приносит чай и сайки, густо посыпанные маком. Но даже они не утешают.

– Александр Дмитриевич, – произносит Анна тихо, – но ведь ваш Прохоров ничем не лучше Лыкова. Он и про дворника знал, и сам сомнительных методов не чурается. Так отчего же такая избирательность?

– Оттого, что я тоже живой человек? – предполагает он мягко. – Мне кажется, я вам уже сообщал об этом.

Анна снова с ужасом ощущает, как жар затапливает ее лицо, и все это настолько унизительно, что ей не хочется и секунды больше испытывать такие гадкие ощущения. Ей не нужны ни его прикосновения, ни его намеки, ни сомнительные признания в темноте вагона, а значит, пора с этим что-то делать.

– Александр Дмитриевич, – говорит она резко и решительно, – я не намерена становиться вашей любовницей.

И на крохотную долю секунду замирает в воздухе, как канатоходец в кульбите. Что, если она неверно поняла его? Что, если слишком самонадеянна?

– Спасибо, – к счастью, он откликается быстро и как будто бы даже с облегчением. – Это прекрасное решение.

Она резко вскидывает голову. Он издевается, что ли? Намерен оскорбить?

Но Архаров смертельно серьезен. Откинувшись на спинку стула, он смотрит на нее пронзительно и грустно.

– Вы окажете мне огромную услугу, – произносит он мягко, – если удержите нас от падения.

Нет, это не издевка и не оскорбление. Это нечто совсем иное.

– Действительно, – Анна устало трет виски. В голове что-то тикает и щелкает, и мешает как следует думать. – Вы сказали, что не стали бы забрасывать невод. Потому что…

– Потому что связь с вами разрушит мою жизнь, – заключает он горько. – Вам знакомо чувство, когда смотришь прямо в дуло револьвера и все равно двигаешься прямо на него?

Анна смеется, вспоминая все сразу: и свое первое дело с Раевским, и свою первую ночь с ним же. Этот отчаянный фатализм она может понять, как никто другой.

– И все же, – нервически восклицает она, даже не пытаясь успокоиться. Сердце колотится быстро, колко, – вам не следовало обременять меня своими желаниями. Вам следовало молчать о них и дальше.

– Следовало, – соглашается он безучастно. – Но с вами я совершаю ошибку за ошибкой.

Она молчит, смотрит на гаснущие искорки в серых дождливых глазах. В упавшей тишине слышно, как в дымоходе завывает вьюга. Как же их занесло в такие дебри? И как они смеют быть так откровенны друг с другом?

И все же Анна признает: называть вещи своими именами куда безопаснее, чем блуждать в потемках и догадках. За цинизмом хотя бы можно укрыться, если ничего другого им не осталось.

И тут новая мысль пронзает ее, как молнией.

– Александр Дмитриевич, – зовет она, и волнение закручивается в животе спиралями. – Вы же понимаете, как просто мне теперь вас уничтожить? Всего-то и нужно, что лечь в вашу постель.

Искры в дожде вспыхивают с новой силой, когда он улыбается с причудливой смесью веселья и раздражения.

– На что же вы поставите? На свободу или месть?

Она бы тоже улыбнулась – но губы сводит, и выходит какая-то гримаса. Представив себе, как выглядит со стороны, Анна теряет свою браваду и тут же находит новое объяснение архаровскому безумию.

– Вы уж извините, Александр Дмитриевич, но ведь я видела себя в зеркале. Жалкое зрелище. Вы не меня хотите – вас просто притягивает к себе опасность. Мы с вами одного поля ягоды, не зря ваш брат сетовал, мол вы предпочитаете ловить пули в подворотнях, а не в кабинетах штаны просиживать.

– Вы уж определитесь, сорвиголова я или автоматон, – предлагает он иронически.

– А еще вы говорили, – припоминает она, – что не пускаете поднадзорных на свою кухню и в свою постель.

– Вам так нравится ощущать свою власть?

– Определенно, – Анна встает, – хорошего вам вечера. Полагаю, вы знаете, что завтра меня в конторе не будет.

Улыбка тает на его губах, сменяясь холодным напряжением.

– Анна Владимировна, – он тоже встает. – Григорий Сергеевич завтра подробно объяснит, как вести себя в странноприимном доме. Я вас очень прошу не отступать от его распоряжений.

– Кажется, – в тон ему замечает она, – я первая заинтересована в своем благополучии. Так что не извольте тревожиться – выполню все, как полагается.

***

Анне снится долгий и яркий сон, полный Раевского, его объятий и поцелуев. Она летает от стыдливости к страсти, от страха к счастью, и это так долго, мучительно, безнадежно, что она просыпается вся в слезах.

Дрожит, сидя в кровати, и чтобы хоть как-то согреться, обхватывает плечи руками. Вспоминает плотные ладони, двигающиеся к локтям, снова и снова твердит себе, что ее основная задача – выжить и получить паспорт.

Она так злится на Архарова, что до утра крутится с боку на бок. Он подлый и эгоистичный. Так офицер Ярцев уводил Элен Аристову из семьи, так Раевский очаровывал Анну – все для себя, под себя.

Она думает, что ненавидит мужчин – ведь они думают только о своих желаниях, ломая женщин просто так, ради сиюминутных прихотей.

И обещает себе придерживаться прежней, неуязвимой тактики – сохранять голову холодной и не грешить понову.

***

Единственным преимуществом этой бессонной ночи становится то, что наутро Анна выглядит еще более бледной и изможденной, чем обычно. Обернутая в старый махор, которым Прохоров заменил ее пушистый платок из козьей шерсти, в старом тонком пальто и с ободранной сумкой, она стоит напротив трехэтажного особняка с облезлой лепниной.

Сюда тянутся самые сирые – бездомные, нищие старики, аккуратные вдовы, увечные.

К Анне подходит стареющая дамочка с ярко-рыжими, явно крашеными волосами, в поношенном салопе, из-под которого выглядывает бесстыже-алая атласная юбка. Каблуки ее зеленых сапог – высокие, модной рюмочкой.

– Новенькая? – хрипло интересуется дамочка, окидывая цепким взглядом жалкую фигуру. – Где отбывала?

– На севере, вестимо, – бормочет Анна. Прохоров не велел ей быть слишком уверенной, и слава богу, а то она бы и не изобразила.

– Эх, девка, – дамочка достает помятую пачку папирос, – слушай меня. Старая грымза, которая тут заправляет, таких, как ты, жалует. Ты, главное, иконам кланяйся и реви погуще. Сегодня на обед гороховой суп, пустой, но горячий. А вот охранника уворачивайся, он больно сильно за бока щиплет, синяки остаются.

– Я Аня, – робко представляется она.

– Ну а я Жаннет, – насмешливо скалит зубы дамочка. – Жаннет-ума-нет. Да и не наживу уже. Говорят, помру к весне, – безо всякого сожаления сообщает она. – Оно и к лучшему, оно и скорее бы.

– Боже мой, – искренне пугается Анна.

Жаннет хохочет, запрокинув голову, отчего ее шляпка с помятыми искусственными цветами колышется.

Они проходят высокие, широко распахнутые ворота, и попадают в просторное помещение, из которого разбегаются несколько длинных коридоров. Полы выскоблены до белены, стены выкрашены в безликий серый цвет. Откуда-то доносится гул множества голосов, перестук ложек, глухое звяканье посуды, тянет дешевой едой и карболкой.

– Ну, я за супом, а ты ступай к грымзе, – Жаннет подталкивает Анну в один из коридоров.

Про грымзу Прохоров подробно рассказал: экономка, правящая тут твердой рукой вот уж лет двадцать как.

Анна идет неторопливо, отворачивается от картин на стенах, полных человеческих страданий. Грешники кипят в котлах, а мученики истекают слезами и кровью, и бежать отсюда хочется – очень.

– Ты еще кто? – грымза, тощая, длинная, облаченная в строгое черное, поднимает голову от толстого гроссбуха. В нем каллиграфическим почерком выведены столбцы: «фамилия», «прибыл», «выбыл», «примечание». В графе «примечание» пестрят пометки: «болен», «на работы», «смиренен».

– Аня.

– И откуда ты, Аня? Впрочем, не отвечай, вижу, – взгляд у грымзы острый, умный, молодой на старом лице. – За что осудили?

– Я сейфы вскрывала. Механик.

Это производит впечатление. Анне кажется, будто ее насквозь видят, все ее секреты, страхи и мысли. Она так напугана, что и не понимает теперь: как только согласилась.

– А я Аграфена Спиридоновна. Будешь меня слушаться – не пропадешь.

– Я буду, – обещает Анна.

Ей так холодно, что не простудиться бы. Хоть и обмоталась проеденным молью платком крест накрест под пальто, а все равно поколачивает. Зубы стучат друг о друга.

– А теперь ступай за мной, – велит грымза, закрывая гроссбух и запирая его на ключ в большой железный ящик.

– В столовую? – с фальшивой надеждой интересуется Анна.

– В часовенку для начала, – строго отвечает Аграфена. – Исповедуешься, в грехах своих покаешься, да отпущение грехов, авось, получишь.

– На голодный желудок? – плаксиво тянет Анна.

– Сначала душа, потом – плоть, – наставляет ее Аграфена.

Узким коридором они попадают сначала в столовую, запахи тут настолько нетерпимые, – немытых тел, переваренного гороха, табака, – что тошнота подкатывает к горлу. На них оборачиваются, провожают их взглядами, кто с жалостью, кто с насмешливым пониманием, кто со страхом. Анна встречается с Жаннет глазами. Та чиркает пальцем по шее и подмигивает ободряюще.

Аграфена ведет Анну быстро и неумолимо, не позволяя замедлить шаг, поторапливает:

– Иди, иди. Успеешь насытиться, когда душа чиста станет.

Прохоров накормил ее досыта, и все эти сентенции вызывают лишь слабый протест человека, который на своей шкуре познал: нет ничего страшнее голода.

Когда они выходят в просторный внутренний двор, куда почти не попадает солнце, Анна замечает тихонько:

– Должно быть, у вашего батюшки ни минуты покоя. Вон сколько страждущих… Неужели о душе каждого беспокоитесь?

– По силам своим, – безо всякого смирения цедит Аграфена.

Часовенка небольшая, слепая, с крошечной главкой-луковкой и железной дверью, перед которой следует низко поклониться, чтобы попасть внутрь.

Анна исправно крестится и не может вспомнить, когда же в последний раз приходил в гости к богу.

Жаль, что благодать здесь не живет – это место ощущается как ловушка, тюрьма.

И будто мало темной тесноты, двери за спиной с отчаянным скрипом затворяются, совершенно отрезая ее от мира.

Конец первой части