Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку – не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение одергивается, опускает ресницы.

– Разогрею, – Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.

– Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня моргом, – с усмешкой заключает Анна.

– Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не берите к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам: пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…

Он оглядывается, подмечает, как каменеет лицо Анны, вздыхает.

– Неужели так и не повинились перед ним? Как непереносимо жестока молодость.

– Голубев отправил меня еще раз осмотреть Соловьеву. Господа сыщики никак не могут решить, сама она умерла или помог кто, – резко сворачивает Анна с нежеланной темы.

– Осмотрим, – без раздражения соглашается Озеров, – только без толку ведь. Я свое дело знаю, не пропустил бы ни царапинки, ни укола.

Он приносит ей тарелку со сдобным хлебом и домашними котлетами, тремя рассыпчатыми картофелинами и солеными огурчиками.

Анна готова признать, что обожает этого человека. Ест, бросая благодарные взгляды и неловские «спасибо», ерзает под его внимательным и сочувствующим взглядом.

– Это ваша единственная одежка, – даже не спрашивает, а подмечает Озеров, – больно уж не по сезону. Околеете до весны.

– Мне бы только до жалования дотянуть.

– Тю! Сколько там у вас? Поди рубликов сорок, а то и тридцать? А сахар уже по двенадцать копеек за фунт… Погодите-ка.

И он поспешно скрывается за дверью.

Анна озадаченно смотрит ему вслед и только сейчас понимает, что так и не узнала, сколько ей положено. До вчерашнего дня деньги ее слишком мало интересовали, их ведь так легко было взять.

Озеров возвращается с добротным пальто в руках. В глаза бросаются мех на воротнике, теплый, вывороченный наружу, подклад и темно-зеленое шерстяное сукно.

– Вот, – он практично осматривает Анну, – чуть великовато будет, да на вырост. Бока вам надобно наедать, душа моя.

Она часто моргает и не решается спросить, кто носил эту одежду прежде. Логика подсказывает, что ответ ей не понравится. Впрочем, на обновки средств все равно нет, а если обноски и с плеча какой-нибудь покойницы, так что с того? Хуже пальто от этого не становится.

– Когда я стану толстой и сытой, – обещает Анна, – научусь каждую неделю печь вам пироги.

Он смеется.

– Боюсь, моя старуха вас пришибет. Ревнивая мегера, что с ней делать.

Анна ее понимает. Таких вот Озеровых следует ревновать и беречь, и никому на свете не отдавать.

Они направляются в мертвецкую, да не доходят. В узком коридоре пошатывается тот самый Соловьев, которого Анна утром видела на Офицерской. Несчастный брат покойной швеи. Его лицо, землисто-серое от горя, блестит мелкой испариной.

– Доктор… Ленку мою… – слова путаются, рот кривится судорогой. – Положить бы с мамкой и папкой. Она ведь тут совсем одна, бедная…

– Братец, да ты сам еле на ногах стоишь, – Озеров стремительно подходит к нему, кладет пальцы на шею, проверяя пульс.

– Да это… Голова мутится с отчаяния…

– Анечка, бегите в приемный покой, – отрывисто велит патологоанатом, – сразу налево и прямо. Скажите, что человек в кризисе, острое отравление. Да побыстрее.

Она послушно срывается с места, протискивается между стеной и мужчинами, слышит позади:

– Цианоз, кислорода не хватает. Дыши, братец, дыши глубже…

Анна подбирает юбки, бьется плечом о косяк, несется, оскальзываясь на выбоинах тротуара. Что ей едва знакомый Соловьев? Успеть бы только…

Глава 09

– Тебе не кажется, что мы мыслим слишком мелко? – спросил однажды Раевский. Анна приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему только, – не шутит ли.

Судя по всему, он был совершенно серьезен.

– О чем ты говоришь? – уточнила она с некоторой опаской.

– Все наши акции, перформансы, громкие заявления… – он пренебрежительно отмахнулся, будто речь шла о полных пустяках. – Мы рушим автоматоны, которые уже созданы. Что, если вмешаться раньше?

– Когда раньше? – Анна всё еще не могла понять, о чем идет речь.

– На заводах. Аня, вообрази: мы внесем незаметные глазу поправки в чертежи стопорных клапанов пар-экипажей. Не в сами клапаны – только в допуски при сборке. Буквально на толщину волоса, – Раевский говорил мягко, почти нежно, водя пальцем по воображаемому чертежу в воздухе. – Они будут работать как надо… первые месяцы. А потом, при постоянной нагрузке, в металле появятся невидимые трещины.

Онемев от ужаса, она быстро представила, к каким массовым жертвам подобная выходка приведет. Раевский, увлеченный своим мечтами, продолжал, ничуть не смущаясь:

– Никаких взрывов… Просто тихий свист пара и постепенное падение давления. Экипажи будут останавливаться посреди улиц, создавая хаос… И все увидят: даже самые совершенные механизмы, вышедшие с заводов Аристова, неидеальны. Это будет крах твоего отца.

– Только попробуй хотя бы приблизиться к заводам моего отца, – глухо проговорила Анна, впервые в жизни возражая и даже угрожая Раевскому.

Он повернулся к ней, насмешливо блестя глазами:

– Моя маленькая лицемерка! Так легко бороться с механизмами, если это не угрожает благополучию твоей семьи… Хорошо, я не трону твоего отца, но ответь мне тогда, Аня, честно: думала ли ты хоть раз о том, что станет с ним, если такие, как мы, победят? Без механизмов его заводы попросту встанут.

– Встанут, – она отвернулась от него, пытаясь сдержать клекот гнева и страха в груди. – И тогда он вернется домой.

Тихий смех ударил по ушам, как выстрел. Оскорбительный, язвительный, он не имел ничего общего со всегда теплыми интонациями Раевского.

– Ты готова перевернуть весь мир, чтобы твой отец хотя бы взглянул на тебя, – он ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. В близких ореховых глазах полыхало что-то безумное. – Моя одержимая Анна… Но ведь только я во всём мире вижу тебя и знаю тебя. У тебя никогда не будет никого, кроме меня.

И он поцеловал ее с такой злостью, что лучше бы укусил. А потом вдруг стал холоден и безразличен, и Анне понадобилось несколько недель, чтобы с ним помириться. Она глотала слезы и ластилась, потому что ощущала себя бесконечно виноватой за робкую попытку бунта.

***

«Раевский прав, – с горечью говорит себе Анна, возвращаясь в казенное общежитие. – Всегда прав. У меня никогда никого не будет, кроме него».

Она так истово ненавидит то, во что превратилась, что не испытывает к себе ни жалости, ни снисхождения. Возможно, ей немного жаль прежнюю Аню – порывистую и доверчивую, убитую на суде. Но к Анне сегодняшней нет ни малейшего доброго чувства – всего лишь человек второго сорта, удивительно ли, что все ее отвергают?

Единственный, кто всё еще готов принять ее, всегда готов, обещал ведь никогда не отказываться, находится в Петропавловской крепости. И пусть пока ей до него не дотянуться, однажды она найдет способ.

Надо просто стиснуть зубы и завоевать доверие отдела СТО.

Она стучит в кабинет Потапыча, а сама обещает себе с завтрашнего дня быть приветливее с Прохоровым. Попробовать подружиться с Петей. Примириться с раздражительностью Голубева.

Анна должна стать полезной, действительно полезной, а не простой наблюдательницей, как сегодня.

Это страшно – разговаривать с людьми и браться за работу, которую она презирает. Сыщики, псы государевы, тупые и злобные, они не знают, что такое свобода.

Комендант разглаживает усы, щурится недоверчиво – правда механик? А чего такая тощая? Но он всё же дает ей работу, и несколько часов Анна прилежно чинит всё, что ей приносят: пар-буржуйки, часы, примусы, механические мясорубки. Кто-то расплачивается с ней тарелкой супа, кто-то – деньгами, и в итоге у нее целых полтора целковых. Это означает, что в ближайшие несколько дней Анна не будет голодать.

Она приходит в баню последней. Так натоплено, что хочется выскочить снова в предбанник, где дует изо всех щелей. Это простой сруб, наспех прилепленный к задней стене здания. Здесь тоже нет запоров, но Зина клянется, что мужики в этот день и близко к бане не подходят. Один глазастый сунулся полгода назад, но был так избит, что едва отходили. Правила здесь строгие, иначе никому не выжить в такой тесноте.

Анне неуютно: она голая, между ней и миром – всего лишь две жалкие двери, кто угодно может открыть. Зинины заверения не кажутся такими уж надежными, но она всё равно заставляет себя распластаться по лавке. Дышит влагой и березовыми вениками, слушает, как шипит кипяток в баке, как трещат дрова в печи. Когда становится совсем невыносимо, охолаживает себя студеной водой, стирает белье, радуется забытому кем-то крохотному куску дешевого мыла.

С завтрашнего дня, напоминает себе, ложась спать и укрываясь колючим одеялом, с завтрашнего дня ты станешь новым человеком, младший механик Аристова.

***

Утро в отделе СТО начинается бурно. Анна едва успевает войти в мастерскую, как Петя тут же ее подхватывает и тащит наверх, к сыскарям.

– У-у-у, сегодня все сами не свои, – наскоро шепчет он. – Прохоров с Лыковым изволили кричать, как потерпевшие. И чего только не поделили…

Наконец-то она осведомлена чуть больше других.

– Вчера Соловьёв попал в больницу с острым отравлением. Я как раз в морге у Озерова была, – сбивчиво сообщает в ответ. Собиралась же с Петей дружить! Значит, хотя бы следует разговаривать.

– Ух ты! – впечатляется Петя. – Дело со швейной машинкой, да? Ничего себе!

Она невольно отодвигается от него, пораженная эгоистичным мальчишеским восторгом. Ей жаль несчастного Соловьёва, который просил даже не о справедливости, а лишь о возможности похоронить сестру Ленку. Возможно, Анна впервые так близко столкнулась с чьим-то горем, да и где бы ей? На этапе они все были скорее нелюдями, и множество трагедий сплелись в одну монолитную усталость.

Весь отдел снова в кабинете начальства, и атмосфера тяжелая, гнетущая. Неприятный Лыков бледен и сердит, Прохоров, наоборот, раскраснелся и явно нацелен на ссору.

Архаров еще более мрачен, чем обычно.

– Итак, – он бросает короткий взгляд на вошедших Анну и Петю, но обращается к сыскарям: – Соловьёв этой ночью скончался в больнице.

Анна прерывисто ловит губами воздух. Значит, напрасно она вчера бежала, срывая дыхание, напрасно умоляла врачей поторопиться. Значит, некому будет теперь хоронить Ленку.

Смерть так внезапна и так безжалостна, и от этого понимания некуда отвернуться.

– …Теперь у нас два покойника вместо одного. Отчет Озерова говорит о том, что яд содержался в ткани рубашки, в которую был одет брат первой жертвы. Из этой же ткани его сестра шила большой заказ на простыни. Борис Борисович, вы ведь исследовали ткани?

– Это же всего лишь тряпки, – выдавливает из себя неприятный Лыков, враз потерявший всякую самоуверенность. – Тряпки не убивают людей.

– Вполне себе убивают, если в них содержатся смертельно вредные красители.

Архаров листает папку, лежащую перед ним, страницы шуршат, Прохоров вдруг бормочет гневно:

– Ведь можно было спасти хотя бы брата, если бы…

– Да заткнитесь вы! – срывается неприятный Лыков. – Можно подумать, у вас никогда не было ошибок! Напомнить, что в прошлом году?..

– Тише, – обрывает его Архаров. – Борис Борисович, почему вы не изъяли ткани из комнаты Соловьевой и не отправили их химикам?

– Не посчитал нужным, – цедит тот, отворачиваясь.

– Швейную машинку, стало быть, механикам отправили, а ткани пропустили?

Пальцы Архарова выстукивают сложную мелодию по бумагам. Анна смотрит на них и ждет: чем закончится этот разнос?

Она вовсе не удивлена небрежительством Лыкова: полиция только и горазда, что считать теплые трупы, тут никто не станет стараться, чтобы кого-то спасти.

– Ближайшие полгода, Борис Борисович, все ваши дела будет курировать Прохоров. Считайте, что вы снова на испытательном сроке, – выносит вердикт Архаров.

Лыков бледнеет еще сильнее, почти в белизну, Анна и не знала, что люди так умеют.

– Это нечестно, Александр Дмитриевич, – он всё еще не собирается сдаваться. – Никто бы не…

Но Архаров его больше не слушает, ему неинтересно.

– Андрей Васильевич, немедленно берите жандармов и отправляйтесь на ткацкую фабрику, вот предписание на производство обыска, – Архаров протягивает Бардасову бумаги. – Разберитесь там, сколько партий и куда отправлено, кто и зачем придумал добавлять яд в краситель. Боюсь, что жертв может стать больше.

– Конечно, – Бардасов тут же встает и спешит к выходу.

– Можно я с ними? – подает голос Анна, верная решению быть полезной. К тому же Бардасов из сыскарей ей нравится больше других: не такой противный, как Лыков, и не такой прилипчиво-бесцеремонный, как Прохоров.

– Какой от вас там толк? – резко отзывается Архаров, – Нет, Анна Владимировна, для вас у меня другое задание. Вчера Григорий Сергеевич задержал ту самую Лилечку, которая заказала студенту Быкову резонатор в виде бонбоньерки.

– Дал объявление в газетенку, что требуется актриса для домашнего представления, – ухмыляется Прохоров. – Она сама телефонировала! Вот чего я не люблю – так это бегать за мерзавцами. То ли дело, когда они к тебе готовенькие добровольно приходят… Вы же понимаете меня, душенька, – он нагло подмигивает, – Раевский ведь тоже добровольно пришел к антиквару Баскову. Плести паутину надо с умом.

Как будто кипятком кто-то плещет в лицо и грудь, так становится жарко. Анна обещает себе: Прохорова она тоже не пощадит. Для чего он снова и снова посыпает солью ее незажившие раны?

Архаров не обращает на эту болтовню внимания.

– Анна Владимировна, – спокойно говорит он, – отправляйтесь вместе с Григорием Сергеевичем на допрос этой Лилечки.

Она стискивает зубы, не позволяя оскорблениям вырваться наружу. Сволочь, какая же он сволочь. Значит, так решил наказать за проступок с библиотекой? Отправляет ее в те самые допросные, где когда-то Анна сама была на месте Лилечки? Она ведь даже посмотреть в конец коридора страшится, чтобы не утонуть в кошмарах! Как Архарову всегда удается ударить в самое больное?

– А там от меня какой толк? – дрожь в голосе не удается подавить, и Петя оглядывается с удивлением, а Голубев едва заметно морщится, как от фальшивой ноты.

– Кому, как не вам, быстрее разгадать воровку и лгунью? – пожимает плечами Архаров.

Прохоров, всё еще ухмыляясь, с дурашливым почтением распахивает перед Анной дверь.

– Прошу! – провозглашает он. – Допросы – это нудно, но куда деваться, голубушка. Служба.

Она выходит из кабинета, не веря, что тело всё еще слушается ее. Идет как по тонкому льду, опасаясь вот-вот провалиться под воду.

– Я ее специально целую ночь промариновал в каталажке, – хвастается Прохоров. – Так сговорчивее будет…

– Я не могу, – Анна хватается за стену, всё вокруг темнеет, плывет. – Григорий Сергеевич, я действительно не могу, пощадите!

– И придумали вдруг в трепетную барышню играть, – он машет перед ее лицом папкой с делом, как веером. – Всё от того, Анна Владимировна, что вы по-прежнему ставите себя на место преступницы. А вы ведь уже совсем на иной стороне.

– Так может, вы перестанете напоминать мне о прошлом при всяком удобном случае? – она яростно отводит его руку с папкой от себя.

– Отчего же? – Прохоров даже не притворяется смущенным. – Прошлое у вас, Анна Владимировна, весьма занятное, хоть книжку садись пиши. Признаюсь, в свое время вы меня изрядно впечатлили своим молчанием. Мало кто способен на такое упрямство. Уж точно не…

– Григорий Сергеевич, потише, – прерывает его Архаров. Он стоит на пороге своего кабинета – высокая фигура в темном форменном сюртуке с серебряным шитьем. Все остальные носят штатское, и только этот человек не расстается с символами своей власти.

Подумаешь, люди разговаривают за стеной, такой требовательный, все-то ему мешают. И Анна невольно выпрямляется, чтобы не радовать мерзавца.

Прохоров энергично салютует и слегка подталкивает Анну в спину, договаривает в самое ухо:

– Ну же, я знаю, на что вы действительно способны, не прикидывайтесь.

И она снова вступает на тонкий лед: шаг, еще шаг.

А на что, собственно, способна?

Обещала ведь себе стараться изо всех сил, но как же быстро едва не сдалась!

– От меня вы и слова не дождетесь, – предупреждает она Прохорова. – Допрашивайте эту несчастную сами, без моей помощи.

– Это просто удивительно, – бормочет он, – вы совершенно не видите разницы между плохим и хорошим. В несчастных у нас числится студент Быков, это его обманули и обокрали. Умоляю, не перепутайте.

Она молча берет стул и ставит его в самом дальнем углу. Вдруг понимает, что страх жил только в ее голове, в самой допросной нет ничего ужасного – обычная казенная комната с безликими стенами. Ужасно то, что здесь происходит. Но Анна помнит, как Прохоров ведет допросы – монотонно и надоедливо, однако нисколько не агрессивно. Что же, если станет совсем невыносимо, можно просто покинуть это место. Теперь у Анны есть такое право. Ведь правда есть?

Лилечка уже не молодая красавица, а весьма потасканная жизнью дамочка глубоко за тридцать. За ночь в кутузке румяна и сурьма размазались по лицу, добавляя ей возраста и неопрятности. Тем не менее она сидит в вульгарной раскованной позе, покачивает туфлей и выглядит нисколько не встревоженной.

– Итак, Лидия Петровна, как вы познакомились со студентом Быковым?

– Так на набережной… Он гулял, я прогуливалась. Самое обыкновенное дело, – спокойно ответила дамочка, безуспешно пытаясь поправить прическу. – Право слово, хоть бы умыться сперва дали, господин сыскарь.

– Для чего или кого вы попросили его создать резонатор?

– А что такое «резонатор»? – брови Лидии изумленно ползут вверх. Сейчас она напоминает Софью, какой та стала бы, коли выросла бы на улицах. – Егор вечно какую-то чепуху нес, а я делала вид, что мне интересно. Мужчины же любят, когда их гениальность оценивают…

– Резонатор – устройство в виде бонбоньерки.

– Это была шутка, милейший, – Лидия звонко смеется. – Ну скажите, какой нормальный мужчина станет делать даме конфетницу, которая портит граммофоны? А он… – и она рисует в воздухе изящный жест, словно отпуская дымок папиросы, – оказался совсем без чувства юмора.

Фальшивая, какая же она насквозь фальшивая. И ведь главное, Прохоров тоже понимает, что ему врут прямо в лицо, однако слушает, охотно кивает.

– Стало быть, вас никто не подкупал? – уточняет он невозмутимо.

– Ну разумеется, – обрадованно соглашается она. – Я девушка свободная, отчего же не закрутить со студентом? А что про мужа придумала, так это для того, чтобы он не цеплялся ко мне как репей. Кто же знал, что он окажется таким одержимым…

«Моя одержимая Анна», – всплывает в памяти, и понять бы еще, где любовь превращается в болезнь.

– Вы уж, ваше благородие, – Лидия улыбается кокетливо, беспомощно, – не принимайте слова Быкова всерьез. Он же совершенно сумасшедший, бог знает, какие фантазии бродят в его голове. Разве можно поверить, что этот мальчишка способен придумать что-то выдающееся?

Анну передергивает от отвращения. Студент Быков – блестящий, перспективный, талантливый умница с ясным умом, это понятно каждому, кто только взглянет на его чертежи. И вот какая-то потасканная дамочка так нагло на него возводит поклеп!

– Вы поставили ему конкретную задачу, – не выдерживает Анна, оскорбленная за мальчишку сверх всякой меры. У него же блестящее будущее, если не помешают! И она была такой же… да только не удержалась. И пусть Прохоров сколько угодно победно улыбается, ей до него сейчас нет никакого дела. – Не просто испортить граммофон, а создать устройство, способное выводить из строя простые механизмы. Маленькое, незаметное, в виде бонбоньерки. Для кого? Кому нужно оружие, которое можно пронести на светский раут, в театр, в канцелярию?

– Вот уж глупости, – не моргнув глазом, отпирается Лидия. – Он сам ко мне пристал со своими дурацкими идеями! Я просто отшучивалась! А он помешался на своей механике, всё что-то рисовал и рисовал…

Анна вспоминает чертежи Быкова – сложные, выверенные, понятные. Такое не рождается само собой. Тут кто-то учил, направлял… И она едва не подпрыгивает от того, как же всё может оказаться просто.

– Откуда заказчик узнал о Быкове? – Анна поворачивается к Прохорову, охваченная своей идеей. – Он ведь просто студент, бедный, никому не известный. Не сын министра, не наследник состояния. Просто талантливый юноша. Кто, кроме самого узкого круга, мог знать, на что он способен? Кто мог поручиться, что он справится с такой специфической задачей?

– И кто же это? – подаваясь к ней, мягко подталкивает ее Прохоров. Лидия растерянно лупает на них глазами и явно начинает волноваться.

– Тот, кто хорошо понимает талант Быкова. Его преподаватель.

И Прохоров смеется, склонив голову набок. И в эту минуту совсем не кажется отвратительным.