Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

И понимает, что не может дышать.

Глава 14

Это похоже на утопление. Толща воды накрывает с головой, но ты даже не пытаешься барахтаться или выплыть. Покорно опускаешься на самое дно.

Ватная гулкая тишина сжирает все звуки, мир исчезает где-то там, далеко, с тобой остаются лишь темнота и глубина.

Анна снова и снова читает показания пострадавших женщин, но ее мозг отказывается понимать и принимать очевидное. Раевский давно свободен. Скорее всего, счастлив. Живет припеваючи за счет богатых любовниц и даже не думает возвращаться за Анной.

Она осталась в прошлом, среди забытого сонма других влюбленных дурочек. Ей так хочется ненавидеть – себя или его, неважно, – но пустота всё ширится, множится, обволакивает.

Не за что больше держаться. Не осталось ни идеи, ни любви, ни самой Анны. Вся ее жизнь – это дурная шутка, приведшая к краху.

– Ты ведь это всегда знала, – шепчет Анна, опуская ледяной лоб на шершавую титульную страницу папки, закрывает глаза.

Столько подсказок, которые дергали за душу, фальшивыми нотами царапали сознание, столько лжи, от которой она отворачивалась.

Ванечка.

Теплый, любящий, заботливый.

Единственный человек во всем мире, кто видел и понимал ее.

– Анна Владимировна, – голос Прохорова, грубый, громкий, не возвращает ее к реальности, а лишь раздражает. Почему бы ему не оставить ее в покое? – Вы тут нешто заснули?

Она неохотно поворачивает голову, смотрит на него вполглаза.

– Уйдите, пожалуйста, – просит устало.

Вместо того чтобы послушаться, он ставит рядом стул и седлает его, скрестив руки на спинке.

– Утром вы весьма бойко отчитывали меня за дурное поведение у Штернов. А теперь-то что приключилось?

А что же с ней приключилось? И запах карболки снова сочится повсюду.

– Ольга Тарасова умерла в пятницу у меня на руках, – вспоминает Анна неожиданно.

– Ах вот как, – на лицо Прохорова будто тень ложится. – Ну что же, хоть казне на ее содержание не тратиться. Двенадцать душ на ее совести… Ту молодую даму на выставке автоматонов Тарасова камнем по затылку приласкала – не ради изумрудного гарнитура даже, а так, в раздражении от ее восторга перед прогрессом.

Анна помнит тот гарнитур – массивные серьги, колье, кольцо и две броши – и то, как страшно ей было спросить, откуда он взялся. Кажется, будто голова вот-вот взорвется.

– Стало быть, всё, что говорили на суде, правда, – она больше не спрашивает, потому что ее тошнит от миражей. – Вы не приписали все эти гнусности нам, лишь бы закрыть побольше дел.

– Анна Владимировна, откуда у вас такие превратные убеждения? – он морщится. – Вроде росли в приличной семье… Что касаемо Тарасовой, она и не отпиралась. Была в ней какая-то убежденность… Вот кто меня действительно пугает – это фанатики. Простого убийцу понять легко и просто, а от идейных у меня мурашки по коже. И ваше счастье, что Тарасова не отпиралась, – со значением продолжает Прохоров. – Потому как будь у судей хотя бы подозрение, что и вы принимали участие в этих душегубствах, то восемью годами не отделались бы.

Она снова закрывает глаза, щекой ощущая прохладный картон дела Раевского. Отделалась… отдала так много всего, чтобы оказаться в этой крохотной кладовке с человеком, который ее презирает.

– Идите домой, вам бы отдохнуть, – теперь Прохоров играет в сердечность.

– У меня нет дома, – равнодушно напоминает Анна.

– Ну где-то же вы спите.

Да, она где-то спит. Что-то ест. Куда-то ходит.

– Всё-всё, – Прохоров встает, с грохотом отодвигает стул, – до завтра наши мерзавцы подождут. Поздно уже.

Он выходит из кладовки, очевидно за пальто. И Анна понимает, что не может выпустить папку из рук. Ей надо изучить всё, что в ней написано, внимательно, кропотливо.

Эта мысль добавляет ей сил и скорости – она вскакивает, прижимает толстое дело к себе, кричит в дебри кабинета:

– До завтра, Григорий Сергеевич!

И бросается вниз, в мастерскую, чтобы спрятать бумаги под полы пальто.

***

Казенное общежитие № 7, кажется, никогда не спит. Анна слышит затяжной кашель, скрип половиц, голоса, ощущает запахи, всегда одни те же – махорки, капусты и браги. Кажется, кислая вонь уже впиталась в одежду, кожу и волосы.

Газовый рожок дает тусклый, коптящий свет, но этого достаточно. Листы показаний разложены по колючему покрывалу в хронологическом порядке. Теперь становится понятной география Раевского – его излюбленные места охоты.

Некоторые дамы отвечают на вопросы коротко и сухо, другие исписывают листы мелким почерком, словоохотливо, щедро изливают душевные свои страдания.

– Значит, госпожа Мухина, вам он представился Ильёй Старовойтовым, – хихикает Анна, и безумие стоит за ее спиной, – а вам, госпожа Орлова, гувернером Бергером. И колечко из показаний Одынцовой преподнес. Вот оно как получается.

Она узнает манеру ухаживаний Ивана: щедрость и строгость, ласку и холодность. Некая Светлана Кузьмина подозревает гипноз, ибо никак не может понять, что же бросило ее в объятия проходимца. Другая сетует – мол, «ощущала себя величайшей драгоценностью в мире, а когда Серёженька на меня сердился, то весь свет становился не мил».

– Как же это всё знакомо, – бормочет Анна, и слезы падают на казенные документы, – вы же мои душеньки, несчастные мои голубки…

Она не понимает, спит ли вообще, но в одну минуту поднимает тяжелую голову от смятых бумаг и видит в маленьком окне едва брезжущую полоску рассвета. Осматривает каморку, слепо собирает документы…

– Забыть, всё забыть, – велит себе Анна, бредет с охапкой бумаг на задний закуток, между общежитием и баней, и бросает в железное ведро, в котором Потапыч сжигает мусор, свою прежнюю жизнь. Чиркает спичкой и долго смотрит, как языки пламени пожирают женские души.

Обещает себе: никогда не вспоминать. Не оглядываться назад. Не думать.

Потому как если вспоминать, оглядываться и думать, то и вовсе не устоять на ногах. Похоронить себя заживо в сожалениях.

И только на Лиговке, проходясь щеткой по сюртуку извозчика, Анна понимает: она же уничтожила улики.

Пухлое дело не может пропасть из системы бесследно. Его непременно хватятся, и тогда Анна вылетит не только со службы, но и из общежития. И что еще хуже – может вернуться на каторгу.

Это так глупо – в очередной раз разбиться о Раевского, что она смеется, уткнувшись в пропахшую лошадьми шерсть, и никак не может успокоиться.

***

По дороге на Офицерскую в голове наконец наступает ясность или хотя бы ее слабое подобие. Утренний воздух рассеивает остатки ночного помешательства, и будущее видится в самом мрачном свете.

Архаров не простит ей нового преступления, в этом нет никаких сомнений.

Ар-р-р-хар-р-р-р-р-ров!

Анна почти рычит, до того ее прошибает бешенством. Сукин сын! Ведь знал же, знал, что Раевского нет в Петропавловской крепости, когда скручивал Анне руки. Знал, что тот давно на воле – бежал ли с каторги или еще как вырвался на свободу.

Знал и врал, рефреном стучит в висках, знал и врал.

«А как еще прикажете вами манипулировать? С вами, Анна Владимировна, приходится всегда иметь под рукой аргументы покрепче…»

И теперь она даже лишена возможности сказать ему в лицо всё, что думает.

Впрочем, какой толк от простых оскорблений. Утрется, забудет. Нет-нет, надо нанести такой удар, чтобы он уже не оправился.

Кто дал ему право распоряжаться ее жизнью?

– Ань, ты чего? – Зина налетает на нее, недоуменно заглядывает в лицо.

– Ступай первой, – просит она, – мне надобно… надобно, в общем.

– Побежала. Буфет-то у меня раньше всех открывается…

Анна останавливается в тяжелой тени арочного Калинкиного моста, чьи гранитные бока темны от ночной влаги. Узкая Пряжка, закованная в высокие берега, кажется неподвижной.

Утро замирает, затаивается, не мешает ей думать.

Она ведь не обязана теперь работать в полиции.

У Архарова нет больше власти над ней.

Но куда же еще? В нищету? К отцу?

Положим, она пристроится к какому-нибудь часовщику, начнет чинить механизмы, проведет годы в будке на углу… Забудет собственное имя и собственное отражение, превратившись в неприметную часть этого города.

Не самая плохая участь, конечно. Отмечаться у околоточного надзирателя, медленно стареть и ничего не хотеть.

Стать призраком этих улиц.

– Но я же еще жива, – громко говорит Анна, вспарывая тишину.

Бредет, неохотно касаясь подошвами грубых булыжников.

Если некуда больше идти, отчего же не переждать беду там, где открыто?

***

На службу Анна является с опозданием, и дежурный Сёма шепчет заполошно:

– Все наверху уже!

Она кидает ему пальто, которое тот ловит на лету, а сама бежит по лестнице, меньше всего желая привлекать к себе внимание. Все уже собрались в кабинете Архарова: помимо трех сыщиков и двух механиков, тут какие-то жандармы, которых Анна еще не научилась различать.

Она тихонько проскальзывает в приоткрытую дверь, надеясь занять свое место в углу. К счастью, всем вроде бы не до нее.

– Наш студент Быков мог завести амуры с любой из дочерей купчихи Штерн, – говорит Прохоров.

– Нелогично, – возражает Архаров. – Он бы не стал привлекать внимание полиции к своему резонатору, а покончил бы со старухой по-тихому. Мы бы ничего и не поняли.

– Нелогично, – вздыхает Прохоров.

Анна не может поверить, что еще вчера утром в этом самом кабинете ей было дело до их загадок и неисправных механизмов. Сейчас ей кажется всё таким далеким, а люди вокруг – говорящими заводными автоматонами. Она и сама как распотрошенный попугай-шулер, запертый в полицейском шкафу.

– Николай Степанович Звягинцев, научный руководитель Быкова, припоминает, что к нему обращался конторщик Аристова, – говорит Прохоров, – просил подкинуть талантливых студентов для одного заказа.

Аристов, Аристов… Анна с трудом соображает, бессонная ночь и долгие слезы вызывают мучительную ломоту в затылке.

Аристов!

– Настоящий конторщик или липовый? – интересуется Архаров.

– Так еще не проверили, – объясняет Прохоров, – я, считайте, допросы вчера к ночи только закончил.

– Вы физиономию этого конторщика в любом случае изобразите и в определитель засуньте… Артистка Лилечка так и молчит?

– Как рыба об лед, – жалуется Прохоров. – Не пойму только, заплатили ей чрезмерно или покрывает кого-то из чувств-с.

– Да что же вы никак с этой девкой не справитесь, – насмешничает неприятный Лыков. – Александр Дмитриевич, позвольте мне. У меня они мигом петь начинают…

– Забирайте актриску, – соглашается Архаров. – Григорий Сергеевич, на вас семейство Штерн и прислуга. Надобно понять, откуда появилась бонбоньерка, кто подарил или подкинул. Вчерашний наш визит в Серебряков переулок особых результатов не принес… Вот отчеты осмотра места преступления, допросные листы… Если коротко, про бонбоньерку никто не помнит, а у каждой из трех дочерей свои мотивы. Старшая, Маргарита, устала от материнской тирании и рвалась сама главенствовать в пароходной конторе. Средняя, Елизавета, мечтает путешествовать по Европам. Младшая, Виктория, влюблена в какого-то приказчика, аж жить без него не может.

– Ставлю на Викторию, – оживляется Прохоров. – Влюбленные барышни – самые злобные дуры и есть.

Анна торопливо закрывает себе рот рукой, глуша неуместный хохот. До чего же прав старый сыскарь, все влюбленные барышни – дуры и есть… Как же она поверила Архарову, когда он ее на Раевского цеплял?

Да ведь оттого и поверила, пронзает молнией, что на будке тайный знак был намалеван. А знали о нем лишь Анна да Иван… Как же полиция проведала?

Она так пристально смотрит на Архарова, пытаясь вычислить варианты, что он даже хмурится от такого внимания.

– Анна Владимировна, вы что-то добавить хотите? – интересуется сначала сухо, а потом вдруг переходит на вполне человеческий тон: – Что с вами? Заболели? Уж больно бледны…

– А это она извозчиков на Лиговке обслуживать с утра утомилась, – вдруг звучит справа, и Анна медленно поворачивает голову, запоминая рыжего жандарма с веснушками, чтобы при случае пнуть его побольнее. Он теряется под ее взглядом – должно быть, она щедро злобы отвесила. – Вы же сами в буфете об этом орали как оглашенные… – бормочет, сдуваясь.

– В следующий раз занимайтесь извозчиками после службы, – равнодушно велит Архаров. – А по утрам будьте добры являться в приличном состоянии.

Она кивает ему, не глядя. Всё еще считает веснушки на жандармской роже. Что же ты, голубчик, лезешь куда не просят?

– За усердие в деле Штерн получите отметку в личном деле. А сегодня на вас – студент Быков.

– Как? – Анна вздрагивает и пытается сосредоточиться.

– Узнайте у него всё о том, как действовал резонатор. Как включался. Сколько времени ему бы понадобилось, чтобы разрушить пружину.

– Да, конечно.

Слава богу, речь идет о механике! С этим она как-нибудь справится – всё лучше, чем пытаться понять, кто из дочек прикончил родную мать.

А может, и не дочки вовсе. А может, ушлый приказчик или еще какой-нибудь посторонний тип.

Анна снова погружается в себя, пока Бардасов докладывает о расследовании на Лебяжьем, зачитывает криминальную сводку, пока Архаров передает Лыкову новое дело – что-то о банковском мошенничестве.

Наконец совещание заканчивается, все оживляются, потягиваются, встают, и Прохоров говорит напоследок:

– Александр Дмитриевич, вы бы нашли нам новую машинистку на определитель. Не дело это, чтобы механики там до ночи просиживали. Вон Анну Владимировну вчера только к десяти домой и выпроводил…

Она замирает, не веря в такую подлость. Перед глазами вспыхивает пламя, уничтожающее дело. Ну зачем старый сыщик напомнил всем, что это она работала с рисунками!

Хватятся (Анна пытается сжаться в комок, как преступник, пойманный с поличным), хватятся этой папки, как пить дать.

Будь что будет. Не станет она раньше времени паниковать, не бросится в бега… Страна большая, но с видом на жительство далеко не убежишь. Разве что поддельный паспорт выправить или в какой-нибудь глухой деревушке запрятаться.

Нет, это тоже не жизнь – всё время бояться да оглядываться.

– Вы правы, Григорий Сергеевич, машинистка нужна, – соглашается Архаров, а глаза его – будто два колодца: захочешь и не увидишь, что прячется на дне.

***

Анна торопится покинуть кабинет раньше всех, внизу забирает у дежурного Сёмы свое пальто и на мгновение замирает: может, сразу отправиться к студенту Быкову? Да где же его искать? В университете? Но туда соваться боязно. Или полагается отправить за потерпевшим жандарма? Она не знает протокола, а значит – хватит глупостей. Сначала спросит у Голубева, как тут положено.

– Анна Владимировна, – рыжий жандарм, которого она так старательно запоминала как обидчика, топчется рядом, – вы простите меня, я же не со зла… Подумалось – смешно выйдет, совершенно забыл, что у женщин конституция более чувствительная… Мы же тут, в мужском мире, дичаем совсем.

Она не собирается потакать его чувству юмора.

– Неужели вам правда смешно, когда женщина голодает? – спрашивает холодно.

Он краснеет так ярко, так быстро, что она только сейчас понимает: да он же мальчишка совсем, вроде Пети. Бестолковый и безобидный.

– Хотите, я вас буду кормить обедами всю неделю? – предлагает он порывисто. – Только не ходите больше на Лиговку, дурное там место, то драки, то чего похуже.

Анна тут же намеревается отказаться – только чужой жалости ей не хватало. Но у рыжего жандарма такое честное лицо, что она невольно поддается на детскую мольбу его взгляда:

– Кормите, раз провинились…

Не каждому выпадает удача так легко исправить свои ошибки.

Глава 15

В это сложно поверить, но Анна действительно работает. До обеда прячется от всех в лаборатории, где проявляет снимки с обыска у Штернов. Это механическое, монотонное занятие не приносит покоя, а только раззадоривает головную боль.

– Вы с ума сошли? – ужасается Голубев, когда Анна спрашивает у него, может ли отправиться к Быкову. – Даже крепкие мужчины не ходят к потерпевшим и подозреваемым в одиночку. Берите с собой любого из жандармов и вместе с ним езжайте, куда велено. С вами что, никто не проводил обучения?

Она пожимает плечами, заматываясь в платок. Потом так же основательно разматывается.

– Нет, – вяло отвечает она, борясь с сонливостью. – Я хочу привести Быкова сюда, в мастерскую. Хочу, чтобы он тоже взглянул на пружину. Так оно нагляднее выйдет.

Голубев всплескивает руками:

– Анна Владимировна, разве это нам решать? Мы у сыскарей на побегушках, они там за людей отвечают, а мы за железо всего лишь. Вот разрешит вам сию авантюру Григорий Сергеевич, тогда и тащите своего студента к вещественным доказательствам, не раньше.

И она снова плетется наверх, ищет Прохорова, убеждает его, почти уговаривает. Старый лис явно растерян:

– Сегодня он потерпевший, а завтра наоборот. Анна Владимировна, ну ерунду вы придумали!

– Ладно, – соглашается она, потому что какое ей, собственно, дело, что произошло с купчихой Штерн.

И Прохоров самым неожиданным образом вдруг сдается, как будто она все еще спорит:

– Да и черт с вами… Настырная, как вша… Прицепилась!

***

Рыжего жандарма зовут важно – Феофан Акиньшин.

– Батюшка мой приходской священник за Обводным каналом, – за обедом он болтает без умолку, не переставая жевать. – Сначала ни в какую в жандармы не хотел меня отдавать, всё боялся, что душа у меня тут иссохнет, зачерствеет, но я ведь тоже упрямый…

Анне достаются густой гороховый суп и нарядное пирожное с кремом. Нежный, украшенный розочками бисквит на какое-то время парализует ее – как будто в непроглядной мгле зажигается огонек надежды. Жалко и нелепо так верить в еду, но ведь это самое настоящее пирожное! В прежней, каторжной жизни – недостижимая роскошь.

– Так что же вас, Феофан, в полицию понесло? – спрашивает она, моментально привязываясь к тому, который ее кормит. Наверное, теперь в Анне больше собаки, чем человека.

Не сказать, что ей так уж интересна пустая болтовня, но внутри своей головы тоже опасно. Лучше держаться этого мальчика – авось так и протянет до вечера без новых приступов сумасшествия.

– Бог его знает, – лучисто улыбается рыжик. – С раннего детства как вижу шашку и каску, так в слезы: хочу такие же! А уж позолота на эполетах и вовсе лишала меня всякой воли. Ох, и непросто мне было сюда поступить, Анна Владимировна, семья-то не дворянская вовсе. И учиться пришлось, и благонадежность доказывать, и рекомендации искать… А вылететь со службы легче легкого, желающих на мое место – пруд пруди.

– Правда? – она так удивляется, что на несколько мгновений даже про суп забывает. – Неужели вот так, с улицы, не попасть?

Он заливисто смеется, запрокинув голову. Анна хмурится.

Дрянная работенка, куда ее запихнули силком, доступна не каждому?

– А вы будто не знаете, какие сказки про вас сказывают, – отсмеявшись, Феофан понижает голос, оглядывается даже по сторонам, будто их могут подслушать.

– Избавьте меня от досужих сплетен, – пугается она.

– Простите, – он снова смущается и несколько долгих минут ест молча. Потом вскидывает лукавый взгляд, и у Анны падает сердце: не избавит. – А вы действительно знаток преступных душ?

– Что? – она оторопело моргает.

– Ну, Архаров вас держит при себе потому, что вы с другой стороны… со стороны душегубов, стало быть. Где наши сыскари заплутают – там вы всё и разложите. Из опыта… собственного…

Он снова алеет под ее взглядом.

Анна приходит к выводу, что ей нравятся рыжие. Так легко менять их окраску.

***

Жандарм Фёдор приводит Быкова к двум часам дня. Студент еще не знает о том, что его резонатор – возможный соучастник убийства. Никто не сообщает ему лишних подробностей.

Голубев уехал с Бардасовым, Петя ковыряется со счетным автоматом, но явно любопытничает, крутится, прислушивается.

Прохоров тут как тут – гоняет чаи на чертежном столе.

Анна едва держится на ногах.

– Взгляните, пружина замкового механизма системы «Хильгер-Форбс», – она указывает на верстак. – Скажите мне, как механик механику, отчего она могла лопнуть?

Быков собран, но не испуган. Не мельтешит, лишние вопросы не задает. Склоняется над лупой, выносит вердикт почти сразу:

– Длительное циклическое напряжение. Видите характерный зернистый излом? Это не мгновенный перегруз, ее долго трясло. Иначе говоря, усталость металла.

– От чего же он так устал? – уточняет Анна и слабо завидует злополучной пружине. Лопнула, да и всё, хорошо ей теперь, спокойно. Жаль, что люди живучее металла.

Быков выпрямляется, трет подбородок.

– Резонанс, – говорит просто. – Кто-то или что-то заставило ее вибрировать на собственной частоте. Дни, может, часы… но непрерывно.

И – осекается. В глазах мелькает недоумение, а потом медленно возникает растерянность:

– Вы подозреваете?.. Вы поэтому меня?.. Значит, мой резонатор работает?

– Уж так не радуйтесь, – бурчит Прохоров. – Ваш резонатор проходит по делу о взломе домашнего хранилища.

Анна не знает, почему он не говорит об убийстве, – наверное, эта какая-то особая полицейская метода.

– Кхм, – Быков пытается потушить энтузиазм создателя, чье изобретение себя оправдало.

– Сколько времени понадобилось бы, чтобы пружина лопнула? – спрашивает Анна.

– Тут расчеты нужны, – оскорбленно говорит студент. – Я вам гадалка, чтобы сходу ответить? Не меньше двух суток, пожалуй.

– А сколько ваше устройство работает без заряда?

– Ну вот примерно столько и работает. Как будто у меня было время испытывать… Нет, ну вы подумайте! В сейф забрались, в хранилище вломились… вот времена пошли, одно ворье кругом. А вы чай пьете, – нахально упрекает он Прохорова.

– Кража произошла в понедельник, – тот флегматично тянется за новой сушкой. – Где был резонатор со вторника по среду, нам неизвестно. Но в четверг он попал в хранилище, а в субботу пружина лопается. Что ж, это уже кое-что. Скажите мне, голубчик, ваша бонбоньерка была настолько ценной, чтобы ее стоило помещать в хранилище?

– Да вы что! Стекляшка и латунь…

– Как активировался резонанс?

– Да просто… Открываешь крышку – и работает. Там пружинный двигатель, спер у карманных часов.

– Анна Владимировна?

Она качает головой – кажется, всё понятно.

– Ничего не понятно, – вздыхает Прохоров. – Петя, проводите нашего пострадавшего к писарю, пусть напишет подробно всё это… И бонбоньерку свою нарисуйте, что ли!

Он ждет, пока за ними закроется дверь, а потом поворачивается к Анне:

– И что вы об этом думаете?

– Наверное, это были очень дорогие конфеты, раз понадобилось запираться ото всех, чтобы их съесть, – невесело шутит она.

Прохоров ухмыляется:

– Вот он, ваш знаменитый преступный ум, полюбуйтесь-ка… Я ведь, Анна Владимировна, насчет конфет тоже подумал. Обертки на экспертизе, а содержимое… Где же тут отчет Озерова?..

Пока он роется в папке с делом, Анна с трудом осознает этот выпад. Неужели и правда вся контора шепчется о том, что она – знаток преступных душ? Откуда взялась сия легенда?

Впрочем, не самый страшный повод для злословия. Сейчас Анна о себе гораздо худшего мнения, чем могут вообразить самые отъявленные сплетники.

– Так вот, – Прохоров извлекает нужную бумагу, – конфеты в желудке купчихи Штерн – это шоколад, марципаны и цукаты. Отличное сочетание, по мнению Наума Матвеевича, ибо всё это переваривается медленно. Звучит дорого, как считаете?

– Отец такие у Жоржа на Малой Морской заказывал, – механически вспоминает Анна, – или в «Бомонде» у Кюба.

– Батюшки мои, – он смотрит на нее с умилением, – я и позабыл, что в прежние времена вы сорили деньгами. Расскажите мне, каково это – чистить хвосты ямщикам?

– Хвосты лошадям, сюртуки ямщикам, – поправляет Анна равнодушно. – Вы хотите меня задеть, Григорий Сергеевич? Неужели и правда думаете, что управитесь?

Он озабоченно качает головой:

– Ступайте домой, Анна Владимировна. Вам следует выспаться.

Сбежать из конторы хочется очень. Но она лишь разворачивается к Прохорову спиной, склоняясь над сломанным хронометром:

– А вы мне, Григорий Сергеевич, не начальник. У меня свой Голубев есть.

***

И тем не менее она спешит прочь, как только часы отбивают пять. Анне дурно от мысли об общежитии и ночи безумия, которая еще до конца не развеялась. Она бредет к набережной Фонтанки и сама не понимает, как оказывается у Второй барачной больницы.

– Чижик-пыжик, где ты был, – напевает Наум Матвеевич, придирчиво разглядывая обернутые в рогожи бесформенные длинные свертки. Они лежат на грубой телеге, санитары привычно поднимают в четыре руки один из свертков и заносят внутрь. Еще два остаются под открытым небом.

– Стёпка! – вдогонку кричит Озеров. – Ты там бирки не спутал опять? Прошлый раз я всю голову сломал, отчего у меня утопленник выглядит как висельник!

– Это было семь лет назад, – прилетает в ответку. – Сколько помнить-то можно?

Анна поднимает взгляд на табличку «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».

– Работаете внеурочно?

– Анечка? – удивляется Озеров. – Быть не может! Сроду не видел, чтобы механики так часто навещали старика. Это сыскарям всё неймется…

Они ждут, пока санитары занесут последнее тело, прежде чем зайти внутрь.

– Откуда столько? – спрашивает Анна в узком коридоре.

– А это, видите ли, с ткацкой фабрики, где ядовитые красители мешали… Людей погубили, сами отравились и ведь сэкономили-то – тьфу… Так что не обессудьте, времени у меня в обрез. Вы по делу или просто, от тоски?

– От тоски, – соглашается Анна.

– Тогда держите, – он сует ей в руки папку с чистыми листами и карандаш, – будете писать под диктовку. А я пока начну осмотр… Так и запишем: «Акт описи имущества, обнаруженного при вскрытии тел, доставленных с ткацкой фабрики Глушкова»…

Анна пристраивается за кособокий столик в углу, стараясь не смотреть в сторону разложенных по столам тел, не прислушиваться к скрипу рогожки.

– А после такой чудовищной небрежности Лыкова не положено разжаловать? – спрашивает она, старательно выводя буквы. Рука уже и позабыла, как держать карандаш, всё чаще отвертки да пинцеты приходится.

– За то, что он не проверил ткани? Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил… Кушак холщовый, один…

– Разве получается потом жить?.. Не приходят во сне покойники?

– Нож складной, железный, со сломанным кончиком… Кто ж его знает. У меня служба тихая, от меня живым никакого вреда. Огарок свечной…

Анна прилежно пишет. Здесь тихо, спокойно, и глаза неумолимо слипаются.

Озеров ее тормошит, поит пахучим горячим чаем и закрывает морг, приговаривая, что ему ночные дежурства противопоказаны. Провожает до общежития на старомодном извозчике, и она почти засыпает, слушая его сетования:

– Наварились, пройдохи: полторы копейки с аршина ткани, а синильная кислота, душенька, никого не щадит. Жадность – вот что самое страшное в людях. Жадность и глупость. Не становитесь такой, Анечка.

– А какой мне быть? Я ведь как стертый лист нынче.

Озеров смеется:

– Будьте умной и доброй.

– Разве такое возможно в моем положении? Добрые, они все счастливые.

– Глупости! – энергично возражает он. – Доброта, она из слез вытекает. Как жалеть других, если ты сам не страдал? Вспомните Сонечку…

– Ланскую? – удивляется Анна.

– Мармеладову!

И она смеется тоже, потому что вот до чего докатилась: ей в пример проститутку ставят! Впрочем, Анна читала роман давно, тайком от отца, не одобряющего безнравственную литературу, и мало что запомнила, кроме вопроса про тварь дрожащую.

Они сворачивают к Медной улице, и Озеров вздыхает примирительно:

– И ничего, как-нибудь, семерка – хорошее общежитие, я Потапыча давно знаю, у него не забалуешь.

– Потапыча? – она едва соображает, кто это. – Нашего коменданта? Так он дрыхнет всё время.

– Оттого и дрыхнет, что порядок у него. Тю! Видела бы ты, что в двойке и четверке творится: даром что служивые обитают, а воруют друг у друга будь здоров. Да и драки не редкость. А Потапыч всю жизнь на этих улицах, каждую собаку знает…

– Извозчиком?

– Городовым.

Ну конечно. Некуда ей деваться от полицейских вокруг.

***

Однако стоит лечь на убогую койку – сразу наваливается ворох самых разных мыслей. Отчего Иван просто не женился на одной из богатых дамочек? Жил бы себе смирно, так ведь нет. Всё-то ему хочется приключений…

А если все досье – подделка? С Архарова станется.

Но зачем бы ему?

Нет, этой сволочи было нужно не отпускать Анну с крючка. Случайность, что она за определитель вместо Пети села, до сих пор бы ничего не знала.

И всё же, всё же… Какие сложности громоздит господин начальник отделения СТО. Рисует знаки на будке, филеров приставляет, на работу пристраивает…

Может, надеется поймать Ивана на Анну?

Она смеется наивности этой мысли.

Иван ее, поди, и не узнал бы нынче. Тоща, страшна, дурно одета…

Ах, если бы снова стать двадцатилетней Анечкой, которая грезила разрушить весь мир, потому что всего лишь хотела любви.

Анна садится, обхватывает руками колени.

А ну как признаться Архарову самой? Объяснить, что помутнение нашло? Да ведь не выйдет, сорвется в обвинения, хорошо, если в рожу не вцепится.

Ежится, вспоминая страшное: «И стоило утруждаться, писать прошение о возвращении в Петербург, чтобы снова отправиться на каторгу? Оставались бы на станции, к чему мотаться туда-обратно… Впрочем, в следующий раз вас отправят в места куда более страшные, и тут уж вам никто не поможет…»

Остается только отпираться до последнего.

Выкручиваться и лгать, лгать и выкручиваться… Не сможет.

Выкрикнет ему в лицо, какая он сволочь, и вновь пойдет по этапу.

Анна ложится, утыкается лицом в комковатую старую подушку.

Прохоров прав, ей нужно выспаться.

***

А утро солнечное, радостное.

Анна щурится с непривычки, потрясенно разглядывая преобразившийся Медный переулок.

Даже лужи на мостовой выглядят нарядными, с готовностью отражают безоблачное небо.

Водовозы запрягают лошадь, и жестяная бадья звонко бьется о край бочки, порождая удивительно чистый и мелодичный звук.

Старичок в поношенном сюртуке стоит посреди улицы, подставляя сморщенное лицо золотистым лучам.

И она поступает так же: задирает голову, ощущая тепло на лбу, на щеках. Только перезимовать, утешает себя, а потом начнется весна. И всё сразу станет лучше.

Только бы продержаться.

И клянется себе: перезимует, продержится.

Встряхивается, поправляет съехавший платок, спешит к Офицерской, сворачивает на Прачечный переулок и будто на невидимую стену налетает.

Прислонившись плечом к белоснежным пилястрам добротного особняка, стоит филер Василий. Лениво шебуршит носком ботинка желто-красную листву.

– Анна Владимировна, прошу за мной.

– Вы когда-нибудь отдыхаете, Вася? – спрашивает она, мгновенно теряя и солнечное настроение и весенние надежды. И всё-таки, всё-таки: отчего-то чувствует нечто, похожее на облегчение.