Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Простите… Какой мне Баден-Баден, если я Петербург не могу покинуть без разрешения.

– Это какое-то средневековье! – поражается он. – Неужели в наш либеральный век приходится терпеть подобные унижения?

– Милый Тимофей Кузьмич, – она тянется через стол, чтобы взять его за руку. – Простите, что я снова и снова вас расстраиваю. Военные ведомства, министерства, заводы – вот в чем вы превосходно разбираетесь. Но к счастью, ничего не смыслите в каторжанах.

– Зачем ты поступила в полицию? – спрашивает он огорченно. – Разве барышне из приличной семьи там место? Ты ведь можешь жить, ни в чем не нуждаясь.

– Если отец не хочет меня видеть, я не стану его неволить.

– Ты гордячка, а он упрямец, – сердится Зотов.

– Он знает, где меня искать.

– Так и ты знаешь, где искать его. Цапля и журавль, цапля и журавль!

– Тимофей Кузьмич!

– Ты ко мне, Анюта, не ластись, – но руки он не отнимает, – я твой характер знаю.

– Знаете, знаете. А рекомендацию в банк дадите?

– Пристроим твой капиталец, – кивает он. – Только ты на старика не обижайся, а я скажу. Это всё материнская взбалмошность в тебе взыграла. Ты, Анечка, уж держи себя в узде, а то не ровён час новых глупостей натворишь.

– Вы теперь обо мне не тревожьтесь, – просит она. – Я теперь сама себе цербер похлеще закона.

– Ну и славно. Давай поужинаем наконец, а то разговорами да сожалениями сыт не будешь.

Лакей, явно подслушивающий за дверью, тут же вносит утку. Зотов потирает руки в предвкушении и принимается рассуждать уже с практической точки зрения:

– Коли тебе на свое имя вклад открывать опасно, так не обменять ли бумажки на облигации? Они выпускаются на предъявителя и имеют по четыре с половиной, а то и пять процентов годовых. В таком случае никто паспорт не станет спрашивать, тебе всего и нужно будет раз в полгода принести в банк купон и получить свои проценты. А продать облигации ты хоть когда сможешь.

– Я в этом ничего не смыслю, – разводит руками Анна.

– Ты мне пришли деньги… да вот хоть с Николаем моим. А в понедельник я этим сам займусь.

– Так и сделаем.

Вот Зина обрадуется, когда деньги превратятся в бланки облигаций. Наверное, они будут пугать ее меньше.

***

Когда лакей Зотова покидает их дом с саквояжем в руках, Зина хохочет, кружит Анну по гостиной, восклицая:

– Избавились! Избавились!

– Только настоящие бедняки так радуются, стряхнув с себя богатство, – смеется Анна, уворачиваясь из ее рук.

В квартире пахнет мылом и щелочью, Зина затеяла большую стирку. Полы блестят, натертые скипидаром. На кухне истекают соком пироги с вишневым вареньем.

Голубев тут же, на диване, пытается читать книгу, но больше поглядывает на своих постоялиц со снисходительной доброй улыбкой.

– Говоришь, этот Зотов вдовец? – Зина останавливается посреди комнаты, подбоченивается. – Может, мне окрутить его, Ань?

– Да ведь он старый совсем.

– Невелика беда, это с каждым может случиться… Да только на что ему такая, как я? Нет, мне надо найти добренького батюшку с тягой спасти сирую и убогую…

– Батюшка! – восклицает Анна. – Феофан! Выставка! Воскресенье!

Она ведь и позабыла совсем, что на завтра у нее уже есть планы. Убежала бы с раннего утра в библиотеку и пропустила что-то новенькое.

– Совсем блаженная стала, – жалуется Зина, падая на диван. – Что это за шифра такая?

– Мы с Феофаном – ну помнишь, рыжий жандарм, поповский сын, – собрались на выставку механических и электрических чудес. Виктор Степанович, а пойдемте с нами? Вам ведь тоже интересно будет.

– Спасибо, Аня, вот только роли дуэньи мне не хватало, – отвечает он иронически.

– Какой еще дуэньи, – удивляется Анна. – Человек наукой интересуется.

– Оно конечно, – подхватывает Зина. – Кавалер барышню на выставки приглашает исключительно из любви к науке.

– Феофан – кавалер знатный. Да только я не барышня для свиданий…

Зина не спешит соглашаться:

– А вот посмотрим завтрева. Коли припрется с цветами и при параде – стало быть, кавалер. А если с пустыми руками – стало быть, человек.

– Да ну тебя, – отмахивается Анна.

***

Феофан приходит с пастилой, чем совершенно запутывает Зину.

Глава 31

Утро понедельника становится еще более беспокойным, чем обычно. Кажется, что все вокруг взбудоражены, и Анна напрасно пытается вернуться к работе с проклятоном.

В мастерскую заявляются оба сыщика – и Прохоров, и Бардасов. И если первый частенько нервирует Голубева своими чаепитиями за чертежным столом, то второй здесь редкий гость.

– Мда-с, новости, – взволнованно говорит Бардасов, пока Прохоров шуршит кульком с пряниками.

Петя привычно ставит чайник, спрашивает любопытно:

– А в чем именно Борис Борисович провинился в этот раз?

– Да отчего же провинился, коли только что закрыл дело Мещерского.

– Неужто на Шпалерную в награду сослали?

Наступившее тревожное молчание прерывает Голубев:

– Неизвестно пока, кого Александр Дмитриевич вместо Лыкова назначит?

– Кого-то из молодых, поди, – отвечает Бардасов. – Шеф у нас известный поборник передовых методов. Не нравится ему, когда по старинке работают.

Анна невольно поворачивает голову, чтобы взглянуть на Прохорова. Тот расслабленно развалился на стуле, не спеша что-то объяснять или хотя бы вообще вступать в беседу. Но взгляд его – тяжелый, опасный – так и шарит по Анне. Бр-р, будто паук по телу ползает.

Голубев мрачнеет.

– Этак, Григорий Сергеевич, нам и вовсе отставку дадут, – беспокойно замечает он. – Старого учить – что мертвого лечить.

– Да полноте, – уверенно возражает Прохоров. – Пока эти чижики набьют себе шишек, пока разберутся, как оно на самом деле устроено, пока распрощаются с юношеским романтизмом – мы и сгодимся. Рано нас списывать со счетов.

Анна вспоминает, что чижиками в Петербурге называют студентов училища правоведения за их пестрые мундиры желто-зеленого колера. И ей становится удивительно: неужели и Архаров носил такой же? Представить его в чем-то, кроме черного или темного, трудно.

Ее размышления прерывает густой синий свет, внезапно заливший мастерскую, – загорелась одна из лампочек под потолком.

– Совещание, – Бардасов первым вскакивает на ноги, на ходу доедая пряник.

***

В кабинете Архарова их ждет молодая курносая барышня, которую Анна уже несколько раз видела в коридорах.

– Доброе утро, господа, – приветствует их шеф и делает короткую паузу, ожидая, когда все рассядутся. – Ксения Николаевна изволила сообщить, что к нам прибыл банковский мошенник под прозвищем «Клерк».

Все с интересом поворачиваются к девушке, а та торопливо вскакивает, будто гимназистка на уроке.

– Я Ксюша… Ксения Николаевна Началова, машинистка для работы с определителем. У меня совпадение.

– Да вы присаживайтесь, голубушка, – успокаивающе говорит Прохоров. – Так что там наша чудо-машинка выплюнула на этот раз?

– Вот, – она торопливо раскладывает на столе бумаги и рисованные портреты, руки дрожат от волнения. – Нижний Новгород, Саратов, Казань, а теперь и Петербург. Молодой человек, от двадцати пяти лет до тридцати, устраивается на работу банковским клерком, а через пару недель исчезает вместе с содержимым залоговых сейфов. Разные имена, разные рекомендации, но…

Все одинаково вытягивают шеи, разглядывая три карандашные физиономии перед собой. Кажется, что между тремя молодыми мужчинами на них нет ничего общего: у одного щеки, у другого усы, у третьего шрам на лбу.

– Уши, – подсказывает Ксюша. – Посмотрите на уши, малая раковина, бугорок Дарвина ярко выражен, противозавиток оттопырен. Разрез глаз, широкие скулы… Это один человек.

– Ух ты! – бесхитростно восклицает Петя. – А я-то думал, что уши у всех одинаковы.

Она чуть краснеет от неприкрытого восхищения в его голосе:

– Сомневаюсь, сударь, что вы вообще много размышляли об ушах.

– Вы изучали систему Бертильона? – интересуется Бардасов.

Анна понятия не имеет, что это такое, но Ксюша ей нравится – бойкая.

– Снова эта канитель с циркулями и карточками, – ворчит Прохоров. – Изволь, видите ли, обмерить душегуба с ног до головы. И как это мы прежде безо всякой системы справлялись?

– Трудно вам было, наверное, – с притворной кротостью опускает глаза Ксюша.

Архаров торопливо прячет улыбку и командует:

– Григорий Сергеевич, Пётр Алексеевич, забирайте дело клерка. Андрей Васильевич, Виктор Степанович, как долго вы намерены возиться с кредитными автоматонами?

– Так ведь ищи ветра в поле, – вздыхает Бардасов.

– Поднимайте жандармов, городовых, филеров, устраивайте засады.

– Есть устраивать засады, – приободряется Бардасов, которому это дело наверняка надоело еще больше, чем Архарову.

– У кого городская хроника за ночь?

– У меня, – Прохоров достает из кармана несколько листов, тщательно их расправляет. Анна сидит как раз за его плечом и легко может прочитать: «05.55. Дежврач склян. Бр. в бесп. Кременчуг., 5. Изым. для освид.»

Экая тарабарщина. Однако старый сыщик читает легко:

– Драка, драка, кража, бродяга… Хм, а вот смешное: скандал в женском монастыре. Некий пьяный господин пытался взять его штурмом.

– Перепутал Карповку с Гороховой? – ухмыляется Бардасов.

– А что на Гороховой? – тут же спрашивает Петя. Прохоров смотрит на него так выразительно, что даже Анна понимает: речь идет о барышнях самого публичного свойства.

Она так старается дышать глубоко, что начинает сопеть Прохорову в затылок.

– Простите, – тут же спохватывается он, – шуточки у нас изрядно просолились.

– Фамилия дебошира указана? – уточняет Архаров.

– Некий Ярцев.

Это отзывается в затылке Анны колокольным тягучем гулом, чтобы тут же перепрыгнуть в зловещую капель: Яр-цев. Яр-цев.

Прыг-скок. Прыг-скок.

Первый Новый год, когда из коробок не достали стеклянные шары и бусы. Первый день рождения, когда забыли про твой подарок. Мама ушла, папа занят. Аня бредет босиком по огромному пустому дому и пугается каждого шороха.

– Что же, думаю, всем понятно, что делать, – Архаров резко сворачивает совещание.

– А кто придет вместо Бориса Борисовича, уже известно? – не выдерживает Бардасов.

– Позже, Андрей Васильевич.

Все покидают кабинет. Анна тоже поднимается, оцепенелая, замедленная, делает шаг и забывает, куда и зачем идет. Петя оглядывается на нее с недоумением, но Прохоров бесцеремонно выпроваживает его из кабинета. Дверь закрывается, и Анна внимательно ее разглядывает. В самом углу краска облупилась, обновить бы надо.

Мать сбежала с офицером Ярцевым, но ведь у него было какое-то имение… В Туле, кажется. Зачем он в Петербурге? Зачем дебоширит на Карповке?

Боже, какая несдержанность. Разве мужчинам не полагается молчать о своих чувствах?

– Скорее всего, он кукует в арестантской в Аптекарском, – раздается рядом чей-то голос. Чей? – Если хотите, мы можем навестить его… думаю, у вас есть на размышления суток трое. Хотя и позже тоже – уж теперь мы этого Ярцева не потеряем.

– А я хочу? – Анна поворачивает голову и смотрит прямо на Архарова, но всё равно не видит его. Ей не нравится, что всё слишком расплывчато, приходится часто моргать.

– Анна Владимировна, если занозу не выдернуть, рана так и будет гноиться.

– За-но-за, – повторяет она. С ней теперь это бывает: она забывает значение знакомых слов. – Вы поедете со мной, Александр Дмитриевич?

– Постараюсь выкроить время, – в его голосе непонятная ирония, но Анне не понять ее. – Предупредите меня, когда будете готовы…

– Сейчас, – решается она – как с обрыва. Коли думать, ни на что никогда не отважишься. Поэтому – не думать. Просто делать… хоть что-то.

И Архаров тут же тянется к своей шинели на вешалке.

***

Полицейское отделение в Аптекарском переулке маленькое и душное. Архаров уверенно рассекает канцелярию под нестройных хор «здравия желаю» городовых и околоточных. Он коротко стучит в дверь с потертой табличкой «Пристав Кудрявцев».

– Кому что приперлось? – кричат оттуда, и на пороге появляется угрожающий громила с роскошной щетиной. – Александр Дмитриевич? – удивляется он. – Вас-то каким ветром занесло в наши пенаты?

– Хочу побеседовать с вашим подопечным.

– С которым из них?

Они входят в кабинет, такой же тесный и неказистый, как и всё здесь. Анна поспешно отступает в сторону, желая оказаться как можно дальше от громилы.

– Дебошир с Карповки.

– А, герой-любовник! Попробуем растолкать. Спит, голубчик, мертвым сном.

Пристав покидает кабинет, а Архаров по-хозяйски указывает на колченогий стул:

– Присаживайтесь, Анна Владимировна.

Она не трогается с места:

– Вы знали, что Ярцев в Петербурге?

– Вы изрядно преувеличиваете мою заинтересованность в вашем окружении, – отвечает он с явным раздражением. – Заверяю вас, что не слежу за каждым, кто имеет хоть какое-то отношение к вашей судьбе.

Анна бросает на него пытливый взгляд: что так разозлило обычно невозмутимого шефа? Она понятия не имеет, как и о чем беседовать с Ярцевым, встреча пугает ее до дрожи в коленях, а Архаров – головоломка, которая не вызывает паники.

– Вы на меня отчего-то сердитесь, Александр Дмитриевич? – спрашивает Анна скорее для того, чтобы отвлечься, нежели из настоящего интереса.

Он только дергает плечом и отходит к окну, явно демонстрируя, что его роль в этом кабинете второстепенная.

Анна ждет, опустив голову. В жарко натопленном помещении, в теплом пальто, в пуховом платке ей так холодно, что непонятно – отогреется ли хоть когда-нибудь.

Дверь скрипит, открываясь.

– Вот, извольте, ваш ночной дебошир, – сообщает пристав.

– Оставьте нас ненадолго, Василий Никодимович, – просит Архаров. – Уж не обессудьте, что занимаем ваш кабинет.

– Бывает, – философски вздыхает тот, и дверь снова скрипит, закрываясь.

– Чем обязан, господа хорошие? – звучит рядом хриплый спросонья голос, чей владелец явно ощущает себя вольготно, как в собственной гостиной.

Анна поднимает на него взгляд и беззвучно ахает: да ведь этот тот мрачный красавец, которого она видела в «Элизиуме»! Он еще жаловался на то, что ему восемь лет как не везет, и на то, что проиграл богу.

– Не помню, сударыня, чтобы нас представляли, – говорит он с прежней равнодушной вежливостью. Конечно, он не узнаёт в ней вдову из игорного дома – без белил, парика и вуалетки.

– Мы не знакомы, – оглушенно отвечает она. – Однако вам должно быть знакомо мое имя. Меня зовут Анна Аристова.

Изумление вырывается из его уст коротким и резким смешком. Он обходит Анну полукругом, разглядывая, как небывалое чудо, оценивает будто разом всё: и одежду, и внешность, и манеру держаться. Она цепенеет под этаким вниманием, но спину держит, а глаз не прячет.

– Стало быть, вы живы, – говорит Ярцев, и нет в его поведении ни толики виноватости. Так не ведут себя любовники, укравшие чужих матерей, так ведут себя те, кто в своем праве.

– А вы уж и похоронить меня успели? – резко отвечает она.

– Элен уверилась, что с каторги вам обратной дороги не будет. Но с вас, кажется, всё как с гуся вода.

Он будто обвиняет ее – и Анна, пришедшая сюда разить самой, теряется от того, как сей господинчик мигом всё переворачивает с ног на голову.

– Вы ведь уже сообщили своей матери, что живы? – требовательно спрашивает он.

– Вы ведете себя непозволительно, – вспыхивает она, цепляясь за гнев, как за единственное спасение. – Уж не думаете ли вы, что я чем-то обязана этой женщине?

– Этой женщине, – повторяет он презрительно. – Что ж, Аристов воспитал достойную дочь – такую же жестокую.

Слова бьют ее оплеухой. Анна оглядывается на Архарова – ища в нем если не поддержки, то хотя бы сочувствия. Но он смотрит в окно и вмешиваться явно не намерен. И она сдается – в конце концов, нет никакой необходимости слушать оскорбления в свой адрес.

– Спасибо, что лишили меня последних сомнений, – говорит она. – Черт меня дернул решиться на эту встречу…

Но стоит ей сделать шаг к выходу, как Ярцев тут же преграждает дорогу.

– Останьтесь, – выдыхает он умоляюще. – Я и правда обрушился на вас с непростительным пылом. Это всё от отчаяния, Аня! Восемь лет Элен отказывает мне даже в коротком свидании, а я как пес цепной под монастырем сижу…

Она замирает, пораженная бесконечной тоской этого признания. Опускается на давешний колченогий стул, совершенно перестав чувствовать ноги.

– Что же вы… простите, не знаю вашего имени…

– Илья Никитич.

– Что же вы, Илья Никитич, натворили-то?

– Я?! – он смотрит на нее неверяще, изумленно. А потом тихо смеется, да только совершенно безрадостно: – Элен за час поседела, как газету прочитала.

Ей нет нужды спрашивать, какую газету. Догадывается.

Ярцев ходит из угла в угол, скорее даже мечется, и вправду похожий на беспокойного цепного пса. Рассказывает путано, нервно:

– Мы ведь прекрасно с Элен жили, душа в душу. Да, я не протестовал, что она брала деньги у Аристова, только мне от него ничего не нужно было. Моя гордость мало стоила по сравнению с тем, чтобы ей хорошо было. Она ведь привыкла… совсем к другой жизни. Порой впадала в меланхолию, скучала по вам, Аня, отказывалась от еды, иногда по нескольку дней не вставала с постели. Однако никогда не волновалась за вас – вы же с отцом остались, в родном доме, ни в чем нужды не знали… И вдруг… Эта банда. Убийства, грабежи, взрывы… Элен будто с ума разом сошла. Решила, что одна во всём виновата, не уберегла, не защитила. Всё твердила, что, будь она при вас, материнским чутьем поняла бы неладное. Тайно от меня уехала в Петербург, а тут узнала, что вас уже по этапу… Это окончательно сломило ее. Вот с тех пор и молится то за здравие ваше, то за упокой, – угрюмо завершает Ярцев. – Совсем закрылась от мира. Меня в монастырь не пускают, а вам разрешает наверное.

Она лишь мотает головой, и тогда Ярцев вдруг опускается перед ней на колени.

– Хоть письмо напишите, Аня, – просит он тихо. – Даже если Элен не вернется ко мне, пусть хоть найдет утешение в том, что вы все-таки живы.

Будто ветром качнуло в его сторону – и вот под ладонью Анны небритая колючая щетина. Теплый.

Ей кажется, что никого в своей жизни она не понимала так же хорошо, как этого порывистого и пылкого человека.

– Я напишу, – обещает она. Не Ярцеву, а той Ане, которая восемь лет строчила письма Раевскому безо всякой надежды, что он их прочтет. – Александр Дмитриевич, помогите мне, пожалуйста.

Он бесцеремонно выдергивает листок бумаги из кипы на столе пристава, подвигает ей чернильницу.

Анна пишет стремительно, не подбирая слов. Много лет она гадала, как бы повела себя, доведись ей встретиться с матерью. Но так и не нашла ответа, а бумага, что, всё стерпит.

«Я вернулась в Петербург здоровой и невредимой, – строчит она, сознательно избегая обращений. – Теперь живу благополучно и не нуждаюсь ни в вашем раскаянии, ни в ваших молитвах. Не думаю, что когда-нибудь захочу видеть вас, однако и зла вам не желаю. Надеюсь, что вы сможете стать счастливой, в чем бы ваше счастье ни состояло.

Эту записку отправляю вам по настоянию Ильи Никитича, который совсем измучился за эти восемь лет.

Анна Аристова».

Она сворачивает листок, передает его Архарову, а перед глазами всё кружится, кружится. Наверное, Ярцев прав: жестокость и неумение прощать – это в ней от отца.

Глава 32

Они выходят из отделения и не сговариваясь проходят мимо служебного пар-экипажа, направляясь к проспекту. Анна задирает голову – небо низкое, плотное, сизое, будто и не существует никакого солнца, а город накрыт одеялом. Чуть подтаяло, и снег под ногами мокрый, несвежий.

Стоит им свернуть из переулка – и сразу бросаются в глаза монастырские купола, тусклым золотом подпирающие собой небо. Анна идет, не отрывая от них глаз и по-простецки засунув руки в карманы. Надо купить варежки.

– Вы меня простите, Александр Дмитриевич, – говорит она тихо. – Снова я вас впутала в свои семейные драмы. Смею ли я надеяться, что вы найдете способ передать записку? Или в женский монастырь даже вам ходу нет?

– Уж просочусь как-нибудь, – беззаботно отвечает он, а потом, после паузы, добавляет: – Здешняя игуменья, матушка Августа, моя родная тетка.

Это заставляет Анну сбиться с шага. Она неловко оборачивается, оскальзывается, взмахивает руками, удерживая равновесие.

– Что такое? – он смеется. – Думали, я так и родился – в полицейской конторе?

– Я ведь никогда не спрашивала вас о семье, – запоздало понимает она.

– Семья как семья, – пожимает он плечами. – Три брата, две сестры.

– Ну надо же. Вы родились в Петербурге?

– В Москве. Перебрался сюда, когда поступил в Александровский лицей.

– Значит, вы не чижик, – огорчается Анна, а потом соображает: – Бог мой! Стало быть, ваша семья имеет значительные заслуги перед отечеством, раз вас приняли в этот лицей? Вы же после него могли хоть в дипломаты, хоть в адвокаты. Как это вас в сыскари занесло?

Он не выдерживает ее эквилибристики на скользком снегу и предлагает руку. Анна неуверенно кладет ладонь на согнутый локоть и сразу ощущает себя иначе. Будто не из тюремного отделения они вышли, а чинно прогуливаются по Летнему саду.

– Как я вам уже говорил, в юности я был наивен и мечтал о правосудии.

– А теперь?

– И теперь всё еще наивен.

От неожиданности она смеется и осекается, поймав серьезность в серых глазах. Притихает.

Они пересекают Аптекарский мост, и Анна следит за плавающими в темной реке ледяными островками. Голая рука на его локте мерзнет, но она отчего-то не решается ее отнять. После встречи с Ярцевым ей пронзительно грустно, но и спокойно. Как будто она стала чуть-чуть свободнее.

– Куда мы идем? – пугается она, когда монастырские стены приближаются, наползают на них. – Нам ведь на службу пора.

– Вы подождите меня в кондитерской, – Архаров кивает на жизнерадостную вывеску «Булочная и чайная», которая украшает фасад одного из кособоких домов на набережной. – Это недолго.

Она невольно стискивает пальцы:

– Вы хотите отдать записку сейчас?

– А чего тянуть, – он открывает перед ней дверь в запах теплого хлеба, дровяной печи и кофе. Это простое местечко, где греются извозчики, чаевничают мелкие торговцы и ремесленники.

– Александр Дмитриевич, – она удерживает его за рукав, – вы только не вздумайте говорить ей, что я совсем рядом.

– Я просто передам записку, – кивает он.

Анна опускается за стол у окна и тут же поворачивается к реке, не желая смотреть, как Архаров уходит. Он не увидится с ее матерью, убеждает она себя, всё это скоро закончится.

Мысли снова и снова возвращаются к Ярцеву – красивому, влюбленному, несчастному. Кажется, он неплохо устроился в Петербурге, раз просаживает деньги в дорогом игорном доме. Да и одежда на нем не щегольская, но добротная. Не все двери, видимо, закрылись для разжалованного офицера, связавшего свою судьбу с замужней женщиной.

Анна не религиозна, жизнь во грехе не кажется ей ужасающей, но она понимает, как всё устроено в обществе. Решиться на подобный скандал почти невозможно, ведь последствия уничтожат не только твою репутацию и разрушат все связи, но и поставят тебя в положение изгоя.

Подавальщик приносит ей чай и плетеную корзинку с сахарным печеньем в виде звездочек и подковок. Это весьма кстати: ей хочется перебить горечь во рту.

От жадности она хватает печенье двумя руками – в одной ладони подковка, в другой звездочка. Хмурится, разглядывая их.

Анне всегда казалось, что мать обязана жертвовать собой ради ребенка. Но сейчас она спрашивает себя: отчего же ее благополучие важнее материнского? Разве они не равнозначно важны в этом мире?

Значит, мужчины тоже способны любить преданно и верно. Восемь лет! Она ощущает некое родство с Ярцевым – ведь и ей слишком хорошо знакомы такие сильные и безнадежные чувства.

Она кладет звездочку в рот, зажмуривается от удовольствия и некоторое время прислушивается к себе. Ей не больно, по крайней мере не очень больно. Мама ушла – сначала от семьи, потом от Ярцева. Возможно, от бога она тоже уйдет. Анна повзрослела без нее, на днях ей исполнилось двадцать девять. Значит ли это, что теперь они просто две посторонние женщины, каждая из которых множит собственные ошибки? Слепая страсть бывает разрушительной, это Анна познала самостоятельно. Но вот что успокаивает: с ней больше подобной напасти не случится. Прививка – надежнее некуда.

Она ведь не соврала Зотову, когда сказала, что теперь сама себе цербер похлеще закона. Планы на будущее очерчиваются ясно: получить настоящую свободу, сбросить оковы судимости. Значит, предстоит забыть о прошлом, которое так и норовит сбить ее с ног. И пусть Анну никто так сильно не любил, как Ярцев любит маму, и уже не полюбит, – это скорее преимущество. Да и не заслуживает она такой любви.

Анна сама не замечает, как съедает почти всё печенье, когда возвращается Архаров. Она тут же приподнимается, торопясь вернуться в контору, – и без того столько времени потратила на личное, – но он делает ей знак сесть обратно и сам опускается на лавку напротив. Машет подавальщику, требует еще чая – и Анне, и себе.

Она не решается ни о чем спросить, не поднимает на него глаз, бессмысленно разглядывая крошки на дне корзинки.

К счастью, этот человек не любит тянуть.

– Ваша мать в добром здравии, – сообщает он спокойно. – Тетушка заверила, что передаст ей записку немедленно.

– Благодарю вас.

– Если хотите, вам позволят увидеться с ней.

– Не хочу, – торопливо отказывается она. – Это будет слишком мучительно для нас обеих… Вы ненавидели кого-нибудь, Александр Дмитриевич?

– Было дело, – подумав, кивает он. – Одного приказчика, который душил женщин. Мы его целый год ловили, верите ли, спать перестал от ненависти.

– Поймали?

– Поймал.

Анна оценивает услышанное. Ненависть по службе кажется ей довольно удобной, а Архаров – примером того, как можно строить карьеру, не оступаясь. В свое время он сделал правильный выбор, отдалившись от обреченной Анны, и она тоже научится подчиняться логике. Надо просто понять, как всё устроено в его голове.

– А любить вам доводилось?

Архаров качает головой:

– Анна Владимировна, Анна Владимировна. Право слово, вы выставляете меня бездушным и всеведущим злодеем. А ведь я всего лишь обыкновенный человек, со всеми отягчающими… Три года назад я всерьез подумывал жениться.

Он не похож на человека, который легко отступает от задуманного. И пусть Анне сложно представить себе ухаживающего Архарова, но этим утром она получила ошеломительный урок: ты не всегда видишь картину целиком, порой тебе доступны только фрагменты.

– И что же вам помешало? – спрашивает она с исследовательским интересом.

– Времени не хватило. Служба-с.

– Это шутка? – не понимает Анна.

– Увы. Если вы не заметили, юмор не моя стезя.

– Как жаль. Хорошая жена могла смягчить ваш характер, – глядишь, Архаров и не превратился бы в такого закрытого на все пуговицы человека. Впрочем, возможно, его сила в том, что он не позволяет другим влиять на себя.

– А плохая – испортить его окончательно, – хмыкает он.

***

В мастерской пусто, и Анну это нервирует. Она как будто пропустила что-то важное – у Голубева и Пети, поди, настоящие дела, а у нее лишь глупые трепыхания.

Она проходится по пустому помещению, неохотно возвращается к проклятону. И чего ее понесло его разбирать? Вряд ли ее способностей хватит на значительные улучшения, ведь она не создатель по своей натуре.

Проходит около часа невыносимой тишины, в которой собственные мысли слишком громки, как наконец-то хлопает дверь. Анна стремительно оборачивается, сейчас она рада любому коллеге, но на пороге стоит совершенно незнакомый господин.

Одет франтом, молод, белобрыс, откормлен. Оглядывается с недоумением:

– Барышня, это мастерская?

– Она самая, – отвечает Анна озадаченно. Дежурный не должен пускать посторонних, а этой физиономии она прежде не видела.

– Мне нужен младший механик, – говорит франт, и его пухлая нижняя губа оттопыривается. – Раз уж старший чем-то занят, приходится довольствоваться тем, кто свободен.

– Младший механик Анна Владимировна Аристова к вашим услугам. Что вам угодно?

– Мне угодно выехать на место преступления, – отвечает он высокопарно. – И не с кем!

Вот как. Видимо, это новый сыщик, прибывший на замену Лыкову. Неужели Архаров никого приличнее не нашел?

Анна подавляет раздражение, возвращается к работе. Не с кем так не с кем. Это не звучит прямым приказом, значит, и подчиняться нечему.

– Барышня! – сердится он.

– Анна Владимировна.

– Пусть так. Когда вернется ваше начальство?

– Не могу знать, – казенно отвечает она, научившись этой фразе у жандармов.

Проходит не меньше минуты, прежде чем франт неохотно бурчит:

– Ну, ждать мы тоже не можем. Потрудитесь собраться.

Она откладывает инструменты, надевает пальто, накидывает шаль и подхватывает фотоматон. Смотрит выжидательно. Франт неохотно спрашивает, явно страдая от необходимости лишний раз беседовать с ней:

– Где тут служебные экипажи?

– Следуйте за мной, – вздыхает Анна.

В холле она прямиком идет к дежурному:

– Сёма, мы знаем этого господина?

– Младший сыщик Юрий Анатольевич Медников, – докладывает тот.

– И что же, есть приказ о его назначении?

– Подписан, Анна Владимировна.

– Это, право, смешно, – недовольно комментирует франт.

– Смешно следовать неизвестно куда за тем, кто даже не потрудился представиться, – отрезает Анна. – Сёма, если Феофан свободен, попросите его отправиться на выезд с нами.

Дежурный заглядывает в журнал на столе:

– Свободен. Сейчас отправлю его.

– Спасибо.

С Феофаном ей куда спокойнее – всё же свой человек, от него неприятных сюрпризов ждать не приходится.

Они выходят на задний двор, ждут, когда жандарм присоединится к ним, – он выскакивает буквально через полминуты, улыбается Анне, привычно забирает у нее тяжелый ящик, настороженно кивает новому сыщику.

– Это Юрий Анатольевич, – самостоятельно представляет его она, памятуя об отсутствии манер у франта, – надо полагать, замена Борису Борисовичу.

Слово «замена» Медникову не сильно нравится – губа снова топорщится.

Не скрывая усмешки, Анна забирается в «гроб».

– А вы барышня с характером, – замечает он, устраиваясь напротив. – Не забываетесь ли? Я старше вас по чину.

– Заслуга невелика, здесь все старше меня по чину, – объясняет Анна.

Медников надувается – чисто индюк – и отворачивается к окну. Он не спешит ввести ее в дело, а она не собирается спрашивать. Так или иначе всё станет понятно, когда они приедут.

***

Пар-экипаж подъезжает к железнодорожному вокзалу, бурливому и многолюдному. Тощий городовой машет им рукой, перенаправляя дальше. Они тащатся медленно, в толкучке гужевых и механических повозок не разогнаться. Останавливаются у запасных путей, где стоит отцепленный от основного состава вагон первого класса.

По насыпи, сцепив руки за спиной, ходит туда-сюда невысокий человек в темно-зеленой форменной шинели.

– Архаровские? – спрашивает он, стоит им выйти из экипажа.

Анна замедляет шаг, позволяя Медникову объясниться. Феофан шепчет ей на ухо, обдавая горячим дыханием: