Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 36

По дороге в частный механический цех они наспех обмениваются информацией.

– Наглости нашей жертве не занимать, – весело сообщает Архаров. – Замотанного в теплый шарф худощавого господина запомнил весь вокзал – уж больно щедро он сыпал намеками, что путешествует инкогнито по личному поручению Лукьяна Михайловича…

– Кого?

– Министра транспортных путей. Железнодорожники приняли господина Иванова за секретного ревизора. Ведет себя чванливо, имя нарочито фальшивое, багажа при себе не имеет, едет первым классом. Это персона непростая, дружно решили они, и на всякий случай решили не докучать повышенным вниманием.

– Значит, багаж унес не убийца…

– Анна Владимировна, – качает он головой. – Ограбить жертву никак невозможно: на момент своей смерти она была в купе одна. Убийца, поди, сошел с поезда еще в Твери или на любой другой станции. Ему вовсе не было необходимости ехать до Петербурга. Ведь существовала немалая вероятность, что наша таинственная дама решила бы умыться перед сном, а не утром. Кто-то что-то услышал бы, поднял бы переполох – к чему рисковать, если можно тихо слинять до суматохи.

Анна слушает его удрученно: не быть ей хорошим сыщиком. Дальше механизмов ничего не видит и не понимает.

– А деньги? – запоздало спохватывается она. – Невозможно путешествовать без денег! Она же выходила поужинать в Твери – расплачивалась чем? Опять же в Петербурге надо где-то жить, что-то есть.

– В Петербурге ее, вероятно всего, ждали или у нее была своя квартира. А вот что произошло в Твери, мы узнаем, как только туда доберемся. Запрос-то, конечно, отправили, но сами видите, ножками быстрее.

– Но зачем? – искренне недоумевает Анна. – Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Зачем ехать без багажа, но с оружием? Она что, в поезде собиралась кого-то убить? Тогда почему не убила?

– Разберемся, – спокойно отвечает Архаров. – А у вас что за умелец?

– Бывший слесарь свешниковского завода, где выпускается «Гигиея». Уволен за пьянство, взялся за ум, открыл свой цех, нынче выпускает запчасти и инструменты.

– Превосходно.

***

Цех умельца просторный, но это не удивительно, коли он обслуживает надобности железной дороги. Анна с тайным удовольствием смотрит на то, как слаженно работают мастера – литейщики, механики, токари, кузнецы.

Архаров пытает солидного господина в новеньком сюртуке – нарочитый шик человека, который много лет горбатился с инструментами, а теперь выбился в люди. Однако его руки – широкие, с коротко остриженными ногтями, покрытыми въевшимися следами машинного масла и мелкими шрамами, – выдают в нем старого слесаря.

– Частный заказ для «Гигиеи»? Было дело, заходил один голубчик, – охотно рассказывает он, доставая тяжелый гроссбух. – Извольте, господин сыщик.

– А ведь я не успел представиться, – усмехается Архаров.

– Ба! Да будто я людей с первого взгляда не распознаю, – смеется умелец. – У вас же на лице написано: полицейский чин. А говор подсказывает, что столичный.

– А обо мне что скажете? – любопытствует Анна.

– А с вами труднее, уж больно картина противоречива.

– Что же во мне противоречивого?

– Держитесь прямо, сказывается воспитаньице, а в плечах зажатость, будто от холода или спрятаться норовите. Я бы сказал, что барышня, да не в своей тарелке. А вот глаза…

– Неужто мертвые? – не удерживается Анна, и умелец вдруг поспешно отворачивается.

– Так что там с «Гигиеей»? – вмешивается Архаров.

– Так странноватый заказец-то, – с облегчением подхватывает владелец мастерской. – Вот я и запомнил, такое ведь только железнодорожникам надобно, а тут невесть откуда господин…

– Представился как?

– Иван Иванович Иванов.

Невозмутимость слетает с архаровского лица, обнажая искреннее изумление.

– Как? – севшим голосом переспрашивает он.

– Иван Иванович Иванов. Заказ поступил неделю назад, инструменты выданы третьего дня.

– Худощавый господин неопределенного возраста?

– Невысокий крепыш с окладистой бородой.

– Окал или акал?

– Сипел в основном, – ухмыляется умелец. – Но ваш, столичный, блатной масти. Сиделец, ваше благородие, хоть и при параде.

– Вот что, хозяин, – решает Архаров, – поедете с нами. Коли сиделец – значит, отыщем. А вы нам поможете портретик его зарисовать.

– Это запросто, – степенно кивает умелец и вдруг орет громогласно: – Стёпка! Заряжай коляску!

***

При умельце Анна ни о чем не спрашивает, хотя вопросов у нее пруд пруди. Едут они недалеко и совсем скоро выходят у солидного здания, на котором крупно выведено: Московская судебная палата.

Они поднимаются по широким, тщательно очищенным от снега ступеням с колоннами, в строгом вестибюле шеф сообщает дежурному приставу:

– Александр Архаров к Арсению Дмитриевичу.

– Сей момент, – почтительно откликается пристав и делает знак курьеру. Они ждут недолго, Анна оглядывается по сторонам – здесь все двигаются степенно, важно. Она понимает, почему Архаров не пожелал обратиться за помощью в московский сыск, уж больно неприятно его встретил Иван Фомич. Но откуда уверенность, что в суде им не откажут?

Им не отказывают. Курьер слетает вниз и кивает приставу.

– Добро пожаловать, – тот указывает им на высокую лестницу.

Анна стягивает платок с головы, следует за остальными. Ей неловко в этой блестящей казенщине – и из-за пальто с плеча неизвестной покойницы, и из-за собственного неказистого вида.

На двери, у которой останавливается курьер, табличка: «Член Московской судебной палаты А. Д. Архаров», и у Анны рот сам собой открывается. Умелец невольно сдергивает с головы растрепанный меховой картуз. Архаров уверенно стучится, а потом сразу входит:

– Арсений Дмитриевич, разрешите?

– Входите, Александр Дмитриевич!

Братья обнимаются посреди кабинета и так старательно хлопают друг друга по плечам и спине, будто пыль вытряхивают.

Арсений Дмитриевич могуч, плечист и старше лет этак на десять, щеголяет округлым брюшком, розовыми круглыми щеками и ухоженными бакенбардами. Александр Дмитриевич на его фоне кажется еще более худым и бледным, чем обычно.

– Ты, Сашка, как всегда: свалился снегом на голову, – густым басом ворчит старший брат. – Родители-то знают, что их блудный сын в Москве?

– Не знают, – отвечает Архаров, – я и сам вчера утром не знал, что приеду. Служба, Сеня, служба.

– Вечно одно и то же…

– Позволь тебя познакомить: мой механик Анна Владимировна Аристова, а это свидетель по одному крайне важному делу. Выдай мне опытного портретиста, будь человеком?

Арсений Дмитриевич немедленно раздражается:

– Ну разумеется, просто так ты не мог появиться! Барышня Аристова, прошу вас сюда, на стульчик. А этого так называемого братца с глаз долой, с глаз долой.

Анна неуверенно проходит и усаживается, куда велено. Архаров преспокойно скидывает шинель:

– Сень, только всенепременно такого, который рисунок по системе наваяет.

– Поучи еще меня, – сердится его брат. – За мной, господа.

– Есть! – смеется Архаров, и они выходят, оставив Анну одну. Она тут же стискивает руки на коленях, ей не нравится быть в этом кабинете без присмотра – бывшая поднадзорная как-никак. Мало ли кто и в чем ее обвинит. Поэтому она сохраняет полную неподвижность, мысленно отсчитывая секунды до возвращения хоть кого-то.

Арсений Дмитриевич появляется через двенадцать минут.

– Что же вы в своем Петербурге Сашку голодом морите? – с порога предъявляет он.

– Я не морю, – растерянно отвечает она.

Он садится за свой стол, подпирает подбородок рукой.

– Вернулись, стало быть, Анна Владимировна? – спрашивает мирно.

– Стало быть, вернулась… – бормочет она, не представляя, как себя вести.

– Что же вы в пальто всё еще, чай, у нас топят… Сейчас кофе принесут. Любите кофе?

– Я всё люблю, – она торопливо стягивает одежку с плеч, путается в рукавах, вскакивает, неловко пристраивает пальто поверх сброшенной на кресле шинели Архарова.

– Вернулись, – повторяет он с задумчивой певучестью. – А Сашка вас на службу к себе взял?

– Взял.

– Мне его полицейское рвение поперек горла уже, – неожиданно жалуется Арсений Дмитриевич. – Казалось бы, хочешь служить – служи! Мало ли достойных мест! Так ведь нет, так и тянет его возиться с разным отребьем.

Она взвешивает, не о ней ли это. И приходит к выводу, что всё равно. В этом кабинете такие, как Анна, чужаки. Немного утешает, что и такие, как Архаров, тоже. Сытые и округлые господа предпочитают занятия почище.

– Что же привело вас в Москву?

– Убийство, – коротко объясняет Анна. Ей так сильно хочется покинуть это место, что она совершенно замыкается в себе.

В кабинет входит секретарь с чашками. Осторожно ставит на стол, между бумаг.

– У нас в Москве кофе иначе варят, – рассуждает Арсений Дмитриевич как будто даже благодушно. – У вас на европейский манер, послабее, да со сливками. А у нас крепко, прямолинейно.

Она осторожно берет чашку, стараясь не звякнуть донышком о блюдце. Делает глоток: горько. Хоть бы сахара дали или там пряников. Напоминает себе, что выросла в свете и умеет себя держать.

– Московская прямолинейность известна, – легко соглашается. – Я прежде часто тут бывала, зимы у вас мягче, приятнее.

Секретарь выходит, и Арсений Дмитриевич не спешит продолжать беседу, крутит свою чашку, но не расплескивает ничего. Ловок, хоть и кругл.

Анна как можно незаметнее рассматривает его, стараясь найти знакомые черты, однако тщетно.

Ну надо же, брат. Переживает, поди, за блудного Сашку, который в пронизанной ветрами столице ловит убийц и воров, а мог бы степенную карьеру строить.

– Наверное, ваши родители скучают по Александру Дмитриевичу, – предполагает она учтиво.

– Мама места себе не находит, – признается он. – А отец… у него широкий круг интересов. Он же у нас член совета Императорского русского географического общества. Всё мечтает Арктику покорить.

– Арктику?

Холод станции «Крайняя Северная» заползает под платье, под сорочку. Стелется по спине.

– Был бы наш родитель помоложе, право слово, лично ринулся бы в полярную экспедицию, – смеется Арсений Дмитриевич. – Он уверен, что будущее России за северными морскими путями.

– Как это интересно, должно быть, – едва шевелит она онемевшими губами.

Он кидает на нее быстрый внимательный взгляд и как раз в это мгновение становится похожим на Архарова.

– Ну, выкладывайте, пока Сашка портретиста строит: как он там поживает? – спрашивает он полушутя. – А то ведь и строчки не дождешься, а уж в гости его вовсе не дозваться.

– Арсений Дмитриевич, пощадите, – вымученно улыбается она. – Я ведь всего лишь механик. Младший даже. Откуда мне знать о делах начальства. На службу он ходит исправно, вот и все мои сведения.

– И верно. Простите мою назойливость, Анна Владимировна. Просто…

– Просто вы наслышаны обо мне, – заканчивает она, возвращая чашку на блюдце. – Могу себе представить. И смею вас заверить, что твердо намерена соблюдать благоразумие. В мои планы не входит хоть каким-то образом мешать блестящей карьере Александра Дмитриевича…

– Блестящей карьере? – перебивает он насмешливо. – В уголовном сыске?

– Знаете, кто-то ведь должен и душегубов ловить, – резко говорит она. – Иначе кого бы вы тут судили, Арсений Дмитриевич.

Он хохочет, запрокинув голову:

– Я судья второй год, Анна Владимировна, а до этого прокурором трудился. Но вы, конечно, правы. Кто-то должен и душегубов ловить. Просто мы все волнуемся за Сашку, это сейчас он больше в кабинете сидит, а в прошлые годы всякое случалось. И на нож попадал, и пулю ловил. И всё неймется, примчался убийство расследовать, а сам с голой спиной! Он ведь почему ко мне за помощью обратился? Потому что здешние сыскари территорию блюдут… В общем, вы уж поаккуратнее со своим убийством.

– Обещаю при случае защитить Александра Дмитриевича отверткой и циркулем, – насмешливо козыряет она.

– К пустой голове… – осуждает он и снова смеется.

Как раз в эту минуту в кабинет возвращается Архаров. На мгновение останавливается на пороге, а потом тихо прикрывает за собой дверь:

– Портретист работает, спасибо еще раз, Сеня. Анна Владимировна, это займет несколько часов. Почему бы нам не пообедать пока?

– Вы к родителям собираетесь, Александр Дмитриевич? – сердится Арсений Дмитриевич.

Архаров качает головой:

– Вечерним поездом мы отправляемся в Тверь.

– Саша, ты совсем обнаглел? – повышает голос Арсений Дмитриевич.

– Сеня, у меня убийство, – огрызается Архаров. – Ты лучше вот что: вызови сюда ротмистра Соболева и отдай ему копию портрета. Объясни ему по-свойски, по-московски, что в интересах местного сыска прошерстить свою публику и найти мне этого сидельца. Вторую копию – моему Прохорову в Петербург, срочным судебным курьером. Минутку, я ему только пару слов напишу…

Арсений Дмитриевич резко дергает из стопки чистый лист и протягивает его брату.

– Полюбуйтесь, Анна Владимировна, – скорбно жалуется он. – Послал бог родственничка. Саш, я не твой сыскарь, чтобы ты поручениями сыпал в моем собственном кабинете.

– Не в службу, а в дружбу, Сень, – уже скрипя пером, просит Архаров. – Я тут как петух в чужом курятнике, сам понимаешь. И за багажом нашим пошли, он в «Славянской». Пусть опять на вокзал доставят.

– И за багажом, – вздыхает Арсений Дмитриевич. – Саш, за углом приличный трактир, гуся с яблоками рекомендую. А портретик, когда будет готов, я тебе прям туда отправлю. Тебе же тоже копия, поди, нужна?

– Непременно нужна, – Архаров складывает лист бумаги и отдает брату. – Прохорову лично в руки.

– К утру доставят.

И они снова обнимаются, громко вытряхивая мелкие недовольства друг другом.

***

В трактире Анна сонно клюет носом, ночь в поезде и беготня по Москве изрядно утомили ее. А общение с архаровским братом выжало последние силы.

Однако, когда половой приносит гуся, она встряхивается и со скрытой усмешкой признаёт: никакие жизненные перипетии не способны лишить ее аппетита.

– Что же у нас получается, Анна Владимировна, – Архаров рисует какие-то стрелочки в записной книжке. – Неделю назад наша жертва, Иванов Иван Иванович, в одиннадцать утра покупает билет до Петербурга. Лично, создавая вокруг себя флер таинственности и важности. Это худощавый мужчина, закутанный в шарф. И в тот же день вечером Иванов Иван Иванович заказывает инструментики. Невысокий крепыш с окладистой бородой. Быстро они план убийства разработали.

– Они?

– Ну судите сами, владелец мастерской заверяет нас, что бородач – сиделец. Очевидно, исполнитель.

– Да не обычный исполнитель, Александр Дмитриевич, – возражает она. – Чтобы в условиях ограниченного времени и опасности быть пойманным модифицировать обычный умывальник в орудие жестокого убийства, надо знать, что делать. Хотя бы собрать и разобрать «Гигиею» предварительно. А я правильно понимаю, что сидельца на железную дорогу не примут? Стало быть, кто-то его готовил.

– Или и вовсе в купе орудовал другой человек, – Архаров захлопывает книжку.

– Александр Дмитриевич, я кое-что спрошу, – Анна не уверена, что действительно готова знать ответ, но холод намертво вцепился в позвоночник, не отпускает. И с этим надо что-то делать. – Возможно, я слишком подозрительна. Возможно, уже во всем вижу какие-то скрытые сюжеты…

Это завораживает – как он из обедающего чиновника превращается в настороженного сыщика. Кажется, даже складки на сюртуке разглаживаются сами по себе.

– Анна Владимировна, да что с вами?

– Ваш отец… член географического совета, большой знаток Арктики… имеет ли он хоть какое-то отношение к моей каторге?

– Хоть какое-то имеет, – сдержанно подтверждает он.

Глава 37

Анна думает: ну зачем. А еще она думает: какая глупость.

Прошлое – это прошлое, напоминает она себе, какая разница, что там было.

Но с настоящим у нее тоже не весело, а с будущим и вовсе туманно. Даже желаний никаких нет, какой же она живой человек после этого.

И всё же она не торопится, сосредоточенно ест, а Архаров молчит тоже: то ли решил, что дал исчерпывающий ответ, то ли ждет наводящих вопросов. Ведет себя как на допросе, досадует она, всё из него надо клещами вытаскивать. Неуместная, ненужная, бесполезная гордость душит, холод не отпускает. Да что же это такое, всяко плохо выходит.

– Никак не получается у меня быть равнодушной, – признает она зло. – Всё кажется, будто я обеими ногами завязла в болоте, а оно держит, не отпускает. Ну что мне, умолять вас поделиться подробностями?

– Избавьте, – быстро отказывается Архаров. – Да нет тут особых подробностей, Анна Владимировна. В ту весну, когда вы ждали суда, отец приезжал в Петербург по каким-то своим делам. И уже понятно было, что ничего хорошего вам не светит, только дорога в один конец… Словом, очень вовремя он пожаловался на станции в Карцевом море, которые некому обслуживать и не на что оснащать. Мол, построили, а толку? Остальное вы знаете по той служебной переписке, которая случайно вам в руки попала.

– Случайно ли?

– Помилуйте, Анна Владимировна, уж смерть вашего шифровальщика я никак не мог предугадать!

Она пьет густой кисель, кислота клюквы оседает на губах. Уговаривает себя: последний шажок. Ты уже так далеко прошла, еще немного осталось.

– Александр Дмитриевич, как так вышло, что вы сговорились с моим отцом?

– Очень просто, – он отчего-то тревожится, болезненно хмурится. – Я приехал к Владимиру Петровичу, изложил свои соображения, сказал, что понадобятся его деньги, его влияние на оснащение станций… Он выслушал молча, не перебивая, а потом пообещал, что всё сделает. Вот так и сговорились.

– Зачем же так утруждаться было, – в сердцах бросает она и понимает, что взяла неверный тон, да свернуть с него не может.

– Кажется, я вам уже говорил…

– Что считали меня другом? Друзьям, Александр Дмитриевич, не лгут.

– Вы ведь что предлагаете мне, Анна Владимировна, – вот теперь он действительно зол, она ощущает это всей кожей, – отказаться от всех своих принципов, от себя самого – ради девицы, которая людей для потехи грабила? Откуда такие требования?

– Я предлагаю вам не лицемерить! – яростно шепчет она. – Не были мы с вами друзьями, Александр Дмитриевич! Преступник и сыскарь под прикрытием, вот и вся история.

– Как всё просто, – Архаров поднимает руки, объявляя поражение.

Анна выдыхает. Цепляет селедку на вилку. Бросает ее на тарелку.

– Вы считаете меня неблагодарной? – спрашивает она, всё еще балансируя между обидой и чем-то другим, без названия.

– Я считаю, что вы очень устали, – меланхолично откликается он.

Она принимает это предложение о передышке, и остаток обеда проходит в обрывках фраз о текущем расследовании и московских нравах.

***

Анне маетно, она двигается и что-то говорит, а на душе кошки скребут. Наблюдая за тем, как Архаров лично – не зря брат Арсений Дмитриевич осуждает его за неуемность – показывает портрет бородача железнодорожным служащим, она анализирует всё, что они наговорили друг другу в трактире.

Обманывает он ее теперь? Не похоже.

Обманывается сам? Тоже не складывается. Архаров – прагматик, не склонный к сантиментам. Вся его жизнь подчинена службе. Юная Аня стала камешком на мощеной дороге, о который он по неопытности споткнулся. Так старался стать Сашей Басковым, что невольно, немного, сроднился с фальшивой личиной.

Анна разбирается теперь в заблуждениях. Она ведь была совершенно уверена, что Раевский любил ее, – а тот ни капельки.

Какая же заноза и свербит, и царапает?

Она прокручивает и прокручивает в голове сцену за обедом, пока наконец не ловит в глубинах своих запутанных чувств и сомнений тот самый резонатор, который выводит из строя все архаровские аргументы. Ее ломает его непоследовательность. Если он сыскарь – пусть будет им до конца, без этих полутонов, без этого «считал вас другом». Подобные признания хуже откровенной враждебности, потому что они делают ее обиду настоящей, а его роль двусмысленной.

А она так нуждается в простоте. В правилах, которые помогут не ошибиться. В алгоритмах, которые позволят не блуждать в темноте.

Анна может себе признаться: она слишком легко плодит и множит ошибки, чтобы двигаться вперед наощупь. Ей нужен надежный посох.

***

Арсений Дмитриевич Архаров покупает два билета до Твери первым классом. Соседние купе. Анна крутит в руках прямоугольник картона и готова смеяться над нежданными четырьмя часами незаслуженного комфорта. Что сказал бы дежурный Сёма, а уж что бы сказал Петя!

Она почти боится саму себя, потому что ощущает: все пружины закрутились до предела. Вот-вот лопнут.

Человек Арсения Дмитриевича передает им багаж – сложно не заметить, что куцый архаровский саквояж изрядно разбух. Должно быть, заботливый братец успел напихать гостинцев.

Анна проходит в купе, чтобы с наслаждением остаться наконец одной. Целый день с Архаровым – слишком тяжелое испытание для нервов. Снимает верхнюю одежду, долгие несколько минут внимательно разглядывает «Гигиею», прежде чем умыться. Люди, лица – целая круговерть. Как стекляшки в калейдоскопе, мельтешат узоры.

Она сбрасывает сапоги, ложится на диван, укрывается по уши пальто, сворачивается клубочком. Поезд еще стоит, слышно, как за стеной громкоголосый господин отчитывает то ли ребенка, то ли слугу. На перроне торговки наперебой предлагают горячие пироги. Гудит паровоз.

Вот бы уехать далеко-далеко, да некуда. На севере ей не понравилось, на юге где-то резвится Раевский, а у нее нет даже сил, чтобы пожелать ему провалиться сквозь землю.

Еще один паровозный тоскливый рев – и поезд трогается со станции. Анну укачивает, она наполовину спит, наполовину бодрствует. На границе теней и желтых вспышек заоконных фонарей неуютно.

Даже у двуличного нелогичного Архарова есть семья, которая по нему скучает и его любит. Вон брат Сеня бросился помогать не раздумывая.

Но Архаров и не грабил сейфы, не позорил фамилию, не отбывал каторгу. Всего лишь выбрал уголовный сыск – и, кажется, не жалеет. Семья волнуется за него и не одобряет такой выбор, но наверняка им гордится.

«Неужели тебе всё еще хочется быть любимой, Аня?» – спрашивает она себя. Она гордячка, а отец – упрямец, сказал секретарь Зорин. И никто не делает первого шага. Ожидал ли отец, что Анна постучит в его дом после каторги?.. Был ли оскорблен тем, что она выбрала казенное общежитие?

Чей-то смех нарушает тишину… Да ведь это ее собственный. Приступ истерии, вот что это такое.

Тихий стук. Мерещится?

– Войдите! – не двигаясь, кричит она. Кто угодно, лишь бы не сойти окончательно с ума.

– Анна Владимировна… Простите, – Архарова почти не видно в тенях, черный сюртук сливается с поздним вечером, а фонари остались позади. – Вы не вставайте, я только яблок оставлю, Арсений положил.

Она закрывает глаза, погружаясь в шорохи.

– Александр Дмитриевич, а как зовут других ваших братьев и сестер?

– Андрей, Антон, Арина, Аглая.

– Все на «а»?

– Мама часто шутит, что отцу некогда было пролистать букварь дальше первой страницы.

– Вы какой по порядку?

– Третий.

– Серединчатый…

Он тихо смеется.

Не уходит, она чувствует его присутствие с закрытыми глазами, слышит в стуке колес.

– Александр Дмитриевич, а если бы к вам приплыла золотая рыбка? – спрашивает всё так же мирно.

– Я бы не стал бросать невод, Анна Владимировна.

– Отчего же такая аскеза?

– Потому что мое желание бессмысленно.

– И чего вы желаете?

– Вас.

Анна молчит, ждет, когда настойчивая ненависть толкнется в сердце. Но нет, одна пустота.

– Юная смешная Анечка, которая мечтала изменить мир, произвела на вас столь глубокое впечатление? – слабо удивляется она, совершенно не понимая его трудной, недоступной для нее логики.

– Юная смешная Анечка? Поверьте мне, я никогда не был с ней знаком. Передо мной была безудержно влюбленная в афериста барышня, которая не казалась мне привлекательной…

Пружины лопаются. Анна резко садится, сбрасывает пальто – оно ни с того ни с сего стало весить тонну.

– Как же вы мне надоели! – срывающимся голосом набрасывается она на темный силуэт посреди купе. – То я вам друг, то преступница, то поднадзорная, то механик, то непривлекательная барышня…

– Это всё вы, – заключает он сокрушенно.

– Александр Дмитриевич, голубчик, – губы сводит ядом, – ну признайтесь, что получаете какое-то извращенное удовольствие, уничтожая меня снова и снова. За что вы меня так ненавидите? За то, что вас чуть со службы не выгнали восемь лет назад? За то, что вам стало жаль меня на суде?

– Той Ани, которую легко было жалеть, больше нет, – силуэт неподвижен, голос безлик.

Она очумело мотает головой, снова ложится и натягивает пальто на голову.

Поезд раскачивается из стороны в сторону, разгоняется, упрямо несется в ночь.

Анна раскачивается и несется тоже, и убеждает себя, что всё это дурной сон.

***

В Тверь они приезжают в половине десятого вечера. Анна никак не может окончательно проснуться, покорно выходит вслед за Архаровым на станцию, которую хорошо помнит с детства. Здесь они с мамой всегда покупали белые тверские пряники – с изображениями не мишек или зайчиков, а гусар.

– Александр Дмитриевич! Александр Дмитриевич! – осанистый господин в железнодорожной форме спешит к ним по перрону.

– Мы знакомы? – удивляется Архаров.

– Так вы тут один в казенном, – отдувается господин. – Я Воробьёв, Степан Сергеевич. Начальник станции. Вам срочная телефонограмма из Петербурга.

– Благодарю.

Махровый крупный снег кружится и танцует, Анна сосредоточенно следит за этим танцем, прислонившись спиной к колонне.

– Степан Сергеевич, нам бы комнаты в пассажирском доме при станции, – просит Архаров, хмуро читая сообщение. – Устроите?

– А то как же! А хотите в гостиницу на Миллионной? Там и бильярд есть, и музыка по вечерам в ресторации…

– Сегодня Анна Владимировна обойдется, пожалуй, без музыки, – вежливо отказывается Архаров без тени улыбки.

Она вздрагивает и торопливо отводит глаза. Голова после короткого беспокойного сна тяжелая, мутная.

– Вы можете идти отдыхать, – говорит ей Архаров, – пока мне механик без надобности.

Она молча кивает и отправляется вслед за человеком, которого ей выделил начальник станции. Комендант пассажирского дома провожает ее в безликую маленькую комнату, где лишь железная кровать да стол с единственным стулом. Анна раздевается медленно, то и дело замирает, спохватывается и замирает снова.

Пахучее мыло – для форсу – выпадает из саквояжа, когда она достает свежую смену белья. В Свечном переулке сейчас Зина, наверное, уже спит – она всегда ложится рано. Голубев еще читает, бродит по дому в халате, вздыхает о своем сыне. Анна кое-как моется в жестяном корыте едва теплой водой и забирается под одеяло, ни о чем больше не думая.

И почти сразу засыпает, обещая себе утром навсегда забыть и этот вечер, и темноту купе, и всё, что там было сказано.

***

Старые настенные ходики показывают десять, когда Анна открывает глаза. Яркое зимнее солнце заливает чужую крохотную комнатку.

Она несколько минут недоуменно смотрит на стрелки, а потом поспешно вскакивает, наспех одевается.

Волосы топорщатся во все стороны, не желают приглаживаться, пуговицы застегиваются трудно, пальцы торопятся.

Очень хочется есть, но тревога сильнее. Не мог же Архаров просто забыть про нее? Отчего не велел разбудить раньше? Что вообще происходит?

Она спешит вниз, к коменданту, и дородная горничная в белом переднике отдает ей записку. Анна поспешно разворачивает ее: «Отправляемся в Петербург курьерским поездом в полдень. В станционном буфете рекомендуют уху».

– А господин полицейский давно встал? – спрашивает она у горничной.

– Так и не ложился, – отвечает та. – Ну, может, в городе где заночевал.

Анна возвращается к себе, подхватывает саквояж, пальто.

Потом направляется в буфет, где назло самой себе заказывает щи.

То и дело оглядывается по сторонам, надеясь найти увидеть зеленую шинель. Но Архарова не видно. Надо было хоть спросить, что за телефонограмма догнала его в Твери! Однако ей слишком хотелось спать, а еще сильнее – сбежать.

Она мучительно размышляет: позволить себе кружку какао или лучше не транжирить денег понапрасну, но сладкого хочется просто невыносимо, и Анна с болью истинного сквалыги отсчитывает копейки. Пьет и жалеет себя – одну в чужом городе, среди снегов, с видом на жительство и полицейской справкой. Ей не нравится чувствовать себя жалкой, но побороть это не выходит. Покупает пряник для Зины и не знает, чем еще занять время.

Два часа проходят в метаниях: а если с Архаровым что-то случилось? А если он уже покинул Тверь? А если он не успеет?

Почтово-курьерский состав куда короче пассажирского. Паровоз с ревом прилетает к пустому перрону, и долгое мгновение Анна не понимает, что ей делать. Остаться? Объясняться с железнодорожными служащими?

Архаров спешит от станции – темное на белом, с лязгом распахивается дверь одного из вагонов, лысый дядька в почтовой форме тянет руку, и Анна хватается за нее. Подножка неудобная, слишком высокая. Поезд срывается с места, как только Архаров закрывает за собой тяжелую дверь.

– Ух! – говорит он. – Стоянка – одна минута. Еле уговорил вообще нас принять!

– Да уж не извольте гневаться, господин начальник, – лысый разводит руками, – мы для пассажиров не приспособлены.

Вслед за ним они проходят в узкий служебный коридор с деревянными лавками вдоль стен, обитыми потрепанным войлоком. Архаров тут же опускается на одну из них, лысый деликатно устраивается как можно дальше. «Я к вам не лезу, – как будто заявляет он, – и вы меня не трогайте. Все мы тут по службе».

Анна мгновение медлит и тут же злится на себя за нерешительность. Даже если Архаров намеренно испытывает ее на прочность, так что с того? Она с ним тоже никогда не церемонилась.

– Вы совсем не спали? – спрашивает вполне спокойно, усаживаясь напротив и с неприязнью разглядывая тени под его глазами.

– Тут вот ведь какое дело, – бормочет он, – наша жертва не ужинала в Твери.

– Нет? – Анна с трудом возвращается к расследованию, прогоняя из головы всё постороннее. – Но ведь она покидала поезд.

– Так точно, Анна Владимировна.

– И чем же жертва была занята?

– Ни минуты не потратила напрасно. Григорий Сергеевич телефонографировал о том, что на стилете нашли капли крови. Совсем немного, только под микроскопом и обнаружили.

– Кровь на стилете, – Анна снимает платок. – Значит, она использовала не револьвер и не яд.

– Но в поезде других мертвых тел не найдено.

– Подождите, вы хотите сказать, что наша жертва убила кого-то на станции?

– Или?.. – подсказывает Архаров.

– Вы опросили сотрудников буфета и выяснили, что важный господин, замотанный в шарф, к ним не заходил, – медленно говорит она, пытаясь вообразить себя сыщиком.

– Правильно, – соглашается он и замолкает, позволяя ей продолжить.

– У нее было ровно сорок пять минут, – продолжает вслух размышлять Анна. – Значит, это произошло неподалеку.

– Буквально семнадцать минут пешком.