Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Наши ставят, что этот индюк и полугода у нас не задержится.

Она хмыкает тому, что мысленно называла нового сыщика точно также.

– А на меня что ставят? – тихо спрашивает она.

– Лучше вам этого не знать, – смущается он.

– Специальный технический отдел, – меж тем с важностью сообщает Медников. – Где происшествие?

Невысокий человек не двигается.

– Участковый надзиратель четвертого участка Санкт-Петербургского сыскного отделения Христофор Кириллович Клочков! – вопит он с избыточным усердием. – Предъявите документы, сударь мой, я вас знать не знаю!

Медников отшатывается.

– И горласт ты, милейший, – морщится он, однако всё же изволит достать бумаги из кармана. – И что же, ты всех столичных сыщиков в лицо помнишь?

– Только тех, кто зарекомендовал себя, – ворчит Клочков, внимательно изучая бумаги. – Механик где?

Анна неохотно выступает вперед. Служебное удостоверение у нее в кармане, однако оно и не требуется. Сухо представляется.

– Аристова, – прищуривается Клочков. – Ну-ну. Голыми руками ничего не трогайте, там какой-то дрянью всё облито. Озерова вызвали, ждем с минуту на минуту. Прошу за мной.

– Доложите, что случилось, – велит Медников, вырываясь вперед.

– Старший проводник вагона первого класса обнаружил мертвое тело. Жертва – мужчина в дорогом костюме, лицо и шея сожжены, опознать затруднительно. Согласно купленному билету, это некий Иван Иванович Иванов. Да вот, извольте сами полюбоваться.

В вагоне тесно, в купе еще теснее, поэтому Анна терпеливо ждет своей очереди, прислонившись плечом к панелям темного дерева. Однако буквально через несколько мгновений Медников выскакивает из купе, проносится несколько шагов, и его тошнит прямо на дорогой ковер.

– Ишь, – чешет в затылке Клочков, выглядывая.

Анна забирает у Феофана фотоматон и тоже входит внутрь.

Купе как купе, зеркало в золотистой раме, диван с бархатной обивкой, на столике – вчерашняя газета.

Тело лежит на полу, между диваном и умывальником, в неестественной скрюченной позе. На лице и шее кожа вздулась и посинела, местами отсвечивая вишневым.

Анна осторожно обходит тело, ставит ящик на диван и начинает собирать фотоматон.

– Почему вы вызвали именно механика? – спрашивает она, сглатывая едкий ком в горле. Никакого опыта не хватает, чтобы видеть такое без дурноты.

– А вы на раковину взгляните, – советует Клочков.

Она послушно переводит взгляд.

– Умывальник системы «Гигиея», компактный титан на спиртовой горелке, – поясняет он. – Только в этом году внедрили.

Первое, что бросается в глаза, – радужные разводы на медной поверхности бака, а также белый кристаллический налет на раковине и на полу возле. И только потом Анна понимает: носик крана повернут вверх, так, чтобы выстрелить в лицо прямо тому, кто склонится для умывания.

– Интересно, – соглашается она. – Это всё надо в мастерскую, Христофор Кириллович. Посторонитесь, пожалуйста, чтобы я сделала светописные снимки.

Клочков отступает к порогу и тут же в сторону.

– Наум Матвеевич, наконец-то! – восклицает он с явным облегчением. – Хоть кто-то понимающий в своем деле.

Анна улыбается патологоанатому.

– Вы уж потерпите немного, – просит она. – Мне надо закончить.

– Анечка, вы же знаете, на моей службе спешить некуда, – гудит Озеров. – Что у нас тут?

– Кто-то поработал над умывальником, – поясняет она, щелкая затвором. – Изменил направление воды и, думаю, силу напора.

– Паром да кислотой, похоже, в лицо, – задумывается Озеров. – А свежим воздухом вас надо обеспечить прямо сейчас, простите.

Он просачивается мимо нее, с трудом опускает тяжелое купейное окно и впускает внутрь холод, советуя на ходу:

– И вот что, голубушка, вы эту дрянь в мастерскую не тащите, отравитесь еще все дружно. Лучше проводите экспертизу в каретном сарае на заднем дворе управления, там сквозняки солидные. А для надежности еще и тряпку на лицо завяжите. И перчатки, перчатки всенепременно!

– Поняла, Наум Матвеевич, – отзывается она.

Озеров снова протискивается мимо нее, вглядывается в тело.

– А бедра у кавалера женские, запястья тонкие.

– Что ж, наш Иван Иванович – дама? – изумляется Клочков.

– Наш, а не ваш, – скрупулезно поправляет его Анна. – Дайте Юрию Анатольевичу отдышаться, и он заберет дело.

– Какие прыткие у вас в СТО мамзельки, – тянет Клочков с непонятными интонациями. – Одно слово: порода.

Да, никак иначе расшифровать эти слова невозможно. Что же выходит, весь столичный сыск знает, чья именно дочь служит у Архарова?

Глава 33

Закончив со снимками, Анна уступает место Озерову и выходит из купе. Медникова она находит на ступеньке вагона – тот сидит, распахнув шинель, и старательно дышит свежим воздухом.

Заметив ее, говорит торопливо:

– Вы не думайте, что я какой-то новичок! Я ведь в воронежском сыске даже к наградам был представлен. Просто вот такого ужаса… – кивает белобрысой головой в сторону купе, – мне прежде видеть не доводилось.

– Так что же, вас Александр Дмитриевич прямо из Воронежа выписал?

– Никак нет, – отвечает он, постепенно возвращая себе уверенность, – после блестящего раскрытия дела о мошенничестве с векселями был переведен в департамент полиции Петербурга. Ну и… стал забрасывать Архарова прошениями о переводе. Он, стало быть, оценил мой системный подход и острый ум, раз предоставил возможность показать себя.

Анна переглядывается над его макушкой с Феофаном, и тот ухмыляется с гордостью человека, который уже давно в прославленном СТО. Она закатывает глаза: мальчишки…

– Юрий Анатольевич, а вы опросите пока свидетелей, – вступает в разговор Феофан с прежде не свойственной ему покровительственностью. – Здесь мы с Анной Владимировной сами разберемся. И обыск чин по чину проведем, и опись составим, чай не впервой.

Обысков Анне прежде совершать не доводилось, и она весьма сомневается, что имеет на это право. Но решает объяснить это позже, без свидетелей.

Новый жизненный девиз – быть осторожной, не совершать ошибок – жмет как тугой корсет, но Анна настроена решительно.

Медников поворачивает к ней голову, смотрит не то чтобы с уважением, но определенно более задумчиво, чем при знакомстве.

– А вы при виде тела не растерялись, – замечает он. – Я-то обмороков ожидал.

Она пожимает плечами:

– На этапе нервные не выживали.

– Простите? – растерянно переспрашивает он.

– Анна Владимировна Аристова, – с расстановкой произносит участковый надзиратель Клочков, – проходила под кличкой «Механик» в известном деле группы Раевского. Месяц назад вернулась с каторги.

Глаза у Медникова становятся просто огромными. Он прерывисто вздыхает.

– Александр Дмитриевич определенно обладает прогрессивными взглядами и умеет подбирать людей, – бормочет он потрясенно. – Надо думать, что с таким опытом за плечами вы крайне полезны для отдела.

– Итить твою, вот времена пошли, – ворчит Клочков. – Прежде-то поднадзорных даже в столицу не пускали, а теперь их к делу пристраивают. А то и верно, пусть обществу послужат, не пропадать же зря талантам. Я, знаете ли, – словоохотливо продолжает он, доставая табак, – из той породы, что свою службу знает, но и на рожон не лезет. А Архаров другого вида – не боится он карьеры лишиться, раз с каторжниками дело имеет. Вы, Анна Владимировна, к сердцу не принимайте, однако известно: преступные наклонности всё равно свое возьмут. Как волка ни корми…

– Вы бы не заговаривались, Христофор Кириллович, – резко обрывает его Феофан.

– Оно и верно, не мое это дело, – охотно соглашается Клочков.

Всё это Анна уже слышала. «Пьяница не может не тянуться к бутылке», – заявил ей Архаров в ту ночь, когда она намеревалась влезть в окошко публичной библиотеки. И еще он заявил, что именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку.

Эта безжалостность совершенно особого рода – безжалостность сыскарей, которые изо дня в день видят только худшие проявления человеческой натуры.

У Анны было время смириться с ярлыком «однажды укравший украдет снова». Более того, она и не питает иллюзий на свой счет – всенепременно украла бы, не окажись под пристальным наблюдением.

И всё же ее отбрасывает назад, в ту ночь, когда ненависть к Архарову едва не утопила ее с головой: «Я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания…»

Анна молча возвращается в купе, садится на диван, глядя на то, как Озеров осматривает тело.

– Я был прав, – сообщает он, – жертва – женщина, облаченная в мужской костюм.

– Наум Матвеевич, отчего в человеке рождаются преступные наклонности? – спрашивает она.

– Я, душа моя, только в анатомии разбираюсь, – говорит он, не удивляясь. – Чужие души для меня потемки. Хотя вот на днях читал исследование о психопатиях. Мол, нравственное помешательство – это когда ум-то цел, а совесть будто спит. Иной характер от рождения кривой, как сучок на дереве.

– Выходит, и надежды никакой нет? – отрешенно спрашивает она. – Что ни делай, всё равно у пропасти стоишь, в любую секунду свалишься?

– А еще я читал про Савву Васильевича, – он выпрямляется, снимает перчатки.

– Про кого?

– Про Морозова, который семьдесят лет назад выкупил себя и семью из крепостных за неподъемные семнадцать тысяч целковых. А теперь его потомки – миллионщики.

Анна невольно смеется:

– И что это значит?

– Что воля даже в неволе – воля, – наставительно заключает он. – А жертва умерла примерно между шестью и десятью часами утра.

– Что логично, – соглашается она. – Женщина проснулась и решила умыться. Но неужели она не кричала, получив столь страшные ожоги?

– Отек гортани наступил практически мгновенно, а цианид довершил дело. Полагаю, всё, что несчастная успела, – это вскрикнуть. Шум колес, утро… не знаю, не знаю, тут надо опрашивать других пассажиров.

Анна кивает, снова выходит из купе и возвращается к меланхолично курящему Клочкову:

– А где у нас проводник?

– Под стражей, вестимо. Проводить вас? – он будто радуется, что может быть полезен.

– Будьте так добры.

Вслед за Клочковым она идет по коридору и входит в соседнее купе, где под бдительным взглядом незнакомого жандарма сидит печальный господин в торжественной железнодорожной форме.

Медников уже здесь, допытывается въедливо:

– Поезд прибывает в Петербург в одиннадцать утра. Разве по регламенту вы не обязаны перед прибытием проверить всех пассажиров и предупредить, чтобы не проспали?

– Так-то оно так, – кивает проводник, – но господин из второго купе строго отчитал меня вчера, когда я сунулся к нему с чаем. И я не решился снова его беспокоить.

– Когда вы обнаружили тело?

– Через полчаса после прибытия, когда начал обходить вагоны.

– Неужели не заметили, что вышли не все пассажиры?

Проводник громко вздыхает:

– Да разве за всеми усмотришь! Баронесса из четвертого купе устроила целый переполох, потому что носильщик уронил клетку с ее скворцом.

Анна едва трогает Медникова за рукав, привлекая к себе внимание. Она не хочет его сбивать, однако ей тоже нужно кое-что узнать.

– Да, Анна Владимировна? – спокойно спрашивает он, не проявляя никакого раздражения.

– Когда вы проверяли купе, а именно – умывальник? – уточняет она у проводника.

– Вчера вечером, перед тем как принять новых пассажиров.

– Откручивали вентили на кране?

– Обязательно. Мы должны лично удостовериться, что вода поступает без перебоев.

– Во втором купе всё было в исправности?

– Именно так.

Анна хмурится: вряд ли убийца прокрался в купе ночью, не мог он все провернуть при спящей пассажирке. Это же как крепко дрыхнуть надо, если у тебя над ухом предохранительный клапан ломают.

– Жертва покидала вагон? – наконец сообразила она. Всё-таки сыщицкое мышление ей пока трудно дается. – Да, точно! Я ведь помню, обычно пассажиры выходят на станции в Твери, чтобы поужинать в буфете при вокзале.

– Да, поезд заправляется там углем и водой, состав стоит сорок пять минут. И пассажир из второго купе изволил выйти наружу вместе с остальными.

– Как долго его не было?

– Вернулся одним из последних.

– Спасибо, – тихо благодарит Анна и кивает Медникову, отступая: – Не буду вас больше отвлекать.

***

Тело уносят из купе, и Феофан с жандармами Клочкова приступают к обыску. Анна в это не суется, ее задача – осторожно отсоединить умывальник, чтобы подготовить его к отправке в мастерскую. На помощь ей выделили несколько человек из обслуживания поезда, и теперь они безостановочно вздыхают из-за порчи имущества.

– Да ведь он всё равно испорчен кислотой, – сердится она.

– Глядишь бы, и оттерли…

Пройдет всего несколько дней – и в это купе войдут другие люди, понимает она. Ужасающее по своей жестокости убийство – всего лишь досадная заминка в отлаженной работе железной дороги.

– Анна Владимировна, взгляните-ка, – зовет Феофан.

На столике лежат билет из Москвы, револьвер, узкий стилет и пузырек с каким-то порошком.

– Могу поспорить, что это яд.

– Это все вещи убитой? – удивляется Анна. – Ни портмоне, ни документов, ни смены белья?

– Ничего. Наша барышня приехала в Петербург убивать.

– Или она защищалась.

– Защищаться с помощью яда? – сомневается Феофан. – В любом случае пусть индюк решает.

– Пусть, – соглашается Анна. – Я возвращаюсь в мастерскую, мне надо провести экспертизу «Гигиеи».

Феофан зачем-то спешит за ней, провожает до пар-экипажа, тащит фотоматон.

– Ну вы же не носильщик, – она пытается забрать у него ящик. – У каждого тут свои обязанности.

– Анна Владимировна, а пойдемте в субботу в театр? – выпаливает Феофан, намертво вцепившись в лямки.

– Зачем? – не понимает она.

– Ну… для удовольствия, – полыхает ушами он.

Театр, подумать только! Это удовольствие для бездельников из высшего света, а не для тех, кто считает каждую копейку и каждую минуту.

– Извините меня, Феофан, но у меня нет ни времени, ни сил, ни желания так бездарно тратить время, – строго отвечает она, потому что это истинная правда.

***

Стоит ей вернуться в мастерскую, как Петя тут же одолевает расспросами:

– Семён сказал, что вы с новым сыскарем поехали. И как он? Говорят, уж больно молод и кичлив. Жандармы его с первого взгляда индюком прозвали.

– У нас есть керосиновые лампы? – не слушая его, спрашивает она, начиная собирать инструменты.

– На складе должны быть, – припоминает Голубев. – Вам для чего?

– У меня агрегат с налетом цианидов, – объясняет она. – И мне бы как-то обогреть каретный сарай, а то ведь околею.

– Пар-буржуйка-самоходка, – он тут же бросает свою работу, встает на ноги, – наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

– Спасибо, Виктор Степанович.

– А новый сыскарь-то как? – не унимается Петя. – Откуда Архаров его к нам переманил?

– Из Воронежа.

– Откуда?! – у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

***

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет – ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думать о том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.

Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе – вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

– Кто-кто в теремочке живет? – раздается вдруг голос. – Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

– Добрый вечер, Григорий Сергеевич, – не поворачивая головы, говорит она.

– Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

– Работаю с деталями, покрытыми цианидом, – поясняет она. – А вы чего так поздно тут бродите?

– Так ведь старость, она, голубушка, такая, – Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, – раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

– Вы о Медникове? – удивляется Анна. – Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

– И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки – дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

– Я за свою жизнь натаскал много новичков, – продолжает тот пространно, – сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.

– Оставьте, я попрошу кого-нибудь убраться, – говорит Прохоров. – Давайте лучше домой вас провожу.

– Проводите, – Анна снимает рабочие перчатки, отходит от уложенной на бочки доски, которая заменяла ей верстак. Стягивает надоевшую тряпку и просит: – Подождите минутку, я только руки помою.

Она выходит из сарая и стучится в сторожку к охраннику. Зевающий Саныч проводит ее в крохотную каморку с умывальником, а потом предлагает сушку.

Анна возвращается к Прохорову, жуя на ходу. Он распахивает перед ней дверь служебного пар-экипажа, и она неуклюже забирается внутрь. Они трогаются немедля, и покачивание убаюкивает.

– Дебошир на Карповке – любовник моей матери, – сонно бормочет она, глаза неумолимо слипаются. – Она ушла в монастырь, и он скандалит под его стенами.

Оказывается, эта история целый день сводила ее с ума, и стоило работе закончиться, а усталости взять свое, как свела окончательно. Откровенничать с Прохоровым опасно, но защита ослабла, и вот вам, пожалуйста.

– Впору оперу писать… – усмехается Прохоров. – Разбитые сердца грешников.

Анна коротко всхлипывает, но тут же спохватывается. Вспоминает утрешний недобрый взгляд:

– Вы на меня злитесь из-за Лыкова?

– Александр Дмитриевич порой принимает сложные решения, которые мне трудно понять, – отвечает Прохоров. – Но я ведь старик и чаще смотрю в прошлое, чем вижу настоящее. Вряд ли вы удивитесь, если я признаюсь, что выступал против вашего назначения.

– Совершенно не удивлюсь, – вяло отзывается она. – Надо думать, вы тоже опасаетесь моих преступных наклонностей?

– Да нет у вас никаких преступных наклонностей, – отрезает он. – Влюбленная барышня, которая назло родителям наломала дров, – таких дурочек пруд пруди. Нет, Анна Владимировна, я опасаюсь иного. Ваше назначение вызвало много переполоха, и стоит вам оступиться, вы утянете вниз и Александра Дмитриевича. Вам сейчас никого не жалко, это бывает после каторги, а я к нашему шефу по-отечески привязан.

– Что же из этого всего следует?

– Коли уж вы намерены на нашей грязной работе сохранить чистые руки, то держите их хотя бы в тепле, – мягко произносит он, наклоняется к ней и кладет на ее колени что-то легкое, почти невесомое.

Она опускает взгляд, с трудом фокусируется. Это нарядные и пушистые варежки.

Глава 34

За завтраком Голубев с досадой отбрасывает от себя газету.

Анна подпрыгивает от неожиданности и расплескивает молоко, которым Зина ее с ночи отпаивает, поскольку верит, что любую отраву только им и выведешь.

– Что такое, Виктор Степанович?

– А вы посмотрите, Аня, сами, – Голубев с омерзением кивает на газету. – Как они по нам прошлись!

«Прогрессивный сыск бьет баклуши», – гласит заголовок. Анна скользит по строчкам вниз: шайка грабителей вольготно орудует в городе, взламывая кредитные автоматоны. Сыщики уже несколько месяцев не могут остановить этот позор.

«Нам рисовали светлые картины: наступление науки на преступность, хитроумные механизмы, разоблачающие злодеев, и молодые орлы в мундирах, коим не страшны никакие уловки жуликоватой братии. Во главе сего прогрессивного учреждения встал господин Архаров, чье имя не сходило тогда со страниц газет.

Теперь же мы наблюдаем забавный парадокс: прославленный отдел СТО демонстрирует образец поразительной технической и оперативной беспомощности. Мошенники играют с ними, как кошка с мышкой, каждый новый взлом – словно звонкая пощечина всей этой выхолощенной ведомственной науке. И чем дольше длится этот фарс, тем настойчивее вопрос: а не являются ли сам господин Архаров с его отделом самыми главными прохвостами нашего времени?»

– Это снова мерзавец Левицкий, – взволнованно и сердито говорит Голубев, расхаживая по столовой. – Не в первый раз уже поклеп на нас возводит…

– Да не переживайте вы так, – просит его Зина, – еще сердце прихватит. Подумаешь, бумажка какая-то… Да тьфу на нее!

– Это тебе тьфу, а Михаил Фёдорович подобные писульки очень плохо переносит.

– Михаил Фёдорович у нас кто? – интересуется Анна.

– Статский советник Зарубин, начальник управления сыскной полиции Петербурга.

– Это который Архарова чихвостил за фабрику, – вспоминает Анна. – Суров, стало быть?

– Суров-то суров, да хуже другое: он скандалов как огня боится… И это еще Левицкий не пронюхал, что вы у нас служите. Страшно представить, какой опус он тогда накатает.

Анна воображает эти заголовки – про лису в курятнике или еще похуже. Дочь Аристова служит механиком в сыске – и это сразу после каторги! Да, перед такой сенсацией ни один уважающий себя писака не устоит.

В прошлом, когда ее имя гремело во всех газетах, на Шпалерную брызги сей сомнительной славы не долетали. Сейчас же спрятаться негде, но Анна не боится – после этапа и станции «Крайняя Северная» ее мало что способно напугать. А вот отец, наверное, будет в бешенстве, ведь он уже лишился доверия императорской семьи. В груди болезненно тянет: человеку с гордостью Владимира Аристова судьба преподносит одно унижение за другим. То жена сбежит с офицером, то дочь загремит на каторгу. А впереди маячит еще одна публичная порка.

Когда-то она так злилась на отца – ведь он буквально жил на своих заводах, изо всех сил пытаясь предложить самые прогрессивные, самые важные инженерные решения. Предлагал новейшие паровые машины для броненосцев и крейсеров, двигатели для царских поездов, выполнял заказы военных ведомств. Мог ночами спорить о сложных насосах, о вентиляционных системах, о механизмах подачи боеприпасов. Подростком Анна тихонечко сидела у окна в отцовском кабинете, слушала эти споры, щедро приправленные расчетами и незнакомыми терминами, и обижалась на то, что она-то никогда не вызывала такого интереса.

Что теперь выпускают аристовские заводы? Насколько ему пришлось переоборудовать их, чтобы освоить новую продукцию? Каким острым было разочарование, когда дело всей его жизни полетело под откос? Вопросы, которые она так давно не решалась себе задать, режут остро, горячо. Анна нехотя допивает молоко и бросает газету в плетеную корзину для мусора.

– Если этот Левицкий напишет обо мне, Виктор Степанович, так что с того? Смею думать, что Зарубин знает, кто работает у Архарова?

– Думаю, Михаил Фёдорович способствовал вашему назначению, – кивает Голубев.

– Ну так, значит, господа Архаров и Зарубин готовы к последствиям, – пожимает она плечами, но на сердце всё равно тревожно, тоскливо.

***

Напрасно Анна вглядывается в Архарова – на его лице нет никаких переживаний из-за возможного выговора у Зарубина. Зато Бардасов потерян и расстроен, бросает на шефа и коллег виноватые взгляды, и Прохоров то и дело похлопывает его по плечу.

Утром на своем столе Анна нашла справку о том, что «Гигиея» добавлена к остальным вещдокам, и справку о том, что пузырек с цианидом, собранным на умывальнике, отправлен на экспертизу. Анна даже не проверила, вернулись ли на место инструменты, потому что в профессионализме Прохорова не сомневается. Сказал, что приберется в каретном сарае, значит, приберется как полагается. Но, кажется, она всё же немного нахваталась цианида, раз не нашла в себе сил закончить всё самостоятельно, да еще и расчувствовалась в «гробу».

Открывает совещание Медников.

– Вчера утром в купе первого класса поезда Москва – Санкт-Петербург было совершено убийство. Тело обнаружил проводник в одиннадцать тридцать утра, это через полчаса после прибытия на вокзал. Билет куплен на имя Ивана Ивановича Иванова, никаких документов или других личных вещей не обнаружено. При жертве были только револьвер, флакон с порошком и стилет.

– Ого, – присвистывает Прохоров, – наборчик на все случаи жизни. Или, вернее, смерти.

Медников супит светлые брови, выражая явное порицание ерничанью на службе. С коротким стуком в кабинет заходит Озеров.

– Доброе утро, прославленный отдел СТО! – иронично приветствует он собравшихся. – Или самые главные прохвосты нашего времени. Какая версия вам больше по душе?

– И вам не хворать, Наум Матвеевич, – в тон ему отвечает Архаров. – Меня, собственно, устраивает та версия, по которой мы покамест не являемся вашими клиентами. Всё остальное сущие пустяки.

– Как мудро! – торжественно кланяется Озеров.

– Неужели этому Левицкому снова сойдет с рук его писанина? – угрюмо спрашивает Петя.

– А вы, Пётр Алексеевич, с Клерком как продвигаетесь? – ласково отвечает вопросом на вопрос Архаров, и мальчишка бормочет, что только-только принял дело.

Медников откашливается, привлекая к себе внимание.

– Убийство в купе, – напоминает он.

– Да-да, очень любопытный случай, – Озеров достает из объемного саквояжа папку с документами. – Итак, лицо обезображено, что затрудняет опознание. Хочется отметить, что есть и более гуманные способы сделать это, но наша жертва умерла мучительной смертью, больше похожей на казнь. Анна Владимировна, объясните собравшимся, как все произошло.

– По моим предположениям, убийца вошел в купе во время длительной остановки в Твери, – вступает Анна. – Поезд находился на станции сорок пять минут. Чтобы уложиться в этот отрезок времени, убийца должен был хорошо понимать, как и что делать. Он модифицировал спиртовую горелку для мгновенного вскипания воды. Затем сорвал и заклинил предохранительный клапан, создав в бойлере смертельное давление. Повернул на сто восемьдесят градусов и намертво закрепил носик крана вверх. А цианид… – тут Анна делает паузу, поскольку не совсем уверена, а гадать ей не нравится. – Я думаю, что убийца насыпал отраву не в бак, а прямо в носик крана или в отверстие стока. Первый же выброс пара и кипятка смыл и растворил яд, ударив им жертве в лицо. Итого, я вчера специально проверила, у меня бы ушло на всё это ровно двадцать восемь минут.

– Мы считаем, что быстрее двадцати восьми минут никто бы не справился? – уточняет Архаров.

– Считаем, – кивает Анна. – Кроме того, у убийцы в руках должна была быть сумка с инструментами. Портфеля или дамского ридикюля хватило бы.

Медников слушает очень внимательно, разве что ушами не прядает.

– Я предоставлю вам подробный отчет через час-другой, – обещает она.

– Что ж вы его вчера не подготовили? – брюзжит Медников.

Прохоров поворачивается к ней всем телом, весело ухмыляясь. Ему явно интересно, укажет ли Анна на то, что накануне уехала из конторы за полночь, засыпая на ходу. Она едва удерживается, чтобы не скорчить ему рожицу.

– К своему отчету я приложу протокол о механической экспертизе, – спокойно отвечает Анна Медникову. – Таким образом вы сможете оценить объем работ.

Петя хлопает глазами: никаких протоколов у них в отделе прежде не водилось. А вот Владимир Аристов всевозможные инструкции очень уважал.

Тень отца как будто становится больше, нависает и беспокоит. И отчего только она никак не уймется?

– Юрий Анатольевич, вы уже телеграфировали нашим коллегам в Москву? Отправили запрос на тамошний вокзал? – спрашивает Архаров. – Надо выяснить, кто, как и когда покупал билет.

– Так точно, Александр Дмитриевич. Но для верности я бы еще снарядил туда кого-нибудь из наших жандармов.

– И обязательно надо узнать, где убийца раздобыл инструмент, – добавляет Анна. – Система «Гигиея» разработана специально для железных дорог, такие умывальники не ставят дома. Мало ли что скучающим пассажирам в голову придет, поэтому конструкция защищена от специальной или намеренной порчи. У «Гигиеи» уникальные гайки с секретным штифтом и левосторонняя резьба на критических узлах. Это значит, что убийце нужны были специфические ключи и навыки.

– А как же вы разобрали систему? – спрашивает Архаров.

– Долго, – вздыхает она. – Без нужных ключей, с полным набором универсальных инструментов у меня на это ушло больше трех часов. Я не знаю наверняка, но логично поднять все записи в депо или вагонных мастерских. Вдруг комплекты для работы с «Гигиеями» выдаются под роспись.

– У-у, милочка, это вы замахнулись. Железная дорога будет нам год голову морочить, – скучнеет Прохоров.

Шеф задумчиво кивает. Глядит на Озерова:

– А что известно о жертве?

– Женщина, предположительно от двадцати пяти до тридцати. Не девица, не рожавшая, – Наум Матвеевич кладет документы ему на стол, докладывает, не подглядывая в них. – Детство, судя по рахитичным изменениям костей голеней и испорченной эмали на постоянных зубах, – голодное, в нищете. Однако последние годы, как минимум пять-семь, жила в достатке: кости крепкие, тело упитано, но не дрябло – мускулатура, особенно в плечах и предплечьях, развита отменно. А самое важное вот что: на правой руке кожа между большим пальцем и указательным загрубела намертво, набита от рукояти револьвера. На указательном пальце тоже мозоль – натерта от спускового крючка. Это от частой стрельбы. А сверху, на втором суставе, палец будто перетянут был бечевкой или ремнем. Это уже след иного обхвата. От узкой стальной рукояти – стилетной, что ли, или фехтовальной…

– А порошок во флаконе, который был при ней, вы успели исследовать?

– Мышьяк.

Архаров смотрит прямо на Прохорова, и его взгляд тяжелеет, мрачнеет:

– Чуете, Григорий Сергеевич, чем дело пахнет?

– Керосином, – бурчит старый сыщик. – Заберут у нас генштабисты этот труп, как пить дать заберут.