Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

– Как это возможно? – спрашивает она, всё еще отказываясь верить в написанное. – Он же отрекся от меня – публично!

– И что с того, – сердится Голубев, моментально вставая на сторону всех отцов в мире. – Это ведь всего лишь слова, пшик… Вам от них ни холодно, ни жарко, а Владимиру Петровичу надобно было заводы свои сохранить, чтобы они не отошли государству. Это ведь у нас легко делается – достаточно подозрения к сочувствию тем, кто выступает против короны.

– Но мы же не против!

– Вы, Анна Владимировна, и подельники ваши объявили войну механизмам, а стало быть – курсу на технологическое превосходство империи. Удивительно просто, как это ваши деяния как уголовные квалифицировали, а не политические.

– Неужели ему заводы дороже дочери? – восклицает она запальчиво.

Голубев фыркает, явно раздраженный:

– Да ведь вам никак не помогло бы, коли Владимир Петрович пошел бы по миру!

Это уже чересчур. Отец? По миру? С его капиталами, возможностями, связями? Быть такого не может.

– Он и без того лишился доверия императорской семьи, – Голубев успокаивается, ворчит уже, не гневается. – Неужели вам так хочется растоптать его окончательно, Анна Владимировна? Ради чего? Ради того, чтобы убедиться в его заботе о вас? А вот это, по-вашему, что? – он указывает на папку.

– Не знаю, – Анна теряется под такими аргументами и уже жалеет, что обратилась к нему за разъяснениями. Голубев несправедлив к ней, защищая только своего кумира – блестящего инженера Аристова, у которого всякий работать мечтает. – Я ничего не знаю, – она закрывает папку, наспех завязывает тесемки. – А это я сама отнесу Александру Дмитриевичу, не извольте беспокоиться…

В голове клубится густой туман – ни чувств, ни приличных мыслей.

Анна прибегает к привычной тактике – отгоняет прочь все лишнее, склоняется над автоматонами, вглядывается в мелкие детали, да только пальцы утрачивают всякую сноровку, немеют. Она снова и снова гладит лоток для выдачи кредитных билетов, надеясь вернуть себе чувствительность, и снова и снова не ощущает ничего.

Возможно, ее тело не выдерживает больше напряжения – ведь скапливается столько вещей, о которых Анна запрещает себе думать. О матери, о Раевском, о смерти Ольги, а больше всего – об отце… Как у Голубева язык не отсох заявить, что ей от его отречения ни холодно, ни жарко!

Она ведь ни на минуту не усомнилась, что отец отвернулся от нее насовсем. Что больше он даже не вспомнит о том, что когда-то у него была дочь.

Что уж говорить хоть о какой-то помощи…

Анна выпрямляется, но ничего не видит перед собой. Проваливается в пустоту, которой уже никак не умеет избежать.

Что же тогда произошло? Архаров вышел на отца или отец на Архарова? Как они сговорились? У Александра Дмитриевича такая блестящая карьера… Мог ли отец поспособствовать его продвижению в обмен на сохранение жизни Анны?

«То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?» – обронил тогда Архаров.

Знает, но гордость не позволяет ему встретиться? О, Анна хорошо представляет, каким несгибаемым может быть отец. После того как жена покинула его, он никогда не позволял себе даже упомянуть о ней. Вычеркнул из жизни безвозвратно. А вот Голубев к сыну в крепость не забывает ездить, вещи передает, лекарства…

Анна как будто разваливается на части. Это какая-то злая шутка: стоит хоть чуть-чуть приподняться, как новый удар опрокидывает ее навзничь.

Она раздраженно отбрасывает лоток, замирает, глядя на свои пальцы, достает с полки лупу, наводит свет, разглядывая кремовый налет на коже.

– Виктор Степанович, смотрите… Похоже на мелкий абразив.

Он тоже смотрит сквозь лупу, крякает, соглашается.

– Осыпалось с рукавов вора? И что это значит?

– Что он, похоже, ювелир.

Анна встает с места, утратив к автоматону всякий интерес. Саша Басков открыто признавался, что мало смыслит в ювелирном деле, поскольку в университете изучал юриспруденцию, а лавка досталась ему совершенно случайно, кто знал, что скупердяй-дядюшка завещает ее именно ему.

«Да смотрите же, – смеясь, объясняла она ему, – вот этот кремовый помел – для серебра. А красный крокус – для золота».

Маркий? – пугался не привыкший пачкать рук Сашенька. Маркий, соглашалась Анна, потом не вывести… И в доказательство выводила крокусом на старой меди формулу оксида железа.

Потом и правда сложно было оттереть руки.

Вот и сейчас она старательно смывает кремовый налет, берет папку и отправляется наверх, к Архарову.

Глава 24

Дверь заперта – Архаров еще не вернулся. Анна стоит подле нее, как часовой, прижимая к груди казенную папку.

Прохоров выглядывает из кабинета сыскарей, смотрит недоуменно:

– Анна Владимировна, так нет никого! Вы велите Сёме доложить вам, когда Александр Дмитриевич вернется, чего зря стены подпирать.

Она молча мотает головой, и тогда он предлагает хотя бы чаю зайти попить.

Анне не нужно никакого чая. Ей нужен Архаров, человек, которого она всё еще мечтает уничтожить.

Как разогнавшийся поезд, способный двигаться только по рельсам и никак иначе. Она перебирает в памяти лекции из прошлой жизни, которые ей доводилось слушать в Техническом обществе – «пассажирский паровоз серии „Ад“… осевая формула 1-3-1… пар перегретый…»

На ту лекцию ее пригласил отец, и все оглядывались на него, шелестя шепотками, и даже инженер, рассказывающий про поезда, робел перед тем самым Аристовым, то и дело сбивался в мысли. Это раздражало и смешило одновременно.

«…Инерция, господа, – слышится ей и теперь, сквозь долгие годы, голос лектора, – страшная сила. Состав в восемьдесят осей на полном ходу не остановить ни заговором, ни внезапной преградой. Тормозной путь исчисляется сотнями саженей. Машинист может лишь гасить пар и надеяться на исправность тормозов…»

А на что надеяться Анне?

– Логика и здравый смысл, Александр Дмитриевич, логика и здравый смысл! – доносится громкий голос с лестницы, и через мгновение они появляются оба: Архаров и Лыков, первый по обыкновению застегнут на все пуговицы, второй нараспашку, распаренный, как после охоты.

– Анна Владимировна, – Лыков азартно взмахивает руками, – нашли мы голубчика! Алексей Полозов, и книжку, стало быть, читал, и в музее Мещерского художником трудился… Античный зал амурами пачкал! Библиотечный формуляр, конечно, не доказательство, но вы уж не тревожьтесь, мы всю его подноготную под лупой…

– Это… отрадно, – выдыхает Анна бессильно. Сейчас ей трудно разделить сыщицкие восторги.

– Вы ко мне? – Архаров звенит ключами, и она отупело отодвигается, давая ему приблизиться к двери.

– Загляните потом, – довольный Лыков блещет доброжелательностью, – я вам расскажу, как продвигается расследование. Да и вы, может, поспособствуете новыми счастливыми догадками.

Он так явно ею доволен, что Анне от этого хочется увернуться.

Архаров щелкает замком и молча отступает назад, приглашая ее войти.

Она ступает осторожно, вздрагивает, когда дверь за спиной тихонько закрывается. Стоит неподвижно, глядя на то, как он расстегивает шинель.

– Что у вас? – спрашивает он с какой-то особенной терпеливостью, которая уже стала почти привычной его манерой по отношению к ней.

– Дежурный принес, – Анна пристраивает папку на почти пустой стол. – Перепутал. А я открыла, уж не обессудьте.

Быстрый, стремительно-цепкий взгляд, и шинель летит на диван, как попало. Сползает на пол. Архарову будто всё равно, он даже не обращает внимания.

На папку тоже больше не смотрит – только на Анну.

И она не сводит с него глаз, уже не ищет призраков Саши Баскова, пытается прочесть нечитаемое и с отчаянием признает свое бессилие. Возможно ли так прятать любые чувства или у него и вовсе никаких нет?

– Мне жаль, – отрывисто говорит Архаров. – Должно быть, Коневский был близок вам.

– Он раздражал меня очень часто, – честно признается Анна. – И запах растопленного жира, которым он натирался от кашля, и бормотание бесконечное… И еще он шаркал ногами, порою ночами напролет… Шух-шух, шух-шух… Это сводило меня с ума. Но это был единственный человек, с которым я разговаривала восемь лет. Делила еду и тепло. Слушала его воспоминания… Его ведь за растрату туда снарядили, вы знали?..

Архаров рассеянно кивает.

– Сорок три рубля восемнадцать копеек, – отвечает с пугающей точностью. – Коли бы не в государственную казну руку запустил, получил бы куда меньше… Играл по-черному, вот и проигрался…

– Он и на станции играл, – Анна обхватывает плечи руками, замерзая в теплом кабинете. – Смастерил карты из старых инструкций… Обычно мы метали банк в штосс, кто продул – тому и приборы чистить. Вообще-то это была моя работа, но Игнатьич не разделял…

Он всегда находил им обоим какое-то дело, иногда довольно бессмысленное. «Нас скорее убьет не холод, Анечка, – повторял он, – а скука. Но мы ей не поддадимся».

И они не поддавались: чистили без особой надобности приборы, играли в игры, пересказывали другу другу прочитанные книги, сочиняли задачи и искали новые варианты решений…

День ото дня, год за годом.

– Я думаю, он уберег мой рассудок, – завершает она. – Восемь лет – это долго, Александр Дмитриевич.

Он соглашается – долго – мимолетным взмахом ресниц, тени под глазами будто становятся гуще. Отворачивается, листает папку на столе. Анна машинально поднимает его шинель, пристраивает на вешалку.

– Должно быть, у вас есть вопросы, – предполагает Архаров.

– Только один, – она кончиками пальцев касается ворсинок на плотном шерстяном сукне – те слегка влажные. Наверное, на улице снова дождь. Мелкий, нудный, смешанный со снежинками. – Где моя мать?

– В Иоанновском монастыре на Карповке (На самом деле женский монастырь на Карповке появится только через десять лет. Пришлось немного ускорить его возведение, поскольку только он подходил как к характеру Елены Львовны, так и географии нашей истории), – после короткой паузы сообщает Архаров.

– Где? – она вдруг чувствует страшную усталость,

разочарованно горбится. – Новая ложь, Александр Дмитриевич?

– Анна Владимировна, за кого вы меня принимаете, – иронично замечает Архаров. – Ложь, которую столь легко проверить, – несусветная глупость. На пар-экипаже до Карповки можно доехать за полчаса.

Вот бы она умела падать в обморок – темнота, тишина, побег из своей головы. Совсем ненадолго, чуть-чуть отдохнуть.

Но Анна крепко стоит на ногах, спокойно дышит, в глазах ее не мутится.

За окном и правда идет дождь. Мелкие капли легко разбиваются о стекло, превращаясь в водную пыль.

– Говорите, – просит она тихо, не глядя на Архарова. Непереносимо зависеть от него, непереносимо принимать помощь. Она только надеется, что отец достойно отблагодарил за всё это – и за проводы на каторгу, и за встречу с нее. Погоны, деньги, знакомства или протекции – неважно. Главное, чтобы ни капли жалости, ни капли… человеческого.

Анна не переживет, если Архаров выйдет за рамки делового соглашения.

– Я никогда не встречался с Еленой Львовной лично, – ровно говорит он. – Вот что мне известно: она прибыла в Петербург спустя неделю после суда. Вас уже отправили по этапу, и все ее прошения были совершенно бесполезны… Она добивалась аудиенции у его императорского величества, но вся милость царской семьи уже оказалась растраченной на Софью Ланскую.

– Четыре года ссылки, – Анне нет дела до того, как Софья получила столь мягкий приговор. Но слушать про мать тоже страшно, и она с облегчением тянет время.

– Изабелла Ланская, урожденная Эшенбах, на коленях просила императрицу о милости для дочери. Всё же она дальняя кузина ее величества, Ланские уберегли дочь от более страшной участи, но теперь всей семье запрещено возвращаться в Россию. Ланской, некогда блестящий дипломат, служит в каком-то захудалом немецком герцогстве…

Всё это проплывает мимо сознания Анны, она перебивает с неожиданным гневом:

– Я же вам рассказывала, что такое моя мать! Невероятная красавица, полная жизни и любви ко всем ее проявлениям… Она обожала балы, светскую жизнь, музыку, искусство. Отец ей туфли из Лондона заказывал, от Лобба, а шляпки – из Вены! А платья… целые сундуки платьев от Жака Дусе приходили из Парижа. И драгоценности… Он не просто их покупал. Он привозил камни – изумруды, сапфиры – и отдавал их Болину на оправу! Акварели, скульптуры, что она только желала – всё отец бросал к ее ногам… И вы хотите сказать, что эта женщина ушла в монастырь?..

Анна замолкает, потому что вот-вот перейдет на крик. Воспитание сводит горло обручем. Она отворачивается от дождя – и без него тошно. Архаров открыто встречает ее взгляд, и давняя семейная трагедия не кажется стыдной. Он совершенно спокоен, обыкновенен – и она успокаивается тоже. Не станешь же испытывать неловкость перед автоматоном.

– Елена Львовна, насколько мне известно, пока не приняла постриг, – объясняет он. – Послушница.

– Немыслимо, – Анна качает головой и вдруг жалуется, хотя вовсе не собиралась: – Александр Дмитриевич, я будто тону… Это так страшно.

К его чести, он не прикидывается сочувствующим. Не разбрасывается неуместными утешениями. Говорит лишь по делу:

– Игуменьей там матушка Августа, особа строгая, но понимающая. Полагаю, она позволит вам встретиться с Еленой Львовной, коли скажете, что вы та самая дочь, за которую молятся долгие годы.

– Дурная шутка, Александр Дмитриевич, – недобро усмехается Анна. – Весьма сомневаюсь, что моя мать способна молиться о ком-то, кроме себя.

Она годами винила отца за его холодность – будь он подобрее к жене, так мама не бросила бы их! Теперь уже ей не нужны ни любовь этой женщины, ни тем более молитвы.

– Не могу знать, Анна Владимировна, – ровно, даже официально отзывается Архаров. – Как я уже говорил, с Еленой Львовной мы не представлены. Прошения о вашем помиловании или о смягчении участи были на имя государя, начальника главного тюремного управления и министра юстиции. Ко мне эти бумаги попадали с уже с наложенными резолюциями. «Оставить без последствий», «Просьбу отклонить»… Иногда – «Внести в список на рассмотрение в порядке общей очереди», что означало тот же отказ..

Это даже смешно: стоило попасть в газеты как преступнице, чтобы мама наконец вспомнила про дочь.

– Вы знаете, как она жила все эти годы?

– Анна Владимировна, вы бы поговорили с Еленой Львовной прямо, – Архарову явно не хочется отвечать на этот вопрос.

– Пожалуйста, – просит Анна. – От вас мне услышать проще, вам ведь всё равно…

На его лице мелькает раздражение, Архаров опускается в кресло и прикрывает глаза, как будто раздумывает над преступлением. Говорит тихо, с явной неохотой:

– Банальная и пошлая история… Ваша мать сбежала с неким офицером Ярцевым… После этакого скандала Ярцева отправили в отставку, семья не приняла его связи с замужней женщиной и отвернулась от него. Пара жила за счет содержания Владимира Петровича, которое он назначил своей супруге еще при женитьбе, в специальном брачном условии. На эти деньги Ярцев купил небольшое, слегка запущенное поместье в Тверской губернии…

Анна не в состоянии слушать дальше. Она хохочет так, что слезы выступают на глазах. Поместье в Тверской губернии! Для женщины с замашками ее материи это даже страшнее, чем монастырь!

Содержание от брошенного мужа! Как это в духе отца – разумеется, гордость не позволила ему отозвать выплаты, он исполнительно переводил деньги неверной жене и ее любовнику…

– Простите, – Анна буквально задыхается от смеха, – простите меня ради бога, но это так нелепо…

Она не видит почти ничего, всё вокруг – смазанные цветные пятна, но замечает движение. Архаров просто встает рядом, едва касаясь своим плечом ее плеча. Шерсть ее рукава почти сливается с сукном его сюртука.

Анна всё еще подрагивает остатками веселья, опускает глаза и долго смотрит на границу, где синее перетекает в черное, пока не перестает различать ее.

***

– Алексей Полозов, – Лыков кланяется Анне с демонстративным почтением, а она благосклонно и важно кивает ему. Голубев тихонько смеется, Петя идет алыми пятнами, Архаров взирает на балаган с легким одобрением.

На утреннем совещании шумно, все сыщики в конторе и торопятся доложить начальству о своих делах первыми.

– Художник из Смоленской губернии, – продолжает Лыков, шелестя бумагами, – прибыл в Петербург пять лет назад, и на мостовых с мольбертами сидел, и в мастерских подвизался, и портреты дам рисовал-с… У Мещерского он расписывал античный зал. Интересно, что работал одновременно с Фальком, который устанавливал свою охранную систему.

– Когда он брал «Курьезы механики» в библиотеке? – спрашивает Архаров.

– Четыре месяца назад.

– Признает убийство?

– Куда там! – хохочет Лыков. – Да и доказательства наши шаткие, я бы тоже не дрогнул. Однако покойный дед Полозова…

– Французов бил? – перебивает Прохоров, с интересом слушая коллегу.

– Бил, – охотно соглашается Лыков. – Аккурат такими же ремнями, которые полагались деду по чину, покойник и был привязан к железяке.

– Значит, против Полозова ремни, «Курьезы» и работа в музее, – констатирует Архаров. – Фальк отрицает их знакомство. Вопрос: как Полозов догадался, что именно в «Курьезах» таится разгадка носа?

– Какая разница, – отмахивается Лыков. – Дожмем голубчика – и признается.

– Газеты нас за такие доказательства на смех поднимут, а хороший адвокат камня на камне от дела не оставит, – вставляет Бардасов.

– Вы, Андрей Васильевич, не учите меня работать…

– Мотив? – спрашивает Архаров негромко, однако Лыков тут же отвлекается от Бардасова.

– Черт его знает, – вздыхает он, – похоже на перформанс какой-то… Вероятно, месть, но что угодно может оказаться. Художники, они ведь не от мира сего.

– Обыск в мастерской провели?

– А она, Александр Дмитриевич, сгореть изволила… аккурат в ночь убийства Мещерского.

Архаров подается вперед, ни следа лености не остается на его лице. Ноздри раздуваются.

– Как удачно! – усмехается он.

– Невероятно удачно, – соглашается Лыков.

– Что будете делать дальше, Борис Борисович?

– Как всегда: опрашивать знакомых, друзей, соседей Полозова, изучать биографию, совать его рисованую физиономию под нос дворникам вокруг музея, мастерской, дома Мещерского. Не может такого быть, чтобы никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Найдем.

– Ищите, – Архаров уже переводит взгляд на Бардасова. – Андрей Васильевич, что с кредитными автоматонами?

– Анна Владимировна обнаружила на одном из них ювелирный помел, с которым шлифуют серебро…

Анна слушает сыщиков с искренним любопытством. Кажется, будто у них нелегкая служба – поди разыщи да опроси каждого дворника в округе!

Этим утром мир для нее кристально прозрачен и ясен. Она отлично выспалась, укуталась от всех страданий в плащ некой… Анне кажется, что это злая удовлетворенность. Мама не живет счастливо, бросив семью, – поделом ей. Отец лелеет гордость больше всего, а за дочерью приглядывает издали – что ж, пусть так и будет. Наверняка Архаров докладывает ему, как Анна справляется, ладно. И в полицию ее пристроили, скорее всего, благодаря отцовской протекции – иначе сюда не попасть. А тут под крылом старого знакомца… Ей даже не интересно, что получил Архаров за свои хлопоты, наверняка не прогадал, хорошо.

Кажется, наконец-то все фигуры заняли положенные им места, перестали сыпаться с доски, переворачиваясь и смешиваясь.

Помощь отца, невидимая, но надежная, примиряет Анну с ее местом. Если он считает, что для его дочери годится полицейская служба, – она не станет противиться.

Вряд ли они увидятся снова, но в своем одиночестве отец будет знать, что и у его дочери тоже есть характер.

Глава 25

После совещания Архаров просит Прохорова и Анну остаться еще ненадолго. Лыкову это явно не нравится:

– Александр Дмитриевич, не вздумайте разбивать нашу команду неудачников, – с тревожной шутливостью требует он, останавливаясь в дверях.

Архаров усмехается.

– Вот положите мне на стол раскрытое дело Мещерского – тогда и получите Анну Владимировну обратно. А пока – не обессудьте. Механики у нас всегда нарасхват.

Этот разговор кажется ей забавным, но не более того. Анне нравится равнодушие, которое надежно защищает ее от любых переживаний этим утром, и она лишь надеется, что ее ничто не выбьет из такого приятного состояния.

Петя демонстративно остается сидеть на месте даже после того, как Голубев многозначительно покашливает, указывая глазами на выход.

– Вы что-то хотели, Петр Алексеевич? – спокойно уточняет Архаров, когда за последним сотрудником закрывается дверь.

– Хотел, да, – пылко заверяет его мальчишка. – Если вам нужен хороший механик, то ведь и я пригожусь. К чему Анну Владимировну заваливать делами.

Шеф разглядывает его внимательно, Прохоров ухмыляется и устраивается поудобнее. Ему явно по душе любые проявления человеческой натуры.

– Полагаете, – смиренно уточняет Архаров, – что я несправедливо распределяю обязанности?

«Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на слона,» – мелькает в голове у Анны, но она не может не признать: ее подкупает прямодушие Пети. По крайней мере, можно не опасаться, какой камень он прячет за пазухой – у него что на уме, то и на языке. Она с трудом читает людей, постоянно ошибается в них, и какое облегчение хоть с кем-то не теряться в догадках.

Вот бы все вокруг говорили только одну правду, пусть и скверную, авось ее жизнь иначе бы сложилась.

– Отнюдь, – упрямо лезет на рожон Петя, – я только пекусь о собственной службе, а то ведь кому-то премии, а кому-то – кукиш с маслом.

– Будь по-вашему, Петр Алексеевич, – на лице Архарова ни тени насмешки или недовольства. – Дело, которое я был намерен поручить Анне Владимировне – крайне деликатного свойства. Граф Данилевский обратился ко мне в частном порядке, ему требуется сведущий механик… Его собственный-то так оплошал однажды, что нынче чистит оплывы от тины в Гатчине.

– Как? – переспрашивает Петя, внезапно осипнув. – Тот самый Данилевский, что на балу в Аничковом дворце дал пощечину флигель-адъютанту императора? Говорят… за непристойный комментарий в адрес своей сестры. Говорят… – тут он и вовсе переходит на шепот, – дуэль была замята самим государем.

– Он самый, – безмятежно соглашается Архаров. – Ему нужна экспертиза новейших автоматонов, так что вам предстоит отчитываться Якову Ивановичу лично…

– Мне? Графу Данилевскому?

– И желательно в кратчайшие сроки. И еще желательнее, чтобы заключение вышло толковым, уж больно крутого норова его сиятельство.

Петя замирает, и только его рот приоткрывается. Щеки, еще мгновение назад пылавшие обидой, медленно бледнеют. Он медленно поднимается.

– Премного благодарен за доверие, – выговаривает хрипло, – но, полагаю… столь важное поручение, действительно, лучше выполнить Анне Владимировне. В Гатчине, знаете ли, климат вредный…

И, не глядя ни на кого, он, как сомнамбула, направляется к выходу, задевая плечом косяк двери.

– Петр Алексеевич, – негромко останавливает его Архаров, – и коли вы снова позволите себе досужую болтовню, я переведу вас в околоточного надзирателя… будете у продажных девок желтые билеты проверять.

– Я механик, а не будочник, – вспыхивает Петя.

– Ну так и ведите себя соответственно, – советует ему шеф едва не ласково.

Прохоров держит себя в руках и стойко ждет, пока дверь за мальчишкой закроется.

– Горазд ты, Сашка, хвосты мелкой шпане крутить, – негромко смеется он, наконец.

Анна оторопело моргает: Сашка?

Ну конечно, Прохоров ведь прежде наставлял молодого сыщика Архарова… Неужто до сих пор позволяет себе подобное панибратство?

– Григорий Сергеевич, – с легкой улыбкой тянет Архаров, – а ведь у нас и правда дело занятное. Не потрудитесь ли под маской пройтись? Так сказать, тряхнуть стариной?

Прохоров горделиво подкручивает ус.

– Я, Александр Дмитриевич, всегда готов к любым авантюрам, – заявляет он благодушно.

Анна переводит взгляд с одного сыщика на другого. Что они задумали? Какая экспертиза им надобна?

– Стоит ли говорить, что все дальнейшее – конфиденциально? – задается риторическим вопросом Архаров. – Анна Владимировна, у Данилевского есть некий интерес в одном сомнительном заведении…

– «Элизиуме», поди, – ляпает она, не задумываясь, ловит веселое удивление на лице Прохорова и пожимает плечами.

– Голубушка, милая моя, – задушевно спрашивает он, едва не восхищенно, – неужели вы с Раевским и сей игорный дом грабили? Не помню, чтобы проходило по делу…

– Вовсе нет, – сухо отрезает она. – Однако отец любил практиковать в «Элизиуме» свои математические навыки. Вы читали про теорию вероятности?

Как спокойно она сказала про отца! Как легко перенесла упоминание Раевского. Ничего внутри не дрогнуло, не заболело. Мыслимо ли, чтобы жить было так просто?

– Вас я, надеюсь, – уточняет Архаров, – в «Элизиуме» не помнят?

– Не помнят, – кивает Анна, – мне так бывать не доводилось. А жаль, судя по всему, интересное заведение.

– Вот и наверстаете. Данилевский сетует, что его механические крупье шалят. То шарики у рулетки срываются, то карты слипаются… И главное – никакой логики. Выигрыши и проигрыши как будто случайно мешаются. Автоматоны разобрали, собрали заново – исправные. А в зале – свистопляска. Вот Яков Иванович и попросил ненавязчиво проверить, что у него там происходит.

– Что значит – ненавязчиво? – не понимает Анна.

– Под прикрытием, – поясняет Прохоров.

– Ерунду вы говорите, Григорий Сергеевич, – немедленно вскидывается она, – во мне нет лицедейских талантов в отличие от…

Она сбивается, представляет себе, как эта парочка планировала когда-то другое дело – самый обычный день, самая обычная задача. Прохоров ловко превращал Сашку Архарова в Сашеньку Баскова. Должно быть, придумывал легенду, давал советы…

– Что же это будет? – спрашивает Анна безжизненно.

– Полагаю, Григорий Сергеевич появится в игорном доме в качестве провинциального купчишки, ну а вам, Анна Владимировна, – Архарову все же хватает совести на крохотную заминку, – предстоит стать его спутницей…

– Не подходит, – энергично возражает Прохоров.

– Парик, белила…

Они обсуждают ее, будто куклу. Анне плевать. Она в упор смотрит на старого сыщика, терзаясь догадками: это он посоветовал Саше Баскову втереться в доверие к наивной дурочке Аристовой?

– Никакой парик не поможет превратить Анну Владимировну в дамочку полусвета, – заключает Прохоров. – У нее глаза мертвые.

Тишина так глубока, что слышно, как в коридоре кто-то насвистывает себе под нос.

Архаров стремительно встает, бросив краткое «минуту», вылетает вон, плотно закрыв за собой дверь. Но все равно слышно, как он сурово отчитывает случайного бедолагу. Анна собирает удары своего сердца – и не позволяет себе оскорбиться из-за того, что ее сочли негодной для проститутки. Механические крупье, – внушает она себе, – механические крупье. Вот что интересно на самом деле.

– Вы уж простите, – запоздало извиняется Прохоров. – Но с женами в такие заведения не ходят.

– Я могу быть эксцентричной вдовой, – предлагает она, когда шеф возвращается на место, вновь отстраненный и молчаливый. – Скажем, из Москвы…

– У вас говор столичный, не выйдет из вас провинция, – снова возражает Прохоров.

– Эксцентричная вдова, прибывшая из-за границы…

– Владеете языками?

– Английский, немецкий, голландский.

Прохоров вдруг протяжно вздыхает.

– Этакие таланты – и по этапу, – бормочет он. – Александр Дмитриевич, а вам придется самому сопровождать нашу вдовушку. Не может быть у нее спутника с рязанской мордой, как у меня.

Архаров несколько минут раздумывает, а потом коротко отвечает:

– Да ведь меня половина Петербурга в лицо знает.

– Ничего-ничего, усы наклеим, в банкиры запишем. Кто, как не управляющий, за дамочкой в игорный дом поспешит? А ну как спустит вдовица все капиталы в рулетку? Тут главное обвешать Анну Владимировну цацками покрупнее – все на бриллианты таращиться будут, не на вашу физиономию.

– Анна Владимировна, – Архаров впервые за всю эту беседу смотрит ей в глаза, – отважитесь? Неволить не стану – все же не служебные это хлопоты, а некоторым образом частные.

– Шутите? – она хорошо держится. Прямая спина, ровный голос, онемевшее лицо. – Кто же откажется взглянуть на «Элизиум».

– В таком случае, Григорий Сергеевич, займитесь всем необходимым. Мы должны быть готовы к пятнице.

– О, вы будете, – заверяет их Прохоров, посмеиваясь.

***

Она спускается вниз, не чувствуя ног. Вот уж чего Анна меньше всего ожидала – так маскарада. Эксцентричная вдовушка в бриллиантах? Белил погуще, парик попышнее… Справится ли? Но отказаться, подобно трусливому Пете, ей кажется куда унизительнее, чем рядиться в чужую шкуру.

Когда-то она просила отца взять ее с собой в «Элизиум» и он, человек довольно широких взглядов, обещал при случае. К азартным играм его отношение было практичным: хорошая разминка для ума.

Но потом Анна познакомилась с Раевским, и ей стало не до игорного дома. Отец, занятый своими заводами, и к ужину-то не всегда возвращался, так что даже не заметил того, что дочь то и дело где-то пропадает. Впрочем, у нее всегда было полно приличных отговорок.

Она входит в мастерскую, изрядно растерянная грядущей затеей. Голубева нет, а Петя с излишней старательностью натирает пробирки.

– Наконец-то наняли машинистку, – поспешно сообщает. – Виктор Степанович как раз обучает ее работать с определителем. Давно пора, а то столько времени впустую…

– Хорошо, – рассеянно соглашается Анна, замечая папку на своем столе: – А это что?

– Так Борис Борисович принес копию дела Мещерского. Выразил надежду, что вас осенит, как прищучить художника Полозова.

– Хорошо, – снова соглашается она, усаживаясь на место. Раскладывает веером светописные снимки из музея, которые сама же и делала.

Петя несколько минут сопит и ерзает, а потом сдается, говорит сбивчиво:

– Анна Владимировна, вы уж не обессудьте, что я на вас Данилевского перекинул. Авось к барышне он милосерднее будет…

– Петя, Петя, – она не знает, плакать ей или смеяться. – Сколько же в вас наивности все еще… Неужели вы и правда думаете, что кто-либо проявит милость к поднадзорной? Я ведь и так балансирую, будто над пропастью. Один неверный шаг – и здравствуй, новая каторга.

– Что вы такое говорите! – ужасается он, и его выразительная физиономия наполняется неверием в такую жестокость.

– В моем положении, милый Петя, – поясняет Анна прямо, – нет ничего завидного, а в прошлом – ничего романтичного.

Он некоторое время раздумывает, шевеля бровями и даже ушами. Потом произносит без прежней уверенности:

– Но ведь вас и на службу приняли в обход всяких правил, и дела достаются одно интереснее другого, да еще Архаров вас к инженеру Мельникову пристроил.

– Пристроил, потому что никак иначе меня к учебе не допустят. Это вы свободны хоть на курсы записаться, хоть даже заново в университет поступить. А меня без полицейской справки даже из библиотеки выставили. Что же касается того, как досталось сие место – полагаю, благодаря последней щедрости моего отца. Простить он меня не простит, но и на произвол судьбы бросить не сумел.