Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Ее ведь ждали в тот вечер, когда она вернулась в Петербург. Архаров расстарался, перехватил сразу.

И что бы она делала в огромном городе без денег? – вдруг задумывается Анна. – Куда бы пошла? В ночлежку?

В те дни ей казалось, что самое главное вернуться, убраться как можно дальше от Карского моря, а там все как-нибудь образуется. Ее сил не хватало ни для дальнейших планов, ни для страхов. Все, что она ощущала – ненависть и голод.

– Простите.

Анна вздрагивает, услышав голос над ухом. Вспоминает: ах да, Петя.

Он топчется рядом, смущенный, покаянный. И уши полыхают так, что от них как будто свечку зажечь можно.

– Пустое, – отмахивается она и принимается за папку Лыкова уже основательно.

***

Ровно в шестнадцать часов семнадцать минут Анна стучит в дверь со скучной табличкой «архив».

Старичок Семен Акимович открывает в ту же секунду, будто уже держался за ручку.

– Вы пунктуальны, – не здороваясь, одобряет он. – Ценю. Прошу!

Она торжественно, едва не на цыпочках, входит внутрь.

Пахнет крахмалом, типографской краской, пылью и скипидаром.

По стенам – десятки лакированных деревянных шкафчиков, выстроенных в безупречном порядке. Они напоминают обычные каталожные ящики, однако каждый увенчан сложным устройством из линз, рычагов и щелевых прорезей.

– Вы интересовались архивным регистратором, – голос Семена Акимовича тих, похож на шелест бумаги. – Удивительное изобретение, удивительное! Вся империя как на ладони. Извольте полюбопытствовать – «регистратор-классификатор модели 1887-Б».

Он подводит ее к одному из аппаратов, очень похожему на определитель. Жестом фокусника извлекает из стопки бумаг знакомый бланк – тот самый, что вручил ей Голубев.

– Позвольте, это же…

– Именно. Ваш вид на жительство. Идеальный пример для наглядности, – старичок ловко вставляет листок в латунную прорезь, поворачивает массивный рычаг, и механизм, мягко жужжа, захватывает бумагу. Внутри мелькают вращающиеся диски с цифрами и буквами. Пальцы архивариуса, быстрые и костлявые, выставляют на маленьких циферблатах комбинацию.

– Это шифр вашего личного дела и категория – справка о прописке, – поясняет он.

С четкими щелчками стальная игла пробивает в углу бланка микроскопические отверстия.

– Код принят, – объявляет Семен Акимович через минуту. – Теперь сведения о вашей прописке на Свечном перенесены на основную перфокарту.

Она, не отрываясь, разглядывает агрегат, где по кругу, словно бусы на нитке, двигаются сотни карточек.

Это одновременно пугающе и восхитительно. Как же далеко способен зайти человеческий разум!

Меж тем, старичок извлекает с полки тяжелый том в коленкоровом переплете, прошитый шпагатом.

«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», – с потрясением читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.

Без лишних слов Семен Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.

– Вот и все, – говорит горделиво. – Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.

– Потрясающе, – шершавыми губами механически отзывается Анна. Все ее прошлое, все ошибки, все детали – зашиты в одном толстом томе. – Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?

Это ведь ее собственная биография! Разве она много просит?

– Не положено, – бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. – Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.

– Ну разумеется, – она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.

Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.

Глава 26

Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится:

– Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, – ворчит он. – Дело сыщиков – преступников ловить, а механиков – экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.

– Не позволю, – соглашается Анна, однако ей действительно интересно, что же за личность этот художник Алексей Полозов.

Его пока не допрашивали по-настоящему – согласно пометкам Лыкова к подозреваемому приставили филеров, а запирать не стали. Постращали да выпустили.

Анна скользит глазами по показаниям Полозова – с Фальком не знаком, с Мещерским тоже. Устроился в музей по объявлению в газете. Тут же пришито искомое объявление, – действительно, выходило.

Дотошный какой Лыков, отмечает Анна.

Пожар в мастерской произошел случайно – пламя свечи задело пропитанной олифой тряпку, а там и все остальное подхватилось.

Анна хмурится – разве нынешние художники все еще пишут при свечах? Неужели Полозов настолько беден?

Впрочем, Лыков строчкой ниже задает тот же вопрос и получает ответ: мол свеча понадобилась ради живописной выразительности.

Для чего брать «курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».

– Два месяца, два месяца, – бормочет Анна себе под нос.

Отчего же так долго? Фальк свое дело сделал и больше в музее не появлялся. Полозов же продолжал расписывать залы… Что же случилось за это время?

Нет, ей попросту не хватает вводных для решения этого уравнения.

Анна, признавая свое поражение, складывает бумаги в папку и тянется за пальто. Вечер, пора домой.

– Домой, – повторяет она про себя, накидывая платок. – Домой.

Слово, давно забытое, теряет свое значение, кажется странным, пустым набором букв.

– Странная вы сегодня, – замечает Голубев, собираясь следом за ней.

– Вы полагаете?..

На улице – снег. За несколько часов темный мрачный город становится светлее, праздничнее. Анна ловит ладонью махровые снежинки, которые тут же тают на ее коже.

Глупости говорит Прохоров. Разве у живого человека бывают мертвые глаза?

Вот же она – теплая, пар идет изо рта.

– Анна Владимировна! Анна Владимировна! – тощая фигура бросается к ней из-под фонаря, поскальзываясь на мокрой мостовой.

– Это еще что за фрукт? – изумляется Голубев.

– Кажется, студент Быков по делу о резонаторе, – вглядывается она. – Ну помните, бутоньерку?

– И чего ему надобно? Может, кого из жандармов кликнуть?

– Да полноте… Добрый вечер, Егор.

– Добрый вечер, Анна Владимировна, – Быков срывает со стриженой головы картуз, кланяется размашисто, выдергивает из-за пазухи букет хризантем и протягивает ей. – Уж примите великодушно в знак моей благодарности!

– Зотов дал вам работу? – догадывается она.

– Прибежал к вам сразу с Кривошеева переулка, – вот это улыбка: от уха до уха. Студент сияет, как начищенная монетка. – Пристроил на один из заводов самого Аристова.

Анна утыкается носом в пахнущие осенью цветы и улыбается тоже. Она рада, что поддалась порыву отправить талантливого механика к секретарю отца. Хоть у кого-то появился шанс на блестящее будущее.

– Зотов поначалу все понять не мог, как я осмелился заявиться к нему на порог, – рассказывает Быков. – Так барышня-механик из полиции направила, говорю я ему. Барышня Анна Владимировна. А он… – на сияющем лице вспыхивает глубокое смущение. – У Зотова слезы на глазах проступили! Он тут же переменился ко мне, за самовар усадил, все расспрашивал да выспрашивал…

У нее слез нет – но в груди становится тесно, жарко. Милый Тимофей Кузьмич, всегда такой чопорный, такой строгий. А вот поди же ты, не забыл глупую Аню.

– Вот, – Быков достает из потрепанной сумки какой-то предмет, – Зотов велел кланяться и просил навестить его в любое время, когда захотите.

Это плоский футляр из темного, почти черного сафьяна, от которого пахнет дорогой кожей и мастикой. На крышке вытеснено фабричное клеймо знаменитой немецкой фирмы – стилизованный орел, сжимающий в когтях молот и циркуль.

Осторожно, боясь дышать, Анна передает хризантемы Голубеву, принимает тяжелый футляр, открывает его. Внутри, на подложке из тёмно-синего бархата, плотными рядами лежат отвертки. Два десятка инструментов, выстроенных по ранжиру – от крошечных, для винтов часовых механизмов, до мощных, с четырехгранными стержнями, способными сорвать самый туго закрученный шуруп в станке.

Рукояти выполнены из полированного орехового дерева, и каждая идеально подогнана к ладони. Стальные жала – шлицевые, разных ширины и толщины – отполированы до зеркального блеска и закалены до синевы.

Голубев издает резкий, восхищенный возглас.

Анна не может отвести взгляд от полного арсенала для вскрытия, разборки и проникновения в сердце любого механизма, от карманного хронометра до парового регулятора.

– Боже мой, – шепчет она, и вот теперь слезы горячими ручейками текут по щекам.

***

– В жизни не видела, чтобы так по железякам убивались, – веселится Зина, поскольку Анна никак не может расстаться с футляром, все перебирает да перебирает отвертки.

В комнате так пронзительно пахнет луком, что у обеих глаза щиплет.

Анна, уже в сорочке, сидит на табурете, зажмурившись, а Зина старательно втирает в ее голову луковый сок, смешанный с медом – новая затея для пущего роста волос.

– Коли не смоется, – волнуется Анна, – Виктор Степанович меня завтра из мастерской на мороз выставит. Мало того, что пугало, так еще и луковое.

– Ничего, Аннушка, мы потом желтком отмоем.

– Что же теперь и мыло не годится? Охота тебе яйца на глупости переводить?

– Ничего не глупости, – воркует Зина, – мыло что, сухость одна! А желток для слабых волос – верное средство. Вот у меня была тетушка, едва не облысела от тягостей, а померла с косой в мою руку.

Руки у нее знатные – сильные и ласковые, и Анна жмурится от удовольствия.

– Сударыни-барыни, вы там домовых гоняете, нешто? – кричит Голубев из-за двери. – Дух такой, что топор вешать некуда!

– Вы уж потерпите, Виктор Степанович, – кричит в ответ Зина. – Красота женская – статья беспощадная.

– Уж коли на то пошло, – несется из-за двери новый ворчливый возглас, – так для верности керосину бы добавили. От всех болезней первое средство!

Анна беззвучно смеется, плечи подрагивают, футляр едва не падает с колен.

– Тише ты, егоза, – одергивает ее Зина, – не ровен час, сорочку закапаю. А разживемся деньгами – касторку тебе раздобудем.

– Первым делом – ботинки тебе надо купить, – возражает Анна. – Снег уже, а ты в тонких. Потерпи до субботы, как заплатит мне инженер Мельников – так сразу и по лавкам.

– Не хочу ботинки, – упрямится Зина. – Хочу валенки с галошами. Знаешь, модными нынче, на пуговках? Авось в три целковых уложимся.

– Валенки так валенки, – соглашается Анна. – С пуговицами так пуговицами.

***

Она встает очень рано – Зина еще дрыхнет, вольно раскинувшись на Васькиной кровати. Анна одевается тихонько, то и дело принюхиваясь к своим волосам – слабый луковый запах все еще витает, но с ног не сшибает.

До пятницы надо совсем его извести, напоминает себе она, хороша будет богатая вдовушка с этакими ароматами.

На кухне она запивает краюшку хлеба молоком – Зина неукоснительно следит, чтобы Анне доставалась хотя бы кружка в день.

За ночь снег растаял без следа, и утренний Петербург – ясный, холодный – пахнет свежими сдобами. Над Невой оглушительно вопят чайки.

Анна идет быстро, не глазея по сторонам, уворачивается от сонных мастеровых и шустрых молочниц, звякающих бидонами. Дворники уже дометают улицы, и на Кузнечном ей приходится отпрыгнуть от брызг из брандспойта, которым дворник, хмурый и невыспавшийся, окатывает раскисшую от ночной оттепели мостовую. Он делает это с таким видом, будто ведет непримиримую вражду с грязью, зная, что к вечеру все это замерзнет в ровную, твердую корку.

Над Карповкой льется торжественный гул колоколов, переливается малиновым медным звоном, который, кажется, не звучит, а висит в пространстве, наполняя его до краев.

Анна останавливается на противоположной набережной, не решаясь пересечь мост. Монастырские стены из разноцветного кирпича поднимаются в бледное утреннее небо, кажутся неприступной крепостью. Пять темных куполов золотятся крестами.

Кто же так монастыри строит, – удивляется Анна, отводя глаза от суровых очертаний, – разве ж им не положено быть светлыми, легкими?

Воздух неподвижен, и темная вода Карповки неподвижна тоже, как зеркало. И в этом зеркале, вверх ногами, отражается вся обитель.

Каково это – запереть себя добровольно? Каждая душа ведь тянется к свободе? Не о ней ли писала мама, оставляя вместо себя путаную записку?

Стало быть, офицер Ярцев не принес ей счастья.

Люди превращаются в настоящих глупцов, когда речь заходит о любви.

Анна медленно бредет вдоль воды, и отражение следует за ней.

Она так мечтала, чтобы отец любил ее беззаветно – ведь он-то всегда был для нее самым умным, самым красивым, самым сильным. Только вот беда – холодным, как камень.

Наверное, нет отчаяния страшнее того, которое настигает отвергнутого.

Отец так и не оправился от маминого бегства, но не он ли подтолкнул ее к тому своим неумением выражать чувства? Заваливать жену подарками – на это он был способен, а сказать хотя бы одно ласковое слово – нет.

Был ли офицер Ярцев нежнее? Или он покорил маму страстью пылкой?

Анна останавливается, пропуская нескольких богомолок, спешащих к монастырю. Провожает их взглядом, а потом решительно разворачивается в другую сторону, едва не бегом спешит прочь, взмахивает рукой, останавливая извозчика и просит увезти ее на Офицерскую.

***

В конторе еще тихо, пустынно. Рыжий Феофан дремлет на посту, слышит шаги Анны, чутко выпрямляется.

– Эко вы рано, – бормочет он, чуть заплетаясь языком после долгого молчания.

– Доброе утро, – отвечает она, приветливо улыбаясь ему.

Молодой жандарм топает за ней в сторону мастерской.

– Анна Владимировна, а пойдемте в воскресенье на выставку электрических и механических чудес?

– Куда? – удивляется она.

– Так в Соляной городок, – буквально отвечает Феофан. – Я уже и билеты купил!

– Что это вам в голову взбрело?

– Так все ради службы… Стремлюсь к знаниям, – рапортует он громко и четко, а потом смеется. – Только я в этих механизмах ни в зуб ногой. Вот и понадеялся, что вы выручите, растолкуете.

– Выручу, – охотно соглашается Анна. – Коли Александр Дмитриевич неурочными делами не обременит.

– Вот и сговорились, – Феофан снова стреляет в нее улыбкой и бегом возвращается на свой пост, пока начальство не заметило того, что он его оставил.

Если бы Анна и в самом деле решилась вскрыть архив – то выбрала бы дежурство именно этого простодушного юнца. Кажется, не так трудно обвести его вокруг пальца.

***

– Мещерский – мошенник, – Лыков отчаянно зевает. – Мы с Семеном Акимовичем полночи каталоги сверяли… и вот незадача: на треть его безделушек нет приличных бумаг. Написана всякая ерунда – мол куплено в такой-то лавке, а глянешь внимательнее – а лавки и вовсе нету!

– Подворовывал, стало быть, диковинки? – понимающе кивает Архаров. – Помнится, Фальк тоже жаловался, что Мещерский вовсе его извел, требуя продать какую-то старинную безделицу. А коли владелец совсем упрямился, то наш меценат не брезговал и без спроса взять.

– Так точно, – подхватывает Лыков. – Из экспонатов времен французской войны в музее представлена только сабля, чье прошлое снова сомнительно. Где ее раздобыл Мещерский – неведомо, бумажка на нее липовая. Возможно, что и в смоленском доме Полозовых. Отправили запрос в губернию, может, кто и вспомнит, что к ним миллионщик наведывался.

– Вот люди, – меланхолично произносит Прохоров. – Из-за какой-то сабли готовы ближнего придушить и на железяки подвесить.

– Я хочу еще раз взглянуть на «Кустос Ридикулус», – вызывается Анна. – Что-то ведь за два месяца Полозов разглядел в системе.

– Возьмите с собой жандарма и езжайте, – разрешает Архаров.

– Можно я с Анной Владимировной? – вдруг спрашивает Петя. – Хоть посмотрю, что это за чудо такое – радакулус этот.

– Ридикулус, – поправляет Анна. – В переводе с латыни значит – нелепый.

– Она еще и латынь разумеет, – бормочет себе под нос Прохоров.

Архаров несколько секунд внимательно изучает Петю, будто взвешивает, не ждать ли от него нового подвоха. И только потом отпускает его тоже.

В коридоре Прохоров отводит Анну в сторонку.

– А вечером вы со мной, – интимно шепчет он. – Будем платья и шляпки мерить, подбирать вам нужный вид.

Чучело и есть, уныло думает Анна. Луковое ряженое чучело.

***

В музее она ходит по пустым залам, разглядывает амуров Полозова в античном зале – красивые. Объясняет Пете, как устроен «Кустос Ридикулус».

– А художник мог спуститься в подвал, где расположен главный узел? – спрашивает она у сторожа Жарова.

– Как можно, – обижается он. – У нас все строго: дверь на замке, ключи у меня.

– Что же тогда он мог увидеть?

Анна пытается вообразить себя Полозовым. Переходит от одних экспонатов к другим. Что он тут увидел такого, чего не видит она?

Петя, потрясенный искусством неведомого жанра «модерн» отступает от нарисованных женщин лилово-оранжевого цвета, цепляется каблуком сапога за роскошный персидский ковер. Ахает, взмахивает руками и с грохотом ухает на пол.

– Надо бы прибить подстилку, – глубокомысленно изрекает сторож Жаров. – Да как же ее гвоздями, уж больно дорогущая тряпка.

Красный от стыда и боли Петя яростно дергает ногами. Ковёр топорщится, открывая отполированный паркет и утопленный в него латунный ободок.

– Вот проклятая штуковина! – ругается он, потирая ушибленное колено и с ненавистью глядя на металлический круг.

– Это всего лишь пневмоподушка, – Анна приседает на корточки рядом с ним. – Видите, латунный обод? Внутри – герметичная емкость с воздухом. Стоит наступить в неурочный час, когда «Кустос» на взводе…

Она любовно гладит холодный металл, стирая пыль. Пальцы, с детства привыкшие читать малейшие неровности на стали и латуни, улавливают то, чего не видит глаз.

– …тогда сработает клапан, и сигнал по трубам пойдет к центральному механизму, – заканчивает Анна фразу и склоняется ниже, чтобы разглядеть тонкую гравировку. Обод испещрен мелкими, причудливыми насечками, однако разобрать можно и без лупы.

Надпись гласит: «замысел Березова».

Фальк бездарный плагиатор, осознает Анна, он просто не смог противостоять искушению. Да, он позаимствовал чужую идею, однако оставил невидимый поклон настоящему изобретателю.

– Архив Спиридонович, – обращается она к сторожу, – а художник Полозов цеплялся за этот ковер?

– А то! Лоб себе до крови расшиб, едва ковер не заляпал.

– Конечно, – Анна смеется. – Петя, вы такой умница! Пойдемте, куплю вам леденец на палочке.

– Я? – искренне поражается он. – Мне?

Глава 27

Всю обратную дорогу Петя болтает без умолку:

– Вот это дело, – тараторит он, – вот это загадка на загадке! Я ведь, Анна Владимировна, перед вами нарочно хвост распускал. Если взаправду – я покойников страх как не люблю, и как меня сыскари на дело тащат – аж поджилки трясутся: а ну там пакость какая? Дважды падал в обморок, вот стыдобища… А тут Виктор Степанович говорит – к нам через неделю-другую направят нового механика, барышню… Тут ведь сразу дурное на ум приходит, кто же знал, что вы дочь!

Она в ответ лишь хмурится. Через неделю-другую? Архаров настолько был уверен, что она ему не откажет? Стоило поманить Ванечкой, как одержимая Анечка на все согласилась…

Почему же отец избрал для нее именно такое искупление – полицию? Ведь наверное мог придумать другое занятие, с его-то связями. Конечно, ни в одну приличную лавку или дом каторжанку не взяли бы, но если бы сам Аристов настоял – может быть. Мыслил логически? Нарушала законы – так будь любезна, посмотри на себя с изнанки?

Гадать тут бессмысленно – ей снова не хватает вводных.

– Александр Дмитриевич! – ахает Петя, когда гроб останавливается на заднем дворе конторы, и пулей срывается с места.

Анна вскидывает на плечо тяжелый ящик фотоматона и неуклюже покидает экипаж.

Мальчишка уже пританцовывает перед Архаровым, который то ли откуда-то возвращается, то ли куда-то собирается:

– Александр Дмитриевич, мы нашли, нашли! Я как ковер задрал – а там гравировка, стало быть…

– Превосходно, – ровно отвечает шеф, – Борис Борисович, ведущий сыщик по делу Мещерского, находится в своем кабинете. Он будет признателен за доклад.

– Конечно, – тушуется Петя, не ожидавший такого равнодушного приема.

Рыжий жандарм Феофан, сопровождавший их в музей, захлопывает двери пар-экипажа, молча забирает у Анны фотоматон и тащит его внутрь. Она тихо благодарит его вдогонку и тут же забывает об этом. Идет вдоль здания, разглядывая окна первого этажа. Если мастерская выходит на улицу, стало быть, архив – во двор.

Анна сворачивает в закуток за двориком – узкую щель, пустую и безликую, где лишь потемневший кирпич, утоптанная земля, ни скамеек, ни фонарей.

Стена управления – почти слепая, только одно невысокое оконце без всяких решеток. Забор высок, но кого и когда останавливали заборы?

Она почти прижимается к толстому и пыльному стеклу, пытаясь разглядеть что за ним: лестница в подвал, кажется. И вздрагивает от знакомого голоса за спиной:

– Анна Владимировна?

– Это же нелепо, Александр Дмитриевич, – не оборачиваясь, уличает она.

– Что именно?

– Всё вместе. Сложнейшие механизмы внутри. Регистратор, перфокарты, шифры… А сюда может залезть любой дворовый мальчишка с гвоздодером.

Ваш превосходный архив защищен лишь стандартным замком Гофмана образца семьдесят восьмого года. Я знаю три способа вскрыть его бесшумно, без повреждений и за две минуты.

Архаров дышит так тихо, что ей начинает казаться, будто он растворился в остатках ноября, исчез вместе с листвой, которую старательно сметают дворники. Резко обернувшись, Анна обнаруживает его буквально в нескольких шагах от себя. Если бы она могла разобрать нюансы вечно одинакового лица, то решила бы, что это замешательство.

– Кто осмелится забраться в сыскное управление? – спрашивает он.

Она негромко смеется.

– Вы еще святой водой окропите, чтобы черти не лезли… Коли есть такая вероятность, то однажды ей кто-то всенепременно воспользуется. Искушение велико.

Архаров делает было шаг вперед, но тут же останавливается. Анна лопатками ощущает кирпич стены. Узкое пространство становится вдруг еще более тесным.

– Стало быть, искушение, – повторяет он с усмешкой. – Что же вам понадобилось в этом архиве, Анна Владимировна?

– Любопытство разобрало, – честно отвечает она, потому как врать ему слишком жалко. – Захотелось на свое личное дело взглянуть, да вот Семен Акимович без вашей резолюции не позволил.

Калейдоскопом – узором из разноцветных стеклышек – проносятся далекие вспышки в его взгляде, и пасмурное серое небо превращается в холодную сталь. Анна смотрит, как светлеют его глаза, и ей почти весело.

В их странном противостоянии, пожалуй, ее ведет вперед азарт. Вот что странно: она не боится Архарова, возможно, никогда по-настоящему не боялась. Ненависть да, терзала ее долгие годы, приходя на выручку в самые безнадежные времена. Но теперь превратилась в кураж дуэлянта, который прицеливается перед выстрелом. Выживет только один, не так ли?

– И первое, что вам пришло в голову, – мягко уточняет Архаров, но Анна не обманывается этой мягкостью, – это тайно пробраться в архив, а не прийти ко мне за разрешением?

– Вы будто не знаете, как я устроена, – она отталкивается лопатками от стены, приближается сама с неким вызовом. – Однако не пробралась ведь.

– Ждете награду за то, что ведете себя как приличный человек?

– Разве посмею?

Анна обходит его по часовой стрелке, запирая в невидимый круг. Архаров недвижим, плечи прямые, голова вскинута. Однако он ощутимо напрягается, когда она оказывается за его спиной. Одет не в шинель, а только сюртук – неужели не мерзнет на ледяном ветру?

– У вас, Анна Владимировна, блестящий ум, – говорит он безо всякого выражения, – однако суматошное сердце. Что вы хотите увидеть в старых допросных листах да протоколах?

– Ходатайства матери, может быть… В историю с ее возвращением в Петербург и уж тем более с монастырем мне все еще сложно поверить.

– Увы, я не намерен потакать вашей подозрительности.

Его отказ застигает ее на траектории возле правого архаровского плеча. Она останавливается, и разочарование до удивления острое. Неужели и правда верила, что согласится?

– Это ведь не трудно для вас, – растерянно выдыхает, не в состоянии удержаться от умоляющих ноток.

Сбоку хорошо видно, как дергается жилка на его виске.

– Оставьте прошлое в прошлом, – советует Архаров довольно резко. – Оно больше ничего не стоит. Вам следует научиться играть по правилам, если вы не намерены испортить себе еще и будущее.

– Какое будущее, – вырывается у нее тоскливое. – Бесправной поднадзорной? Не вернулась на каторгу – вот и радость? Всю жизнь как проклятая, с клеймом…

Он намеревается возразить, но Анна ему не позволяет:

– Нет-нет, я не жалуюсь. В моем положении собственная кровать и тарелка горячего супа – за счастье. Жива, здорова, и слава богу. Большего желать невозможно.

Она врет – и оба знают это. Горькая ирония вынужденного смирения отравой течет по венам.

– Я не знаю, сколько пройдет времени, – Архаров едва поворачивает к ней лицо, и в его глазах что-то вспыхивает и гаснет, – три, пять, десять лет. Но однажды на стол министра юстиции ляжет солидное служебное дело с раскрытыми преступлениями, где механик Аристова блестяще проявила себя. Только так я смогу ходатайствовать о снятии вашей судимости за особые заслуги перед государством.

У Анны темнеет в глазах, и она невольно опирается на плечо Архарова.

– Что? – оглушенно переспрашивает она. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О безупречном послужном списке, Анна Владимировна.

Все дрожит внутри, и сердце норовит то провалиться в желудок, то подпрыгнуть в горло. Жесткость сюртука под пальцами сминается легко, как пух.

– Повторите пожалуйста, – просит она, – неужели вы и правда верите, что я смогу вернуть себе паспорт?

– Вернете, если не станете поддаваться искушениям и впредь.

Ей нужно осознать эту грандиозную цель, которая в секунду меняет всё.

– Давайте войдем внутрь, – Анна с трудом разжимает кулак, перестает цепляться за казенное темное сукно. – Холодно ведь, а вы не одеты.

***

Как хорошо, что есть лаборатория, где можно укрыться в минуты душевных потрясений. Анна проявляет и снимки с гравировкой и те, что сделал Голубев на месте нового вскрытия автоматона, и только щелчки метронома, считающие выдержку, отбивают ритм ее сердца.

Щелчок.

Отчего она в этот раз поверила Архарову сразу, без сомнений?

Щелчок.

Возможна ли такое в действительности? Как узнать?

Щелчок.

Поднадзорных не берут на государственную службу.

Щелчок.

Если она станет человеком с паспортом, отец согласится ее увидеть?

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Со стоном Анна закрывает лицо руками.

Единственная дорога, которая приведет к настоящему помилованию, и правда пролегает через отдел СТО?

Извольте, Анна Владимировна, проявлять усердие и подчиняться уставу.

Сможет ли?

Или ее не признающая правил натура снова проявит себя?

Анна раздраженно роняет метроном и начинает нетерпеливо ждать Прохорова.

***

Он приходит ближе к вечеру, в руках – многочисленные свертки в руках.

– Готовы, Анна Владимировна?

Голубев ни о чем не спрашивает, а Петя догадывается, что речь идет о таинственной работе на Данилевского и весь вытягивается от интереса, однако не позволяет себе ни одного лишнего слова.

Анна идет вслед за старым сыщиком к пар-экипажу, и только там уже спрашивает:

– Что это за свертки, Григорий Сергеевич?

– Вещественные доказательства по разным делам, – отвечает он с явным удовольствием. – Соболя, хоть завтра на аукцион. Веер. А вот тут брошь в стиле рококо… Изъята у скупщика, который работал с могильными ворами. Ни в одном розыске не значится, владелец неизвестен. Есть серьги с александритами… Конфискованы у аферистки, обчищавшей провинциальных купчих. Вещи дорогие, редкие, но безродные. Данилевский, конечно, щедро платит, да только старинные бирюльки по лавкам искать – время надобно, а у нас лишнего нету.

– А что же модистка?

– Будет, будет модистка, не извольте беспокоиться. Только Анна Владимировна, придется принимать ее у меня на дому. Сами понимаете, дельце у нас посторонних глаз не терпит. А пока слушайте: вас зовут Анна Виннер, вы вдова коммерции советника Густава Виннера, совладельца торгового дома «Виннер и К˚», занимавшегося поставкой леса и пеньки. Ваш супруг скоропостижно скончался от апоплексического удара полгода назад в Риге.

– Надо думать, я настоящая? – Анна ловит из его рук пачку документов.

– Обижаете. Чтобы попасть в «Элизиум» липы мало. К счастью, у вас есть рекомендации… Мы, голубушка, свое дело знаем.

– Ну разумеется, – сухо подтверждает она.

***

Модистка только руками всплескивает, завидев Анну:

– До чего женщины себя изнуряют… милочка моя, это кто же вам наплел, что такая костлявость в фасоне!

– Ты, Пашенька, языком не молоти, – одергивает ее Прохоров.

Анна оглядывается по сторонам. Он живет бобылем, сразу видно, а флигель с выходом в сад выбран так, чтобы соседи носы не совали: кто приходит, кто уходит.

Комнаты с намеком на уют, но будто не завершенные. У окна, например, бесприютный столик, заваленный газетами, а стульев нет. На новехоньком козловом диване – старая шаль вместо покрывала. След женщины, которая тут больше не живет?

Зина убирает хорошо, вокруг ни пылинки, самовар сияет. Хорошо бы чаю, но приходится стоять в центре комнаты, позволяя себя оценивать.

Модистка отходит назад, разглядывая Анну задумчиво, достает из платяных коробок наряды.

– Вот, Григорий Сергеевич, как вы и велели – вычурно и черно. Посмотрите, какой бархат – богатый. Лиф с баской, чтоб бедра сделать пышнее. Рукава-жиго, плечики тощие прикрыть. Спинка на китовом усе, ибо модный силуэт – он и в трауре песочные часы требовать обязан. Корсет, чулки, перчатки…

– Прасковья Филатовна, успеете по фигуре подогнать?

Модистка усмехается.

– Можно подумать, от вас так просто избавишься. Раздевайтесь, барышня, примеряться будем.

Прохоров тут же выходит из комнаты. Оставаться без одежды в чужой гостиной – дико, но Анна решительно расстегивает пуговицы на воротнике.

А если Архаров все-таки врет ей? Поманил пряником, чтобы послушна была? Отчего же не позволил взглянуть на ее дело? Не хочет позволять Анне лишнего или есть, что скрывать?

Ах, отчего она так мало знает! Отчего не на что опереться?

Прохоров возвращается, когда Прасковья кличет его.

Анна мрачно взирает в зеркало, тяжелый парик со сложной прической оттягивает голову назад, еще больше подчеркивает бледность ее лица. В черном она выглядит злобной вороной, но Прохоров явно доволен.