Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 12

Трехэтажное добротное здание из серого финского гранита построено в стиле строгого, почти казенного неоклассицизма. Бронзовая, хорошо начищенная табличка гласит: «Э. В. Штерн».

– Ну-с, приступим, – Прохоров громогласно, как умеют только полицейские, колотит в дверь.

– В доме траур, чего бесчинствуете! – почти тут же отчитывает их строгий голос из едва-едва приоткрывшейся щели.

– Уголовный сыск, милейший.

В щели появляется длинный нос:

– Документики, любезнейший.

Анне неловко, что они вторгаются так грубо, мешают чужому горю, она совсем не подумала, каково придется родственникам, когда своевольничала на совещании. Любопытство механика – отчего заело замок, домашние хранилища обыкновенно хорошо оснащены, таких казусов не случается, – привело их сюда, но ведь встречают их не механизмы – люди.

Лучше бы оставалась в мастерской, корит себя Анна, осторожно ступая за тощим лакеем по черно-белому мрамору. К ее сожалению, петербургская грязь не щадит блестящий камень, следы от обуви грубые, неуместные.

– Густав, мы не принимаем, – холодно окликает процессию женщина лет тридцати, облаченная в черное. Бесцветная, бесформенная, безжизненная – вот что приходит на ум при виде ее.

– Полиция, – с неудовольствием сообщает лакей.

– Да уж вижу, – взгляд, полный отвращения, останавливается на жандарме, единственном, кто здесь в форме. Тонкие ноздри раздуваются. – Господа, я не понимаю смысла этого визита. Врачи и ваши коллеги заключили, что маменька скончалась из-за несчастного случая. Неужели у вас нет более насущных дел, чем терзать нашу семью? Ах, ну конечно, настоящих преступников на улицах ловить опасно, вот вы и делаете вид, что заняты службой… Горазды шнырять по приличным домам.

От такой длинной неприятной тирады хочется увернуться, защититься, и Анна невольно оглядывается на Прохорова. Но сыщик, кажется, вовсе не слушает, оглядывается по сторонам с интересом. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо совершенно невозмутимо.

– Федя, запиши показания барышни, – велит он жандарму. – А мы покамест осмотрим хранилище… Анна Владимировна, вы же для этого приехали?

– Конечно, – бормочет она сконфуженно и невольно спрашивает у женщины: – Ведь можно?

– А скажет нельзя – уйдете? – хмыкает Прохоров. – Как вас там, Густав? Проводите.

У него совершенно нет никаких пониманий приличий, да и она сама не лучше! Анна проскальзывает мимо траурного одеяния, опустив голову. Уж она-то помнит, какой беспомощной становишься, когда твой дом наводняют синие мундиры.

Но женские каблуки увязываются вслед за ними, яростно стучат, не отставая.

– Вы у нас кто? – спрашивает Прохоров спокойно.

– Маргарита Михайловна Штерн, старшая дочь покойной, – чеканит женщина. – Нас трое всего, Виктория и Елизавета плачут наверху.

– А вы, стало быть, сдерживаете слезы? – в голосе Прохорова та самая грубоватая простота, которая сразу очерчивает: перед вами недалекий сыскарь, не более.

– Я теперь глава семьи, – холодно отвечает Маргарита. – Пристало ли мне распускаться?

Они поднимаются наверх, дверь одной из комнат приоткрыта, оттуда выглядывает простоволосая девица в домашнем, с распухшим носом и красными глазами:

– Что это, Рита?

– Да вот, полиции неймется.

Дверь тут же с грохотом захлопывается.

Домашнее хранилище примыкает к просторной хозяйской спальне. Анна лишь мельком отмечает мрачную роскошь и идеальный порядок, проходит арку с сорванной портьерой и останавливается, пораженная варварским зрелищем. Дверь в хранилище не просто взломана, она изувечена. Здесь явно поработали зубила и кувалды, оставившие грубые, рваные зазубрины. Из зияющей дыры торчат исковерканные внутренности замка, вырванного с мясом. Со светлого паркета никто так и не удосужился убрать металлическую стружку и окалину.

– Система «Хильгер-Форбс», – бормочет Анна. – Когда-то считалась очень надежной. Это, по-видимому, новая модель?

– Меняли в прошлом году, – заносчиво сообщает Маргарита, – мы на таким вещах не экономим. Ну ничего, я еще взыщу с этих мошенников кругленькую сумму! Они-то мне пели, что их замки не выходят из строя! А вышло что? Ухлопали мне мать!

– Они и не выходят, – кивает Анна. Насколько всё же с механизмами проще, чем с людьми, никаких внезапностей. Всегда есть очевидная причина, которая выведет замок из строя. А человеческие мотивы поди разбери.

Вот с чего Маргарите так злиться? Неужели для нее неважно, отчего ее мать задохнулась в собственном хранилище?

– Что именно здесь произошло? – спрашивает Прохоров.

– Я ведь уже рассказывала вашим… Позавчера матушка отправилась к себе, как обычно. У нее есть… была привычка… перед сном заглядывать в хранилище, это ритуал вместо снотворного.

– Каждый вечер?

– Нет, полагаю, что нет. Только под настроение. Утром она не спустилась к завтраку, мы заволновались. Обнаружили, что дверь в хранилище заперта изнутри.

– Чтобы открыть ее снаружи, нужна комбинация ключа и кода из четырех цифр, правильно? – уточняет Анна.

– Правильно. Только она не открывалась снаружи, потому что замок заклинило изнутри. Пришлось ломать, как видите!

– Кто еще знал код? У кого был запасной ключ? – спрашивает Прохоров, и Анна нетерпеливо ерзает. На ее взгляд, это совершенно ненужные вопросы.

– У Густава.

– У лакея? – ухмыляется он. – Не у старшей дочери?

Ну до чего же бестактен!

– Я еще покойному Михаэлю Иоганновичу служил, – оскорбляется Густав. – Это, стало быть, супруг Элеоноры Викторовны, пусть земля ей будет пухом…

– Я не понимаю, – перебивает их Анна. Родственные связи купчихи ей нисколько не любопытны. – Когда человек заходит внутрь, дверь за ним закрывается автоматически. Открывается опять же комбинацией цифр. Это сделано для того, чтобы вор не мог легко выбраться на свободу… Но ведь вентиляция должна работать! Эти хранилища используются и для того, чтобы в них можно было укрыться от опасности. Отчего же у вашей матушки закончился воздух?

– Да потому что мерзавцы в «Хильгер-Форбс» продали нам ненадежный товар, – яростно шипит Маргарита.

– В это слабо верится.

Анна хмуро входит внутрь, осматривается. Под ногами шуршат обертки от карамелек, на стенах висят ужасные пейзажи, под стеклянными витринами – старомодные крупные драгоценности.

– Ничего не пропало? – опять лезет со своими глупостями Прохоров.

– Да как вы смеете!

– Кто еще входил внутрь, кроме покойной Элеоноры Викторовны?

– Да вы что… маменька бы поперек легла, а никого из нас не пустила.

– Тогда откуда вы знаете, что ничего не пропало?

Анна дальше не вслушивается в их разговор, тем более что он всё больше напоминает перепалку. Вентиляционная решетка расположена под потолком. Задрав голову, она разглядывает ее, хмурясь всё сильнее и сильнее. Воздух подается по трубе с помощью клапана с пружинным механизмом. Вентиляция должна была работать! Как и замок. Компания «Хильгер-Форбс» давно бы разорилась, если бы их системы так легко выходили из строя.

Анна возвращается к раскуроченной двери, разглядывая останки внутреннего замка. Сердце всей системы – тугая стальная пружина, которая, распрямляясь, медленно вращала латунный барабан с торчащими шипами. Эти шипы по очереди задвигали ригели, открывали клапаны вентиляции, разблокировали замок с набором дисков.

Но пружина лопнула, и этот сбой парализовал всё. Барабан застыл, оставив ригели вполовину выдвинутыми, что наглухо заклинило дверь, а вентиляционный клапан так и не открылся.

– Григорий Сергеевич, – зовет Анна, – вот она, лопнувшая пружина. Но чтобы точно установить, как это произошло, мне нужно изучить узел барабана и клапанов в мастерской. Можно?

– Вы тут механик, командуйте, – Прохоров разводит руками. – Если нужно оторвать кусок стены и утащить с собой – Федя к вашим услугам.

– Не смейте здесь ничего трогать! – взрывается Маргарита. – Я собираюсь предъявить иск компании «Хильгер-Форбс»!

– Значит, вам понадобится заключение полицейского механика, – Прохоров остается небрежно-невозмутимым. – Федя, братец, помоги Анне Владимировне.

***

Анна забирается в захудалый полицейский гроб со смешанным чувством. Щеки пылают от безобразной сцены, разыгравшейся по ее вине. Маргарита Штерн грозила всеми карами небесными, пока Федя с помощью ножовки отпиливал шипастый барабан, к которому крепилась лопнувшая пружина.

– Добро пожаловать в мир, в котором вас ненавидит каждый обыватель, но в котором людям больше некуда идти, – тянет Прохоров насмешливо.

Она потерянно вжимается в ободранное сиденье. Ее коробит полицейский цинизм, но в этот раз винить сыщика не получается. Анна сама затеяла это безобразие с визитом к горюющим дочерям, никто ее не заставлял.

– Вам, Анна Владимировна, надобно научиться держать себя, – продолжает он назидательно. – Уж больно робкую ноту вы тянете. Этак никто считаться не будет.

– Но они же… У них же горе, – вяло отбивается Анна.

– У них горе, а у вас служба.

– Но немного вежливости…

– А нам жалованье платят не за вежливость! – вдруг взрывается он со злостью. – Нам платят, чтобы мы душегубов ловили! Сколько таких вот горюющих дочек на моем веку прошло, что мамаш своих в гроб укладывали, и не сосчитать сразу…

– В доме Штернов и убийства-то нету, – возражает она. – Лопнувшая пружина может быть вовсе заводским браком.

– Значит, вы своим упрямством спасете кого-то другого, – он тут же остывает, явно недовольный собственной вспышкой. – Вдруг эти господа из «Хильгер-Форбс» не одну такую пружину выпустили… В нашем деле любое сомнение – повод перевернуть вверх дном дом, перетряхнуть человека. Иначе получится, как с Борькой Лыковым: не подумал проверить тряпки, а Соловьёв взял и помер.

Этот довод для Анны выглядит весомым, потому что Соловьёв действительно взял и помер, а мог бы и выжить, если бы вовремя снял пропитанную ядовитыми красителями рубаху. Получается, что сыщики недоглядели. А если подобные пружины завтра выйдут из строя в других хранилищах – получится, что недоглядела Анна.

Она вдруг цепенеет: неужели от ее решений теперь зависят чужие жизни? Как же так вышло, коли она о себе самой позаботиться не умеет? Разве можно вынести подобную тяжесть и не надломиться?

– Что я тут делаю? – спрашивает она, не столько надеясь получить ответ, сколько искренне испугавшись. – Разве здесь мое место?

– Вот и мне любопытно, – охотно подхватывает Прохоров. – Я ведь думал, вы первым делом перед отцом повинитесь. Владимир Петрович человек старой закалки, вы его имени лишили, высочайшего доверия… Но всё одно единственная дочь, простил бы, никуда не делся. А вы выбрали куда более трудный путь.

Она не выбирала, конечно. Архаров затащил ее в полицию за шкирку, не дав времени даже оглядеться по сторонам.

Свидание с Раевским достаточно надежный крючок, чтобы Анна не рыпалась. Или… она сглатывает горечь, торопливо отгоняет от себя едва слышный шепот: «А Ивана прости, ибо не ведал он, что творил, мнил из себя пророка, тать окаянный…»

Действительно ли она всё еще висит на этом крючке? Что будет, если Архаров завтра же разрешит новое свидание в Петропавловской крепости?

Анна не понимает теперь, что более стыдно и тяжело: мечтать о встрече с Иваном или отказаться от нее.

***

Голубев немедленно забывает о том, что Анна ему не нравится, как только Федя втаскивает в мастерскую тяжелый кусок металла.

– Система «Хильгер-Форбс», – радуется старший механик, спуская с макушки на переносицу увеличительные линзы. – Очень дорогая, я уж и не помню, когда работал с такой в последний раз.

Поразительно, с какой точностью он определяет изготовителя, видя лишь барабан с пружиной. Сложно не признать: при всем своем скверном характере специалист Голубев отменный.

В четыре руки они осторожно разбирают устройство. Вмешательство начальства не мешает Анне, рядом с ним она чувствует себя увереннее. Он опытнее, а значит, риск ошибиться меньше. Очень уж не хочется уподобляться нерадивому Лыкову.

Тем более что мысли кружат посторонние, ненужные сейчас, мешают полностью отдаться делу. Стоит ли действительно появиться перед отцом? Знает ли он, что его дочь вернулась в Петербург? Или отвернулся от нее окончательно, не интересуясь даже, жива ли, не сгинула?

– Представляете, если Штернов ночью ограбят, – Петя крутится рядом. – Ведь хранилище открыто, отличный шанс. Вот будет фокус!

– Наш Пётр Алексеевич радуется преступлениям, как дитя малое, – ворчит Голубев, не поднимая головы.

Анна внутренне соглашается с Петей: могут и ограбить, если умудрились специально сломать пружину. Но она лопнула изнутри, а не снаружи! Нет, невозможно, чтобы купчиха Штерн занималась порчей собственного хранилища. Маргарита заверяла, что никто, кроме старухи, туда не заходил. А ну как соврала? Прохоров убежден, что все вокруг лжецы и мерзавцы, так что же теперь, никому не доверять?.. Так, глядишь, и сама превратишься в злобного цербера…

Анна сосредоточенно бьет зубилом по заклинившему шплинту. С глухим лязгом исковерканный узел барабана подается, освобождая лопнувшую пружину. Голубев ловко поддевает ее специальным крюком-съемником и переносит на деревянную плаху. Анна направляет на нее самую мощную лампу.

– А что! – хорохорится Петя. – Без преступников мы бы по миру пошли, Виктор Степанович. И вообще, все прогрессивные люди зачитываются похождениями Рокамболя или «Приключениями джентльмена-вора» в «Петербургской газете». Анна Владимировна, всенепременно приобщитесь, вам наверняка понравится.

Резкий химический запах заполняет пространство мастерской, когда Анна осторожно протирает скипидаром пружину, отчего постепенно проступают настоящий цвет и структура металла.

– Что еще за Рокамболь? – рассеянно интересуется Голубев.

– Гениальный преступник-авантюрист, постоянно меняющий маски, – в голосе Пети слышится нескрываемое восхищение.

Анна вскидывает голову, неверяще глядя на него. Эта беззаботная болтовня куда хуже преднамеренной жестокости Прохорова. Героиня дешевого бульварного чтива – вот что она для него такое.

– Благодарю покорно, но я предпочту научные журналы, – отзывается она сухо.

– Боже мой, наконец-то я слышу что-то разумное в этой мастерской! – с облегчением восклицает Голубев. – А то от Петькиных глупостей у меня мигрень начинается.

– До чего тяжело, когда вокруг одни ретрограды, – жалуется мальчишка.

Анна не собирается становиться живым примером для неокрепших умов и спорить с ним дальше, она возвращается к работе. Под лупой прекрасно видно, что на металле не ракушечный излом, а ровный зернистый скол.

– Перегрев и резкое охлаждение? – озадачивается она. – Но здесь нет следов термического воздействия. Сталь не посинела…

Анна проводит пальцем по краю излома, ощущая мелкую, почти стеклянную крошку.

– Виктор Степанович, посмотрите-ка.

Голубев тут же забывает про Петю, поворачивает пружину под ярким светом, крякает недовольно.

– Странно, – заключает он. – Излом слишком ровный и гладкий, совсем не как от удара.

– Линии на сколе тонкие, волнами.

– Чистейшая усталость металла, – выдыхает он, опережая ее вывод. – Как будто пружину долго трясли.

– Часами, – кивает Анна, и они с минуту молча смотрят на злополучную деталь, мысленно представляя себе этот невидимый монотонный процесс.

А потом в полном недоумении поворачиваются друг к другу:

– Но как?

Глава 13

– Но как? – вопрос повисает в воздухе огромным звенящим пузырем.

И они снова таращатся на злополучную пружину, будто ожидая, что она испугается такого пристального внимания и расскажет свою историю.

– Часы, дни тряски… – задумчиво тянет Голубев. – Да ну вас, Анна Владимировна, это решительно недоступная моему пониманию загадка.

– Может, там за стеной трамвай новый пустили? – весело хихикает Петя. Кажется, его забавляет серьезность двух занудных механиков. – Или марширующий оркестр репетиции устраивал?

– Петя, шел бы ты отсюда! – рявкает Голубев. – Вон сыскарям надобно в определитель новые морды внести.

– Подождите, – Анна поворачивается к Пете, пытаясь ухватиться за кончик идеи, которую этот неугомонный юнец только что выдал. – Трамвай, оркестр… это всё деструктивные акустические колебания.

– Где-то я уже слышал подобную чушь, – Голубев замирает, припоминая, а потом презрительно морщится: – Ну конечно же, в вашем сказочном отчете по резонатору студента Быкова.

– Та самая «бутоньерка-вредительница», что граммофоны портит, – восхищается Петя, совершенно очарованный. Прищелкивает пальцами от волнения, приплясывает на месте: – Может, кто-то направил этот резонатор на дверь – и бац! Пружина хрясь!

– Пётр Алексеевич, не позорьтесь, – едва не умоляет его Голубев, удрученный царящей в его мастерской ненаучностью. – Чтобы вызвать такую усталость металла, этой дурацкой бонбоньерке пришлось бы работать сутки напролет. Кто, интересно, сможет так долго торчать у чужого хранилища с конфетницей в руках?

Петя смущенно краснеет, но поздно, его слова уже прозвучали. Для Голубева это чепуха, а для Анны – внезапная, ослепительная вспышка.

В ее сознании, как зубья шестеренки, сходятся два непреложных факта.

Щелк: резонатор Быкова украден.

Щелк: для усталости металла требуется длительное воздействие.

– Виктор Степанович… – шепчет она и даже хватает старого механика за рукав, будто он вот-вот убежит от нее, – а что, если преступнику и не нужно было стоять снаружи?

– Объясните, – требует Голубев, даже не замечая этакой фамильярности.

– Что, если бонбоньерку занесли внутрь и оставили там?

В мастерской воцаряется гробовая тишина. Даже Петя замирает, понимая, что случайно наткнулся на что-то серьезное.

– Подумайте, – Анна говорит быстро, с жаром, складывая кусочки в единую картину. – Резонатор мал, замаскирован под бонбоньерку. Его можно пронести куда угодно. Что, если вор… или убийца… под видом гостя, слуги проник в дом и оставил устройство в самом хранилище? Нет, невозможно, ключи у Густава и хозяйки дома, хранилище – не проходной двор. Что, если сама купчиха Штерн занесла бонбоньерку туда? Ну подарил ей кто-то, что такого! Я видела обертки от конфет, а где конфеты, там и конфетница!

– Выходит, устройство тихо, незаметно вибрировало часами или даже сутками, пока пружина не развалилась от движения, – говорит Голубев. – Купчиха вошла внутрь, и всё, пружина не выдержала. Значит ли это, что мы имеем дело с технически безупречным убийством?

– Которое готовили заранее! – восклицает Петя восторженно.

Голубев больше не спорит. Устало трет глаза.

– Да меня сыскари живьем сожрут, коли я представлю им такую дедукцию. Нет, Анна Владимировна, вы как знаете, а я со столь дерзкими идеями к Архарову не сунусь.

– Зачем к Архарову? – пугается она. – Мы тихонечко всё доложим Григорию Сергеевичу, он ведь оба дела ведет!

– И куда вас потащит Прохоров? На ковер к Архарову. Нет, нет, вы молодая, суетливая, ступайте сами. У нас с Петей вон кассовые аппараты на экспертизе.

– Хорошо, – всё еще пытается увильнуть Анна. – Я тотчас же сажусь за отчет…

– Вы тотчас же несетесь наверх! До бумаг ли, когда дело идет об убийстве! Обыск в доме Штернов нужен, другая классификация дела, да и Озеров пусть еще раз купчиху осмотрит, пока не закопали. А бумаги уж после, когда все разбегутся убивца искать!

И Анна неохотно выходит из мастерской, бредет по лестнице. Поднимут ее на смех, прав Голубев.

***

Кабинет сыщиков по обыкновению нараспашку. Приятного Бардасова нет на месте, а вот неприятный Лыков тут как тут.

– Младший механик Аристова, – преувеличенно дружелюбно скалится он – и делает это столь скабрезно, будто к ним в гости пожаловала падшая женщина.

– А я Григория Сергеевича ищу, – тут же сообщает Анна настороженно.

– Так на допросе, у него там вроде как университетское старичье с утра еще настаивалось…

И ей снова дурно от полицейской безжалостности: заставить так долго ждать уважаемых людей, намеренно!

Анна отступает назад, не желая здесь оставаться. Она подождет в мастерской, пока Прохоров освободится.

– Но если у вас срочное, то не стесняйтесь, – Лыков идет на нее, – мы его мигом потревожим.

– Да нет же, ничего такого…

– Анна Владимировна, – он вдруг снова хватает ее за локоть, как тогда, в первый день службы, когда иронизировал, что управление всё больше напоминает ночлежку. – Мы с вами дурно начали знакомство, позвольте исправиться.

И Анна снова дергается, вырываясь, ей тяжело от такой душной близости с чужим мужчиной, хотя она сама только что цеплялась за Голубева.

– Что вам нужно?

– Ничего особенного, – интимно шепчет Лыков. – Мы можем быть полезны друг другу.

– Каким же образом?

– У вас непростой отец, Анна Владимировна. Очень влиятельный. Что же вы тут бедной сироткой прикидываетесь?

От ярости она с такой силой отталкивает его, что Лыков врезается в дверной косяк, злобно ругается, растирая плечо.

А Анна делает шаг в коридор, но теперь уже не стремится к бегству. Ей становится любопытно. Брезгливо еще, но переживет как-нибудь.

– На что же вы, Борис Борисович, мне сгодитесь? – спрашивает с преувеличенной покладистостью.

– А разве вам не нужен союзник? Добыть информацию, подкинуть дельце попроще, да мало ли что может понадобиться в вашем положении. Вы здесь всеобщее посмешище, бывшая каторжанка, играющая в сыск…

Эту нелестную характеристику Анна пропускает мимо ушей. Да, чтобы посадить Архарова, ей понадобятся и союзник, и информация.

– А взамен – деньги отца? – уточняет она.

– Покровительство. Мне бы куда повыше, чем отдел СТО с принципиальным Архаровым. Тут, между нами говоря, карьеры не сделаешь, одна нервотрепка.

– Я дам вам знать, если мне понадобятся ваши услуги, – высокомерно кивает она, отмахиваясь, будто отпуская лакея.

О, как приятно видеть бешенство в его глазах – и как недальновидно с ее стороны. Но не получается отказать себе в такой малости.

Лыков коротко кивает и демонстративно захлопывает перед ее носом дверь в кабинет. Тоже мелочная месть. Не самое лучшее начало сотрудничества, но Анне становится весело. Этого мерзавца снова подводит небрежение к деталям: он ведь даже не удосужился прознать, что Аристов отказался от дочери.

Некоторое время она стоит посреди коридора в нерешительности. Отвлечь Прохорова от допроса? Ведь Голубев сказал, что срочно. Но допустимо ли такое поведение? Потом совсем тихо стучит, почти скребется в дверь Архарова. Не услышит – так ее совесть чиста.

– Войдите!

Вот ведь какой бдительный.

Анна заглядывает внутрь:

– Можно?

В кабинете начальника происходит странное: на столе покоится разобранный попугай-автоматон. Его оперение неестественно яркое, а из раскрытой груди торчат сложные механизмы, шестеренки и спирали тонких акустических трубочек. Архаров, вооружившись часовыми пинцетами, с убийственной серьезностью возится в его внутренностях.

– Вот, полюбуйтесь, – с досадой произносит он. – Резонаторная мембрана треснула.

Попугай внезапно трясет головой и скрипит прокуренным, хриплым голосом: «Дурак! Шесть-семь-три-туз-король!»

– Изъяли из игорного притона на Гороховой. Владелец, известный шулер, использовал его для подсчета карт и передачи комбинаций сообщнику. А это его лексикон, – он указывает пинцетом на миниатюрный валик с дырочками, похожий на те, что используются в шарманках, – три оскорбления и двадцать самых ходовых комбинаций.

Анна, оторопев, наблюдает за тем, как грозный начальник отделения СТО чинит шулерского говорящего попугая. Возможно, разговор о бонбоньерке-убийце будет не таким нелепым, как она предполагала. Этот мир полон безумных идей.

– Давно ли вы интересуетесь механикой? – спрашивает она бездумно.

Архаров поднимает голову, и в его долгом взгляде столько смыслов, что Анна невольно прикусывает язык: не иначе как черт ее подтолкнул к такому вопросу! Потому что прямо сейчас они оба вспоминают об одном и том же: Саша Басков ничего не смыслил в этой науке, а Аня Аристова давала ему первые уроки.

– Вы ведь, Анна Владимировна, никогда не думали, какое влияние оказали на мою судьбу, – мирно говорит Архаров, и ей так нестерпима его простота, что хоть волком вой.

– Я пришла по делу купчихи Штерн, – зло перебивает она, не желая больше ничего слышать.

Он смеется – негромко, надтреснуто, насмешливо.

– Извольте, – соглашается не без колкости. – Что же с ней такое?

Анна излагает ясно и лаконично, сказывается отцовская выучка. Архаров слушает молча, но, как только доклад завершается, встает, готовый к службе. Это удивительно, но он принимает их с Голубевым «дедукцию» безо всяких сомнений и лишних вопросов.

– Элеонора Викторовна Штерн, – он аккуратно пристраивает попугая в шкаф, – вдова, владелица пароходной компании. Шестьдесят два года, женщина крепкого телосложения, с железным здоровьем и таким же характером. Прагматик, педант, не доверяла банкам, предпочитая личный контроль…

Анна слушает, открыв рот. Архаров или с утра успел выяснить подробности об этом семействе, или действительно знает весь Петербург. В любом случае – впечатляет.

– …Ее старшая дочь Маргарита – старая дева, управляющая канцелярией матери. По слухам, характера скверного. Две младшие дочери, Виктория и Елизавета, обыкновенные дуры, ничего интересного… Анна Владимировна, нажмите вон ту красную кнопку на столе.

Красный – вызов для Голубева. Стало быть, ее с собой не берут. Отчего-то становится обидно, хотя снова слушать ругань Маргариты тоже не хочется.

– Не дуйтесь, – мельком взглянув в ее сторону, бросает Архаров и сдергивает с вешалки пальто. – Убийство все-таки уровень старшего механика, а не новичка. Дождитесь Григория Сергеевича, доложите ему, что мы с Виктором Степановичем у Штернов… Ну и отчет подготовьте!

***

И она пишет подробный отчет, связывая оба дела воедино, оформляет протокол осмотра места преступления, жалея, что не взяла с собой к Штернам фотоматон. Но ей никто не напомнил, а сама Анна слишком увлеклась задачей, отчего заклинило замок… Теперь Голубеву делать картинки с места преступления вместо нее, а она терпеть не может недобросовестности. Вот она и корит себя, а Петя ерзает: у него свидание, и он ужасно боится опоздать. Ближе к вечеру звонко хлопает себя по лбу:

– Анна Владимировна, выручайте! Я ведь так и не обновил портреты в определителе!

Ей всё равно ждать Прохорова, который прочно застрял в допросных, и она соглашается. Только заглядывает в буфет к Зине, потому что желудок уже прилипает к спине.

– Слушай, пойдем завтра к пяти утра на Лиговку, – говорит бывшая акушерка, подавая ей пирог с капустой и стакан молока. – Там извозчики на постоялом дворе с ночевки собираются, самовары ставят. Мы им за копейку щеткой пройдемся по сюртукам, кнуты почистим, фаэтоны от росы оботрем. К семи обернемся да на Офицерскую…

Анне неловко: Зина горланит не стесняясь, а в буфете полно чаевничающих жандармов и каких-то чинов. Слова Лыкова «вы здесь всеобщее посмешище» наконец догоняют, больно бьют по самолюбию.

Вот что удивительно: у нее проснулось самолюбие! После допросов, суда, этапа, станции «Крайняя Северная», после тяжелого возвращения в Петербург, нищеты и статуса поднадзорной Анне не всё равно, что о ней думают!

Она так потрясена этим открытием, что несколько минут просто сидит тихо, а потом встряхивается, отвечает так же громко, не позволяя себе оглядываться на других:

– А и пойдем! Глядишь, копеек по двадцать заработаем, а?

Чужим мнением сыт не будешь, а двадцать копеек – это два плотных завтрака или один хороший обед.

Зина одобрительно хлопает ее по плечу, отчего Анна едва не приседает, – вот ведь здоровая баба!

***

Противный Лыков всё так же один хозяйничает в сыскарских владениях. Анна его не боится, в этом здании водятся люди и пострашнее. Тот же Прохоров лишь стелет мягко – а сожрет, не поперхнется.

– Борис Борисович, – зовет она от порога, – меня Голубев прислал внести какие-то морды в определитель. Я здесь человек новый, посмешище, да и только, – так, может, объясните, что делать нужно?

– Злопамятная вы барышня, Анна Владимировна, – укоряет Лыков с мягкой улыбкой.

Он ведет ее в уже знакомую просторную кладовку, где стоит чудовищных размеров устройство.

– Это наше чудо-юдо, – Лыков щелкает ногтями по латунной табличке. – Хранилище преступников из разных городов империи, если вам угодно. Ваша задача – перевести живого душегуба в узор из дырочек, – он указывает на перфокарты, лежащие на столе. – Берете рукописный портрет, кладете под координатную лупу. Видите сетку? Ширина носа – три деления, пробиваете здесь. Высота лба – два, вот тут. Форма ушной раковины… Удачи. Пять карт в час – хороший темп для новичка.

Анна перебирает папку дел на столике рядом. Среди исписанных листов – странные, порой не слишком умелые карандашные изображения людей, по которым, кажется, сложно узнать оригинал.

– Выглядит ненадежно, – разочарованно замечает она. – Иное дело – светописные снимки.

– Ха! Если бы да кабы… – усмехается Лыков. – Вы думаете, все жулики такие щедрые, что позируют фотоматонам? У большинства даже нет толковых описаний, только вопли барынь: «Ах, он был высокий, с усиками!» Одна говорит – нос с горбинкой, другая – прямой. Одна – брови густые, другая – тонкие. Вот и приходится возиться с этим шаманством… Прежде у нас с определителем машинистка работала, но соскучилась сидеть целыми днями в кладовке, так что пока этой рутиной заняты механики…

– Поняла, – Анна подхватывает тяжелую стопку дел, усаживается поудобнее.

Какая же это рутина! Настоящий шедевр инженерной мысли, жаль только, что портреты так бездарны.

Лыков, к счастью, оставляет ее одну. Приноровиться получается не с первого рисунка, но уже на третьем Анна действует довольно умело. Шестеренки тихо пощелкивают, игла перфоратора отмеряет четкие отверстия – три, два, семь…

В отделении становится всё тише, рабочий день подходит к завершению, голоса в коридорах смолкают, двери перестают хлопать. Прохоров всё не возвращается – вот же ревностная псина. И нравится ему людей терзать…

Она тянет новое дело, листает страницы в поисках рисунка, не вглядываясь, пристраивает его под лупу, наводит резкость и…

И замирает, не сразу понимая, отчего заходится сердце.

Овальное лицо, черты правильные, густые вьющиеся волосы, один завиток падает на высокий лоб, глаза чуть прищурены от полуулыбки…

Нет, узнать его по этому портрету невозможно, ни обаяния, ни искорок смеха во взгляде. Но Анна точно понимает, что не ошиблась: Иван!

Она лихорадочно впивается в буквы, сначала не видит их, потом не разбирает, потом всё же выхватывает суть: Кисловодск, Ялта, Гурзуф… Обманутые богатые женщины по самым дорогим курортам страны. Многословные показания, разбухшее дело, разбитые сердца, похищенные драгоценности, украденные деньги. Анна листает папку назад, к самому первому заявлению – написано четыре года назад.