Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Ее обвешивают украшениями, как ярмарочного коробейника, что торгует сразу с пяти подносов, увешанных бусами, лентами и побрякушками. Соболя мягко ложатся на плечи.

– Прочь, – холодно цедит Анна, когда Прохоров случайно наступает ей на подол. – А то, боюсь, после вашего вальса мне придется признать за вами отсутствие всяких манер.

Он смеется и послушно делает шаг назад.

– Мда-с, – резюмирует модистка, – платье придется так сильно ушивать, что оно будет совершенно испорчено.

Вместо ответа он звенит монетами в кармане.

***

Когда модистка уходит, унося с собой коробки и свертки, Прохоров предлагает выпить чая.

– С удовольствием, – соглашается Анна, аккуратно складывая разбросанные по дивану украшения.

Он ставит самовар, достает баранки, приносит чашки – неожиданно изящный фарфор с позолотой.

Она помогает ему, и в этом есть что-то ритуальное, вековое. Ветер за окном, стук посуды, нарастающее бормотание закипающего самовара.

Прохоров разливает чай – густой, темный, пахнущий дымом. Анна принимает чашку, не глядя на него. Сидит прямо, спина не касается спинки стула. Пальцы обжигаются о фарфор, но она не отдергивает руку. Пьет маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу.

– Спрашивайте, – вдруг предлагает он с пугающей проницательностью. Она вздрагивает и смотрит на него едва не испуганно. Старый сыщик пренебрежительно дергает бровью. – Я ведь не нравлюсь вам, – поясняет он прямо. – И вы бы ни за что не остались чаевничать, коли не имели бы на меня своих планов.

– Вы бы хоть притворились, право, – досадливо отвечает она, – позволили бы мне ощутить себя интриганкой.

– Оставим притворство на пятницу, – отмахивается он. – Мы с вами старые знакомые, отчего не поговорить по душам?

Она уже почти привыкает к его бесконечным намекам и ерничанью.

– Вы правы, – соглашается спокойно. – Григорий Сергеевич, как же я оказалась в полиции?

Он, кажется, ждал чего-то подобного, по крайней мере, ни тени удивления не отражается на его лице.

– Согласно специальному указу градоначальника Санкт-Петербурга, его превосходительства тайного советника Никиты Платоновича Орлова.

Против воли Анна тихонько ахает.

– Не много ли чести для поднадзорной?

– Многовато, – соглашается Прохоров задумчиво. – Позвольте я вам расскажу, какое влияние группа Раевского оказала на молодого столичного сыщика Сашу Архарова.

Она внутренне сжимается, но мужественно кивает.

Уверена наперед: ничего хорошего не услышит. Да и что же хорошего в произошедшем восемь лет назад.

– Тогда он, как и многие молодые люди, был восхищен бурным развитием механизмов, верил, что это безусловное благо для всего человечества. И то, что шайка преступников использовала достижения прогресса для пошлых грабежей – перевернуло его представление о работе полиции. Архаров стал одержим созданием специального отдела, он осознал, что любую идею можно извратить, и превратить в инструмент для новых душегубств. После столь громкого дела он получил повышение, но ему было мало. Он планомерно и упрямо пробивался ко всем высоким чинам, настаивал на необходимости работы с механиками, и стал в некотором роде… притчей во языцех. Но Сашка ведь твердолобый, вцепится во что – не оторвешь… И время доказало его правоту. Так что нынче, если Архаров запрашивает нужного специалиста – он его получает.

– Мой отец финансирует отдел СТО? – спрашивает она после паузы, загоняя все остальные чувства так глубоко, как только может. – Вот отчего Архаров вынужден был ходатайствовать о бывшей каторжанке?

– Анна Владимировна, – Прохоров снова натягивает на себя маску простоватого сыскаря, улыбается приторно, – помилуйте, откуда же мне знать такие тонкости. Да и разве допустимо, чтобы сыщикам частные лица меценатствовали? Этак до чего мы докатимся? Но вы лучше вот что: обратитесь со своим любопытством к Александру Дмитриевичу, а еще лучше – ступайте-ка сразу к папеньке, да перестаньте прикидываться голодающей сироткой.

– Спасибо за совет, – она улыбается ему в ответ с не меньшей старательностью. – Но я, пожалуй, обойдусь вашими баранками, а не наставлениями. Очень вкусное варенье.

– Вишневое.

Глава 28

Не успевает Анна зайти утром в управление, как дежурный Сёма ее перехватывает:

– Анна Владимировна, вас Борис Борисович ждет в допросной.

Первый испуг – животный, острый: неужели опять ее будут допрашивать? Разум едва его догоняет.

– Зачем же в допросной?

– Так не могу знать. Велено направить.

Она кивает, с трудом разматывает платок – вдруг становится жарко. Идет неохотно наверх, и до блеска натертые ступеньки выглядят неподъемными.

– Анна Владимировна, доброе утро! – Лыков ждет на пороге кабинета. – Вы вовремя.

– Что это вам в голову пришло? – спрашивает она, отдавая его цепким быстрым рукам пальто.

– Отчего же нет? Вы немало поспособствовали нашему расследованию. Неужели не желаете взглянуть на финал?

– Признаться, не испытываю ни малейшего желания.

– Напрасно, напрасно. Механизмами ведь люди управляют, а разгадать, что на уме у людей, порой сложнее, чем раздобыть улики.

Она замирает, пораженная его словами. Вот бы и правда научиться понимать других!

– Только ведь от меня на допросах мало проку, – предупреждает она. – Я, Борис Борисович, лишь в шестеренках хороша, а сыскной работе не обучена вовсе.

– Наощупь, Анна Владимировна, всё наощупь, – он смеется. – Глазки бегают – значит, сочиняет, руки дрожат – волнуется. Были бы учебники по вранью, мы бы всех мошенников быстро пересажали…

Она на всякий случай проворно отступает назад, уберегая свои локти от его хватки, и они направляются в одну из допросных в конце коридора. Тут еще пусто, Анна переставляет стул в самый угол, надеясь отсидеться молча. Сами стены, кажется, сдвигаются и норовят раздавить ее.

– Полозова сейчас приведут, – Лыков крутит настройки громоздкого аппарата, помеси граммофона и печатной машинки. – Терпеть не могу эти проклятоны, – ворчит он.

– Простите?

– Да спустили нам сверху… как это? Протоколотоны, – старательно выговаривает он. – Дьявольское изобретение. Прежде писарь пером скрипел, и в допросных листах всегда порядок был. А нынче ни точек, ни запятых, ни смысла. Черт ногу сломит. Так и норовят живых людей бездушными железяками заменить.

– Опасные это речи, – саркастически замечает Анна.

Он понимающе хмыкает, и аппарат начинает мерно гудеть.

Приводят художника Полозова: это красивый светловолосый мужчина чуть за тридцать, одет с бедной вычурностью. Он ведет себя надменно, но немного нервно, усаживается с достоинством, поправляя рукава, а нога так и пляшет.

Ей нравится его лицо – горделивое и тонкое, какое-то одухотворенное. Ей нравятся его руки – длинные пальцы, тонкие запястья. Разве такое изящество способно затянуть ремни на шее живого человека?

Лыков мерно диктует данные для проклятона: сегодняшнюю дату, кто проводит допрос, кто на нем присутствует, кто выступает в качестве допрашиваемого. Полозов пытается принять презрительный вид, однако слишком часто моргает.

– Алексей Захарович, когда вы познакомились с миллионщиком Мещерским? – начинает Лыков.

У Анны от его скучного, равнодушного тона мурашки по коже. Ей тоже доводилось сидеть на месте Полозова и наблюдать такие манеры.

– Так говорил же, – пожимает плечами Полозов, – увидал в газете объявление, вот и пришел в музей. Показал свои картинки Никите Фёдоровичу, ему глянулись. Он нанял меня расписывать античный зал.

– А прежде, стало быть, вы не встречались с Мещерским?

– Откуда? Я в Петербурге без году неделя.

– Пять лет уже – солидный срок, – не соглашается с ним Лыков. – А сестра ваша, напомните, из-за чего травилась?

За его небрежностью смысл раскрывается не сразу. Анна наблюдает внимательно: у Полозова раздуваются ноздри, да и только.

– Семь лет назад ей было девятнадцать, – говорит он отрывисто, и в нём будто бы прорезается злость. – Юные барышни часто подвержены разным глупостям.

– Да, юность опасная пора, – философски вздыхает Лыков. – Слава богу, отходили. Жаль, что здоровье Ирины Захаровны с тех пор так сильно пошатнулось…

– При чем тут моя сестра?

– При том, что на наш запрос пришел подробный ответ из Смоленска. Семь лет назад Мещерский болтался по губернии, очевидно в поисках очередной редкости. Не были вы тогда представлены, Алексей Захарович?

– Не были, – нижняя губа оттопыривается – презрительно? – Я в те времена и дома-то не жил, скитался с передвижниками по деревушкам.

– А пропажу сабли вашего деда когда обнаружили?

Анна пытается вникнуть в логику этого допроса. Лыков ведет себя так, будто и без Полозова знает все ответы, а спрашивает лишь ради протокола. Он держит подозреваемого всё время в тревоге, не позволяя угадать, каким будет следующий вопрос.

На сей раз Полозов молчит несколько секунд. Выбирает стратегию? Вспоминает?

– Какую саблю? – спрашивает наконец.

– Ту самую, которая висела в зале воинской славы музея Мещерского, – вежливо объясняет Лыков.

– А при чем тут мой дед?

– Ни при чем?

Еще вчера у Лыкова, насколько Анне известно, не было никаких твердых доказательств. Вряд ли они появились за ночь. Единственное, на что приходится рассчитывать, это полозовское признание.

А если они все ошибаются? А если художник ни при чем? А если терзают невиновного?

Ну ведь бывают такие совпадения…

Нет, не бывают. Это было бы чересчур невероятно.

– А лаптями вы где разжились? – участливо интересуется Лыков. – Неужто на Апрашке нашли? Или из Смоленской губернии прихватили, на память?

Полозов вспыхивает, но с мрачным упрямством талдычит:

– Не понимаю вас… Какие еще лапти?

– Те самые, в которые вы покойного Мещерского обрядили. Наверное, сначала грим нанесли – лицо, шея ведь коченеют первыми, часа через два уже и челюсти не разжать. Ноги-руки – позже, к утру. К тому времени покойничек уже ждал своего триумфа в музее, а вы отправились поджигать собственную мастерскую.

– Пожар был случайным…

– Да полноте, Алексей Захарович. Спину ведь на ночь так надорвали, что наутро к доктору Канторовичу, что на Садовой практикует, рванули. Вот, извольте, заключение: жалобы на резкую боль в пояснично-крестцовой области, предположительно вследствие перенапряжения. Назначено: покой, растирание камфарным спиртом, – Лыков подсовывает Полозову бумажку и тянет задумчиво: – С камфарой-то, поди, весь доходный дом провоняли. Лекарство духовитое.

– На пожаре перестарался, мольберты спасая.

– Старались-старались, да не спасли, – хихикает Лыков и снова укалывает с другой стороны: – А грим выбрали дешевый, от Лейнера. Однако нанесли мастерски – в театре руку набили, где декоратором подвизались?

– Какой еще грим? – привычно отбивается Полозов.

– Стало быть, зацепились за ковер, обнаружили гравировку «замысел Берёзова» и отправились прямиком в библиотеку, чтобы выяснить кто это?

– Если вы снова о «Курьезной механике», то книжка просто под руку подвернулась.

– Да что вы говорите!

Его лицо так стремительно меняет окраску – от белого к алому и обратно, – что как бы удар не хватил прямо здесь же. Анна невольно сочувствует художнику: тяжело под таким натиском. Ее сознание будто бы раздваивается. Ей одновременно жалко Полозова, как жалко каждого, кто попадает в полицейские тиски. И в то же время она всё больше убеждается, что перед нею убийца.

Как далеко способна завести месть, отстраненно размышляет она. Испытал ли Полозов хоть толику торжества, свершив задуманное, или страх расплаты не оставил места для других чувств?

Лыков откидывается в кресле, уточняет устало:

– Алексей Захарович, вы бы признались по-хорошему, авось суд зачтет ваше раскаяние.

– Да чего же вы от меня хотите! – едва не кричит Полозов. – Я Мещерского и пальцем не трогал, нашли козла отпущения!

И Анна вдруг отчетливо понимает, что он уйдет от наказания. Это же нелепо: собрать столько улик – и ни единого прямого доказательства.

На что рассчитывал Лыков, организуя этот допрос? Сломить дух Полозова?

– Ну что ж, извольте, – сыщик резко встает, открывает дверь, кричит куда-то в коридор: – Заводите.

На пороге появляется задрипанный мужичонка, мнущий в руках поношенную шапку. Он переступает с ноги на ногу, испуганно поглядывая то на одного из них, то на другого.

– Для протокола, – диктует Лыков. – Проводится очная ставка между Полозовым Алексеем Захаровичем и свидетелем, дворником Коровиным Платоном Ивановичем. Рассказывайте, голубчик.

– Так точно, ваше благородие… – басит мужичок. – Я ведь затемно встаю мусор сгребать. Смотрю, к управлению фараонов кто-то тащит что-то большое, в рогожу или в старую дерюгу завернутое. Тяжелое, волоком по мостовой… Подтащил эту ношу прямо к решетке да бросил. И прыснул вон. Я испугался: не ровён час покойничка приволокли, подошел тишком ближе, а там кукла, прости господи, вылитый человек – жуть. В красном кафтане. Страху-то, не приведи господи, натерпелся.

– Узнаете этого человека?

– Так он прям под фонарем мелькнул… Вон, на стуле сидит.

– Коровин указывает прямо на Полозова, – поясняет Лыков проклятону.

Как же они нашли этого дворника? Сколько подворотен обошли? Сколько людей опросили? Анна вглядывается то в робеющего мужичка, то в неподвижного Полозова.

А у художника вдруг опускаются плечи, и он говорит горько:

– Мы этой сабли лишь через несколько лет хватились. И далась она Мещерскому, да ведь настолько, чтобы Ирину ради старой железяки обхаживать. Задурил голову наивной девице, а потом исчез без следа. Вот бедная за отраву и схватилась. У нее с тех пор судороги, есть почти не может, сожгла желудок. Я и не догадывался, что Мещерский саблю украл, пока случайно в музей не устроился художником. А там она висит… у нее щербинка такая узнаваемая. Тут меня такое бешенство взяло…

Лыков слушает спокойно, и не скажешь, что торжествует.

***

– Что ж, вот мы и закрыли дело, – Лыков удовлетворенно протягивает ей пальто. – Благодарю, Анна Владимировна. Коли бы вы не ваше открытие в библиотеке, могли бы и вовсе на Полозова не выйти.

В кабинете следователей прохладно – окно нараспашку. Прохоров что-то строчит на своем месте, Бардасова нет.

– Удивительно просто, как вовремя вы свидетеля нашли, – отвечает Анна.

Она чувствует себя усталой и подавленной, будто ее выжали, как мокрую тряпку. Слишком много переживаний всколыхнуло в ней это утро, вопросов и воспоминаний.

Прохоров вскидывает голову от бумаг и предостерегающе смотрит на Лыкова.

– Нашли? – неприятно усмехается тот. – Да бог с вами, Анна Владимировна.

Она растерянно отступает, не понимая.

А потом закрывает рот обеими руками, сдерживая потрясенное восклицание.

– Борис Борисович, нашли перед кем откровенничать, – укоризненно произносит Прохоров. – Идемте-ка, Анна Владимировна, прогуляемся.

Она позволяет увлечь себя на набережную. Снег уже окончательно обосновался в городе, но Фонтанка еще не замерзла. Анна плотнее завязывает платок, дышит как можно глубже – ее тошнит.

– Полноте, – Прохоров щурится на солнце, безмятежный, как кот у печки. – Коли не липовые свидетельства дворника, ведь ушел бы художник.

– Что же вам закон как дышло, – огрызается она. – Лишь бы своего добиться…

– Человек редко убивает лишь однажды, – пожимает плечами Прохоров. – Стоит увериться в своей безнаказанности, так понесется по наклонной.

– Но ведь нельзя же так! – яростно спорит она.

– Нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей.

– Значит, дорога одна – самому становиться сволочью?

– Давно ли вы так запели, Анна Владимировна? – желчно кривится он. – Помнится, прежде вы об закон ноги вытирали.

– Вы меня ненавидите, – вдруг понимает она.

– Не только вас, – открыто и без колебаний отвечает он, – а таких, как вы. Сначала творите всё что вам вздумается, а как прищучат – к справедливости взываете. Как вам спится по ночам, Анна Владимировна, призраки не терзают?

– Последнее дело Раевского тоже вы придумали… – она не в состоянии слышать его. Прошлое и настоящее наслаиваются друг на друга. – Не смогли поймать на преступлении, так создали его!

– Создал. И если вы помните – так, чтобы ни вас, ни Ланской там не оказалось.

Анна хватается голыми руками за ледяные перила и не чувствует холода.

– Да какая уж разница, – угрюмо говорит она.

Прохоров снова меняется, вздыхает по-стариковски, заботливо отнимает ее ладони от чугуна. Она вздрагивает от его прикосновений, будто ее змея тронула.

– Ну хватит, – говорит он, надевая на нее свои перчатки. – К чему сейчас всё это.

– К тому, что я не понимаю, – Анна чувствует, что ее голова вот-вот лопнет. – Вот сейчас в допросной что произошло? Неужели так можно? Что же мне – отвернуться и радоваться поимке убийцы?

– Это Бориска переоценил вашу сдержанность, – огорченно отвечает он. – Забыл, что вы с легкостью на себя шкуру любого лиходея примеряете. Возвращайтесь в мастерскую, а о произошедшем забудьте. А я Лыкову вынесу предписание, чтобы он механиков в сыщицкие дела не вмешивал.

Она еще немного смотрит на темные речные воды, успокаивая разбушевавшиеся чувства.

– Выходит, правда – это то, что в итоге запишут в протоколе?

– Правда в том, что вы устраиваете трагедию на ровном месте, – отрезает он и подает ей локоть, предлагая вернуться в контору. – Мы же не святого в кутузку упекли, а вполне себе виновного человека. А уж какими методами – о том суду знать не надобно.

Анна покоряется ему, бредет обратно и думает: не найти ей места в этой сложной системе, где плохое и хорошее мешаются так плотно, что и не отличить одно от другого.

***

Чему она виртуозно научилась после возвращения с каторги – это загонять свое «суматошное сердце» в жесткие рамки. До конца дня Анна прилежно трудится в мастерской, оставив многочисленные сомнения на потом. Но ночью они наваливаются все разом, жестокие, беспощадные.

Нет, Прохоров ошибся, призраки ее не терзают, но лишь потому, что она без устали уворачивается от них. Стоит подпустить к себе прошлое ближе – и оно утащит ее за собой в ад. А жить хочется остро, страшно и стыдно.

Она бесшумно ходит по Васькиной комнате – из угла в угол, и только луна освещает спящую Зину, стол, стул, шкаф…

Обвинять других – так просто, заглянуть внутрь себя – почти невозможно. Наивная Анечка, ты просто ошиблась… Или же заигралась во вседозволенность? Упивалась тем, как ловко всё сходило тебе с рук? Падала на простыни, бесстыдно отдаваясь ласкам Раевского, и с той же старательностью, как и ныне, отворачивалась от сомнений, подозрений. Всего, что могло разрушить твое безумие, которое казалось счастьем.

Анна прижимается лбом к холодному стеклу. На улице опять снег. И вся грязь исчезает под новорожденной белизной.

***

– Вы уже слышали? – Петя влетает в мастерскую с опозданием, роняя варежки, шапку и шарф. – Мне только что Сёма нашептал. Бориса Борисовича срочным предписанием в охранное отделение на Шпалерную перевели! Говорят, с повышением.

– На Шпалерную? С повышением? – фыркает Голубев без особого удивления.

Анна не поднимает головы от проклятона, который забрала разглядеть поближе.

На Шпалерной она провела полгода, дожидаясь суда. Не сказать, что и охранке там находиться в радость. Никто, как ей кажется, не отправится туда добровольно.

– Думаете, провинился где-то наш Лыков? – с пугливым интересом шепчет Петя, подвигаясь к Голубеву поближе.

– Думаю, что это не наше дело, – осаживает его старший механик. – Но этот сударик давно Александра Дмитриевича из терпения выводит, всё ищет путей попроще да полегче.

Мальчишка в глубокой задумчивости поднимает разбросанные вещи.

Анна тихонько переводит дыхание. Это ведь может быть совпадением.

А ей следует сосредоточиться на предстоящем вечере в «Элизиуме».

***

Тем более что спустя час за ней заходит Прохоров и отвозит в роскошный отель «Европа», куда они проникают с черного входа.

– Сюда просочилась Анна Аристова, – шепчет он, впуская ее в фешенебельный номер с роялем и коврами. – А выйдет отсюда Анна Виннер. Сейчас вы примете ванну, отдохнете, позже к вам заглянет массажистка, а вслед за нею – модистка. Ближе к вечеру вы спуститесь вниз и пообедаете в ресторане отеля со своим управляющим, Карлом Иоганновичем Хофером. Рекомендую вам осетрину и крабов, и всенепременно – шампанского.

Она хмурится: обедать с Архаровым? Это кажется слишком неловко.

– Так ли обязательны столь тщательные приготовления?

– Обязательны, – серьезно отвечает Прохоров. – Стать другим человеком непросто. Тем более с непривычки.

Анна закрывает за ним дверь и уныло плетется наслаждаться жизнью.