Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

– Вот уж глупости, – раздраженно возражает он. – Плохим бы я был сыщиком, если бы не разбирался в трагедиях и мотивах моих подопечных. Нет, Анна Владимировна, я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания.

И она понимает: с нее хватит. Еще одно слово, и все закончится особенно некрасивой истерикой.

– Я дождусь встречи с Иваном, вот увидите, – обещает Анна, поднимаясь. – Можете отозвать своих ищеек.

– Уж позвольте вам не поверить, – усмехается он.

О, как он однажды пожалеет! О своей заносчивости, о своем высокомерии.

А главное – за то, что посмел считать ее другом, а потом, не моргнув глазом, отправил за решетку. Пусть у него такая служба, пусть. Но для чего было в душу-то лезть?..

Она коротко кивает, прощаясь. Мысленно стонет, прикидывая дальний путь до своего общежития. Идти придется пешком – денег больше нет, и завтра надо будет с этим что-то делать.

Что-то, очевидно, законное. Нет, она больше не даст Архарову поводов глумиться над собой или запугивать. Пусть он закрыл глаза на ее выходку сегодня, но будет ли так же снисходителен завтра?

Анна шагает по темным улицам и не очень-то боится всяких мерзавцев – ведь у нее есть личные филеры, присмотрят. Она станет смирной, как овечка. Тем приятнее будет разрушить отдел СТО изнутри.

Глава 07

Анна всегда немного опасалась угрюмой нелюдимой Ольги. Семья Тарасовых – мощных уральских промышленников-староверов – воспринимала перемены, как происки сатаны. Казалось, нетерпимость к механизмам должна была сблизить обеих барышень, но слишком различные им достались характеры. Тем обиднее казалась глубокая связь Раевского и его молчаливой помощницы.

Ольга знала о делах группы больше, чем Анна и Софья, а еще она чаще принимала участие в операциях, о которых остальным даже не сообщали. С Раевским ее не связывали ни дружба, ни даже мимолетная симпатия, это был союз двух людей, которые видели друг в друге исключительно пользу.

– Не капризничай, – отмахивался Иван каждый раз, когда Анна просила доверять ей чуть больше. – Для чего тебе лишние заботы?

Она старалась – действительно старалась – не смешивать все в одну кучу: чувства, обиды, обязанности, мечты и надежды, но не хватало ни выдержки, ни цинизма, ни опыта. Возможно, если бы она провела с Раевским много лет, то научилась бы у него не терять голову от любви, но им достался лишь один короткий год.

Анна помнит тяжелый блеск изумрудного гарнитура, который одним дождливым днем выложила перед ней Ольга. Массивные серьги, колье, кольцо и две броши – одну для корсажа, вторую для прически. Столько цацек сразу вешали на себя только по особым случаям, и понадобилась все ее терпение, чтобы не спросить, откуда этот гарнитур взялся. Явно не из сейфа, о сейфе Анна бы знала, неужели сняли прямо с какой-то дамы?

– Отнеси это вечером в «Старину», – легко попросил Раевский, на всякий случай холодея голосом. Анна знала эти интонации: «будь хорошей девочкой и не задавай вопросов. Помни, что на борьбу нужны деньги».

Она завороженно разглядывала ограненный бриллиантами крупный кабошон и не знала, как рассказать о том, что не хочет идти к скупщику.

Басков – всего лишь шестеренка, с шестеренками не ссорятся, но Анна поссорилась. Нет, давешнее столкновение из-за отношения к механизмам они кое-как залатали, но примерно неделю назад Саша ни с того ни с сего принялся чудить. Он больше не излучал теплое дружелюбие, наоборот стал замкнутым и чужим, хоть и сохранял спокойную вежливость. Однако все равно давал понять: Анне больше не рады в лавке. Напрасно она ломала голову, перебирая их прошлые разговоры – кажется, ничем не обидела Сашу. Отчего же такие перемены? Ну и пусть, не думает же он, что она станет переживать из-за всяких глупостей!

– Может, нам сменить скупщика? – предложила она Раевскому.

– Отчего же?

– Басков не разделяет наших убеждений.

Он рассмеялся, и даже на замкнутом лице Ольги мелькнула усмешка.

– Аня, Анечка, – Раевский потянулся и поцеловал ее в плечо, – какое тебе дело до того, во что верит, скажем, табуретка? Впрочем, если тебе неспокойно, то мы вечером сами наведаемся в «Старину», – и он бросил гарнитур в карман с такой элегантной небрежностью, будто это были дешевые стекляшки.

Раевский верил в чутье – свое или чужое, и никогда не смеялся над предчувствиями.

…Сколько раз она ругала себя потом, что не отправилась сама в проклятую лавку! Ведь именно тем вечером безобидный антиквар Саша Басков предложил простенькое дельце, которое стало крахом группы Раевского.

***

Анна просыпается от короткого стука, близких шагов, острого ощущения чужого присутствия, пальцы стискивают складной нож часовщика, она распахивает глаза и видит давешнюю тетку, уже без папиросы. Та стоит, подпирая круглым плечом хлипкую конструкцию, заменяющую здесь стены.

– Эй, секция номер шестнадцать, – говорит она, усталая уже с утра, – распишись в ведомости. И сегодня женский день, не забудь.

– Стучаться надо, – Анна резко садится и смотрит на тетку с ужасом. Собственная уязвимость настигает ее со всей очевидностью.

– Надо, – лениво соглашается бесцеремонная визитерша, – я и стучусь.

И она демонстративно клацает костяшками пальцев по доскам.

– Какой еще ведомости? – в голове понемногу проясняется.

– Так уборки на общей кухне.

– Здесь есть кухня?

Ну да, откуда же еще временами прилетать запахам еды? Тетка лишь цыкает согласно.

– А женский день?

– В бане.

– Здесь есть баня?

– Понедельник, среда, пятница, не перепутай. Твоя очередь шваброй махать через неделю, на вот, поставь подпись.

Анна царапает по мятой бумаге коротким карандашом.

– А у вас тут строго, – удивляется она.

– А то, – тетка аккуратно складывает бумажонку за пазуху. – Все чехарда, а в любом деле главней всего гигиена! Я Зина, кстати, нынче буфетчица при архаровцах, а прежде акушеркой была. Так что зови, коли что.

– Коли что – что? – Анна ощущает себя невероятно глупой, потому что никак не разберет, для чего ей буфетчица или акушерка.

– Коли то, – она весело таращит глаза. – Девонька, тебе бы молока попить, чахоточная, что ли?

– Да где же его взять-то, – как назло Анне немедленно до слез хочется молока, но у нее только краюха хлеба, половину из которого придется оставить до обеда.

– Это да, – глубокомысленно кивает Зина, – мы тут все от жалованья до шабашки… Ты куда приписана-то?

– Отдел СТО.

– Двести, – с разбегу впадает в раздражение Зина. – Лыкова обходи по широкой дуге, сволочь он. Прохорову всегда нужно что-то заштопать да сготовить, он бобылем живет, лапы не распускает и платит, как порядочный. К Архарову не лезь: Надька у него чисто волчица, вцепится в глотку тут же. Очень она трясется за свое место.

– Так я в штопке и готовке вообще не сильна, – признается Анна. – Механик.

– А коли механик – так чеши к Потапычу, он надысь жаловался, что у него пар-буржуйка плохо греет.

Если бы Анна еще разбиралась в бытовых агрегатах! Ее учили совсем другому, а оказывается – нужно было проще. Вот бы отец заранее знал, что его дочь начнет мыкаться по казенным углам и чинить чужие буржуйки, может, с младенчества бы сослал в какую-то глушь, чтобы глаза бесполезно не мозолила.

Ну ничего, как-нибудь. Одно за другим, а там, глядишь, и…

И – что? Анна понятия не имеет, как будет жить после того, как освободит Раевского и посадит Архарова. Пока и желаний никаких нет, всё одно мрак да безысходность.

***

На ступеньках полицейского управления сидит понурый мужичок, свесив голову. Слышит шаги Анны, вскидывается и тут же разочарованно горбится. Она чуть медлит, не решаясь подойти ближе: а ну как бешеный? Выглядит совсем худо, будто из желтого дома сбежал.

– Соловьев, опять ты здесь, – раздается недовольное за спиной, и она поспешно оглядывается на высокого господина в добротном пальто, от которого неуловимо веет сыском, уж кого-кого, а эту братию она в любой толпе теперь узнает. Хищные черты лица малость заплыли от сытой жизни, но взгляд у господина острый, опасный.

– Борис Борисыч, – мужик бросается наперерез, едва не сбив Анну, застрявшую между ними, – так ведь Ленку-то схоронить надо по-людски. Неделю она у вас лежит… А убивца-то, убивца уже поймали?

– Идет следствие, – цедит господин, и Анна проскальзывает между ними, спешит ко входу. – Ты, Соловьев, не мельтеши, понадобишься – вызовут…

Она не хочет ничего знать про Ленку, которая где-то лежит и про то, кем приходится ей этот несчастный. У Анны нет сил на чужое горе, но оно все равно ее догоняет, потому что мужик вдруг тоненько и страшно начинает подвывать, и невыносимо хочется спрятаться от этого душераздирающего звука. Она уже хватается за потертую ручку тяжелой двери, как чужие цепкие пальцы больно хватают ее за локоть.

– Ну а вы куда собрались, голубушка?

Земля накреняется: вот-вот и она снова услышит «с видом на жительство не положено». Будто она повсюду самозванка, ни на что не имеет право. С трудом вспоминает: есть ведь в кармане и другой документ, куда надежнее.

– На службу, – отвечает Анна со злостью, ее первой и удивившей. – Да пустите вы!

– Наше управление все больше напоминает ночлежку, – хмыкает господин, но руки убирает, позволяет Анне потянуть на себя дверь и войти наконец внутрь. Следует за ней по пятам. – Сема, что мы знаем про данную особу?

– Младший механик у Голубева, – скучным голосом докладывает дежурный жандарм. – Второй день трудятся.

– Совсем Степанович сбрендил, как у него сына посадили, – морщится господин и, миновав холл, поднимается на второй этаж. Анна потирает локоть, неприязненно провожая добротное пальто взглядом. Припоминает буфетчицу Зину и ее советы, после чего интересуется у дежурного Семы:

– Лыков?

– Они, – соглашается молодой жандарм.

– Наслышана, – зачем-то сообщает ему Анна и сворачивает в мастерскую.

Петя, то и дело вздыхая, собирает швейную машинку. Голубев хмуро читает отчет Анны по выезду к студенту Егору Быкову, нервно барабанит пальцами по столу.

– Доброе утро, – неуверенно говорит она.

– Чего ж в нем доброго, – ожидаемо отзывается Голубев. – Анна Владимировна, зайдите в архив и посмотрите, как правильно оформляются отчеты. Уж больно ваша писулька смахивает на футуристическую поэму… А сейчас отправляйтесь к сыскарям, у них опять определитель сломался.

Анна молча берет ящик с инструментами и выходит из мастерской. Она понятия не имеет, куда ее спроваживает Голубев, но уточнять нет никаких сил. Писулька! Можно подумать она никогда не писала отчетов на отцовских заводах, какая разница место преступления это или сломанный агрегат в цеху. Главное ведь смысл, а не форма, а в собственном разуме ей сомневаться пока не приходилось.

– Сыскари. Определитель, – говорит она дежурному Семе.

– Второй этаж налево, – отвечает он, не отрывая глаз от окна, ведущего на площадь. Анна чуть-чуть заглядывает туда тоже: несчастный Соловьев так и стоит на улице, как приклеенный.

Она торопливо отводит взгляд, поднимается по лестнице и поворачивает налево. Дверь к сыскарям открыта нараспашку, высокие узкие пыльные окна неохотно пропускают утренний свет. Все пространство заполняют массивные шкафы и три старых стола, заваленные бумагами, заставленные пепельницами и черт знает еще чем. Неприятный Лыков, покачиваясь на стуле, читает свежую газету. Прохоров неспешно чистит апельсин, перед ним исходит паром кружка чая. Незнакомый Анне мужчина лет сорока с пышными, густо седыми усами, вслух читает из потрепанного журнала:

– На Лебяжье опять вскрыли два кредитных автомата, в который раз уже за месяц. В магазине на Садовом умыкнули партию хронометров, чистая работа, без взлома. На Вознесенском инцидент с омнибусом… Барышня, вы к нам?

Анна не сразу понимает, что барышня – это она. Ее внимание приковано к узкому петляющему коридору, за которым находятся каморки для допросов. Сколько раз она прошла этим коридором? Сколько часов там провела?

– А это не барышня, – охотно поясняет Прохоров, – вернее, барышня, но не только. Наш младший механик, Анна Владимировна Аристова, прошу любить и жаловать.

– Андрей Васильевич Бардасов, – неожиданно благожелательно представляется усатый, – титулярный советник.

Она кивает, потом пугается, что этого мало, и осторожно улыбается.

– Меня Григорий Сергеевич прислал, – поясняет, показывая тяжелый ящик с инструментами. – Починить определитель.

– Сюда, – Бардасов толкает спрятанную между шкафами дверь, проводит ее в просторную кладовку, где стоит нечто настолько любопытное, что Анна тут же забывает о всех бедах, очарованная. Это не похоже ни на один механизм, ей известный, это нечто нелепое из чугуна, латуни и черного дерева, будто вдохновленный безумец скрепил вместе части от разных машин. Она узнает массивную станину, похожую на основание печатного станка, увенчанную сложной системой рычагов. Рядом, за стеклянной панелью, мерцают и переливаются десятки шестеренок, напоминая арифмометр, но в гигантском, почти пугающем масштабе. Махина в два человеческих роста, с паутиной тяг и рычагов, кажется застывшим металлическим чудовищем.

– Господи, – Анна влюбленно проводит пальцами по нагретым механическим манипуляторам. – Что это?

– А, не знаете, – Бардасов улыбается с легким молодым азартом. – Новейшее детище нашей науки, самый современный способ борьбы с преступностью. Экспериментальный образец, таких штук пять по всей империи, но я верю, что будущее за механизмами. Сюда заносятся светописные портреты всех взятых под стражу. Как оно работает, не спрашивайте, я в этих перфокартах совсем не силен.

Анна, увлеченная изучением штифтов и луп, рассеянно кивает, ей не терпится разобрать это чудовище, понять, как именно оно устроено. Это ведь инженерный шедевр – бездушный, затратный и невероятно сложный в обслуживании, но шедевр. Как же далеко шагнул этот мир без нее!

– Вот здесь – три точки смазки, про которые явно все время забывают, а главная приводная шестерня не рассчитана на сильные перегрузки, – бормочет она себе под нос.

Значит, все, против чего они с Раевским боролись – развивается и процветает. Никто не подхватил выпавшее знамя, никто не вышел на баррикады. Люди просто приспособились. Собственная жизнь кажется такой смешной, если как следует об этом подумать.

– Вижу, вы знаете, что делать, – одобрительно говорит Бардасов. – Позаботьтесь о нашей любимой игрушке.

И он уходит, оставив ее в блаженном одиночестве. Лучшее время за это утро, за все прошедшие восемь лет – только Анна и то, что она на самом деле понимает и умеет. В сосредоточенности ее работы нет суеты и тревоги, одно успокоение.

И благодать грубо нарушается резким хлопком двери – реальность снова тут как тут, всегда готова к новому нападению.

– Наш-то вернулся от его превосходительства, – интимно шепчет Прохоров, смешно округляя глаза. – Злющий, что сатана, видать здорово ему накрутили хвост. Анна Владимировна, голубушка, пойдемте быстрее.

– Куда? – теряется она.

– Александр Дмитриевич собирает отдел на совещание.

– Мне тоже там полагается быть?.. Но к чему?

Прохоров хватает ее под многострадальный локоть, тянет за собой.

– Понимаю, никому не охота. Надо потерпеть, Анна Владимировна, да не вздумайте огрызаться, хуже будет. Я помню ваш характер, норовистая вы…

– Была, Григорий Сергеевич, была. Нынче я и сама не знаю, какая, – с удивительной откровенностью признается она, пытаясь поспеть за ним. Это все оттого, что Архарова после вчерашнего видеть гадко. Она еще не готова к новой порции унижений, прежние бы с себя смыть.

В кабинете уже все, они с Прохоровым приходят последними. Анна торопливо забивается в самый дальний угол, не поднимает глаз. Можно ли кого-то ненавидеть так сильно, что даже воздуха не хватает?

– Григорий Сергеевич, что у нас? – голос Архарова резок, нетерпелив, и Анна увлеченно начинает воображать, как его только что отчитало начальство и как этот мерзавец потел и краснел на ковре у неведомого превосходительства.

– Новое дело студента Быкова с Вязкой улицы, – рапортует Прохоров. – Да там ерунда какая-то, Александр Дмитриевич. Якобы у него из сейфа украли некое изобретение, способное выводить из строя простейшие механизмы.

– Виктор Степанович, ваше заключение?

– А меня не было на месте преступления, – ехидно информирует Голубев. – Григорию Сергеевичу взбрело в голову взять с собой младшего механика. Вот, извольте взглянуть, что за отчет она начирикала. Какая-то тарабарщина, право слово.

Анна закусывает губу и исподлобья следит, как листы бумаги ложатся на стол. Архаров даже не пытается их прочитать, вместо этого он коротко уточняет:

– Анна Владимировна?

– Все изложено, – скупо отвечает она, оскорбленная сверх всякой меры поведением главного механика. Она же все крайне понятно описала!

– Теперь своими словами, – настаивает Архаров.

– Своими словами, – она поворачивает голову и объясняет исключительно Голубеву, – студент Быков создал компактный акустический резонатор, способный вызывать деструктивные колебания в металлических компонентах механизмов. Прибор действует избирательно, на определенной частоте.

– Или же студент Быков сочинил байку про резонатор, – парирует Голубев. – А на самом деле хранил в сейфе украденные цацки.

– Изъятые чертежи подтверждают, что мыслил он в верном направлении, и резонатор вполне может существовать. И это действительно опасная штуковина.

– Да неужели? Все граммофоны Петербурга в опасности?

И какое ей дело, в конце концов! Опомнившись, Анна пожимает плечами, не желая тратить усилия, чтобы доказать свою правоту. Такого рода изобретения всегда оставляют за собой след, так что рано или поздно этим заносчивым сыскарям придется разбираться с последствиями. В любом случае, к ней это не имеет никакого отношения.

– Что по сейфу?

Голубев с Прохоровым молчат, и тишина тянется и тянется, а тягучий, тяжелый взгляд Архарова прилип к Анне намертво, никак не высвободиться. Мутная злость преданной собакой толкается в грудь. Как же он вчера сказал?… «Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?»

Да в конце-то концов! Если они не желают верить эксперту – пусть поверят преступнику!

– Мы с Раевским подобные фокусы проворачивали, – четко говорит Анна. – Лилечка действовала по классической схеме: заказала прибор, а когда студент взбрыкнул – просто прислала подельников. Сейф Рыбакова вскрывается за семь минут, если знать серийный номер. И поверьте, это работа не дилетантов, а специалистов. Мне ли не узнать почерк коллег.

Кажется, можно услышать, как дышит каждый из мужчин в этой комнате. На подоконнике бьется муха. Прохоров неловко крякает, а Архаров невозмутимо кивает.

– Принято. Григорий Сергеевич, отнеситесь к делу студента со всей серьезностью.

И по тому, как резко сужаются глаза Голубева, Анна запоздала понимает, что только что, своими руками разрушила и без того призрачную надежду на спокойную службу.

Глава 08

Впервые Раевский поцеловал ее на свалке списанных автоматонов. Это произошло совершенно неожиданно, и Анна, прежде прятавшая свои чувства под ста замками, стыдно расплакалась.

После истории со «Стиходеем» в салоне Левина Анна чувствовала себя заинтригованной и смущенной. Раевский с первого взгляда поразил ее воображение не только своей красотой и неуловимым флером таинственности, но и тем, что сразу встал на ее сторону.

Напрасно она пытала о нем всеведущую Софью, та лишь смеялась в ответ и рассыпала щедрые намеки – мол, судьба такая решительная дама…

Записка прилетела через неделю. Обыкновенный ухажер прислал бы барышне цветы, Раевский подарил Анне приключение.

На дорогой бумаге было выведено решительным почерком:

«Милая Анна Владимировна. Вчера в Александровском саду с помпой открыли „поющего паяца“, но его мелодии так скучны. Я посылаю вам подлинный гимн нашей эпохи – и пусть его услышит весь город.

Искренне ваш И. Р.».

К записке прилагалась изящная коробочка из серебра – слишком дорогая, чтобы служить простой оберткой, и слишком дешевая, чтобы представлять истинную ценность. Внутри находился бережно укутанный в бархат перфорированный цилиндр, чьи свинцовые штифты хранили партитуру. Анна не знала, какая мелодия на нем записана, но предчувствие чего-то необыкновенного взволновало ее.

Разумеется, она была слишком занята для подобных глупостей. Взламывать городской автоматон ради забавы человека, с которыми ты виделась всего однажды? Нет, решительно Анна не собиралась влезать в такую безответственную авантюру. Она была обучена чинить механизмы, а не портить их.

Тем не менее на следующий день она обнаружила себя в Александровском саду прогуливающейся вокруг злополучного «паяца». Что за безвкусица!

В глаза поневоле бросались детали: доступ к механизму мелодического валика прикрыт латунной запорной пластиной, которая крепилась на четырехгранном винте. Пластина аккуратно подогнана, но не замаскирована – явно для регулярного обслуживания городскими мастерами… Но что делать с праздной публикой? Здесь слишком людно для диверсий. И Анна задумчиво оглядывалась по сторонам, прикидывая, как могла бы провернуть этот трюк… Просто теоретически.

Отвернувшись от автоматона с его дурными мелодиями, она принялась наблюдать за работой фонтана. Вода из бассейна подавалась наверх, к чаше нимфы. Давление и напор регулировались системой клапанов и золотников, а избыточное давление стравливал предохранительный клапан… Анна зажмурилась в полном отчаянии. Какая барышня ее возраста, глядя на мраморных нимф, играющих в гроте, подумает о клапанах? Неужели она превращается в такого же сухаря, как и отец?

Ночь прошла без сна, Анну бросало то в жар, то в холод, она снова и снова вспоминала теплый взгляд Раевского и его «браво!» на грани восхищения и нежности. Спрашивала себя: сомневается ли он, что она ответит на вызов? Или уверен в ее дерзости? Стоит ли оскорбиться на такое наглое предложение или почувствовать себя уникальной, не такой, как другие? Неужели этот человек разглядел в Анне то, чего она и сама про себя еще не знала?

На следующий день фонтан в Александровском саду буквально взбесился, извергая на переполошенных дам и кавалеров потоки воды. Заменить в этом хаосе звуковой цилиндр в «паяце» оказалось делом пары минут. Анна уже отошла на несколько шагов, когда автоматон громко и весело заиграл новую мелодию. Ту, что Раевский назвал подлинным гимном эпохи, – похоронный марш.

Наутро, читая в газетах о переполохе в Александровском саду – мокрой публике, впавшем в траур «паяце», Анна совершенно по-детски ликовала. Так весело ей не было уже много лет! Теперь она ждала с нетерпением и замиранием сердца: что же Раевский предложит ей в следующий раз?

***

Совещание продолжается, и Анна пользуется тем, что про нее временно все забыли. Она помнит свою главную цель: разрушить отдел, карьеру и жизнь Архарова. Для этого ей нужно понимать, как тут все устроено. Прислушивается внимательно, вглядывается в лица мужчин пристально.

– Что по делу Соловьёвой? Кажется, ее брата я встретил при входе?

– Надоел хуже горькой редьки, – кривится неприятный Лыков. – Вынь да положь ему Ленку… К счастью, Виктор Степанович дал заключение, оформляем как несчастный случай, Александр Дмитриевич. Вот, полюбопытствуйте.

Этот отчет Архаров читает. Задумчиво листает страницы, не спешит с вердиктом.

– Вы как хотите, – хмуро вмешивается Прохоров, – но я чуйкой чую, что молодая здоровая женщина не откинулась бы вмиг безо всякой причины.

– Вашу чуйку к делу не пришьешь, – резко возражает неприятный Лыков, и Анна догадывается: этот спор не первый, они уже языки стерли, ругаясь друг с дружкой. – Что вы от меня хотите? Соловьёва была дома одна, дверь оказалась запертой изнутри, следов взлома нет. Всё обыскали на предмет ядов – пусто. Механики разобрали на винтики швейную машинку, на которой она строчила. С машинкой все в порядке, ни отравленных игл, ни отравленных ниток… Заключение патологоанатома… да где же оно… – он роется в папке, которую держит на коленях, а потом торжественно читает: – Скоропостижная смерть последовала, по-видимому, от острой сердечной слабости. Вместе с тем, принимая во внимание внезапность и характер паралича, допустимо отравление веществами, не оставляющими после себя морфологических следов, как-то: алкалоидами растительного происхождения или летучими токсичными соединениями…

– Иными словами: хрен его знает, – разводит руками Прохоров. – Вот за что я ценю наших эскулапов, так это за точность. А вы, господа сыскари, уже сами разбирайтесь, что к чему.

– Григорий Сергеевич, – сердится Лыков, – неужели у вас своих дел мало? Что вы к моему-то пристали?

Архаров не вмешивается в эту перепалку, и это кажется странным. Он же тут вроде главный, так чего не разнимет своих псов?

– Господа, господа, – укоряюще тянет Голубев, – пусть кто-нибудь еще раз осмотрит тело. Вдруг всё же пропустили царапины или любые другие повреждения. Да хоть Анна Владимировна, раз уж она так и рвется в бой.

– Кто? – изумляется Прохоров.

А Анна совсем не изумляется. Чего-то такого она и ожидала от рассерженного начальника. Ну конечно же, почему не отправить механика в морг! Там ей самое место.

– Барышня не в кофейню работать пришла, – улыбается Голубев. – Лучше бы ей побыстрее привыкнуть к мертвецам, не ровен час Григорий Сергеевич ее дернет на новое место преступления, а там ведь всякое бывает. Нюхательных солей при себе не держим.

– От и мстительный ты, Степаныч, – сокрушается Прохоров. – Подумаешь, взял твоего сотрудника без спросу! Так ведь еще год будешь нудить.

Архаров поднимает голову от отчета, но смотрит исключительно на неприятного Лыкова.

– Борис Борисович, – говорит он, – погодите с заключением. Все данные по делу – ко мне на стол. Утренняя сводка у кого?

– Вот, – Бардасов ловко протягивает ему журнал. – Я возьму кредитные автоматоны на Лебяжьем. Сейчас же с Петей туда отправимся…

***

К обеду Анна чинит определитель, доедает последнюю половинку краюхи хлеба, стоя в закутке между мастерской и кладовкой, надевает пальто и спрашивает у дежурного жандарма Сёмы, как пройти в морг.

Ответ ей очень не нравится: до Второй барачной больницы тащиться минут двадцать, а то и больше, а пальто теперь совсем плохо греет, осень лютует в северном городе.

Анна сворачивает с официальной Офицерской на шумную Садовую, где грохочут тяжелые пар-экипажи, лязгают цепи механических конок, разночинный народ – чиновники, торговцы, городовые, приказчики – несется, как на пожар. Юрко уворачиваясь от чужих локтей, она очень торопится, изо рта вырывается пар, и даже мертвецкая теперь кажется приятным местечком, если только ей плеснут там кипятка.

Полицейский морг ютится в одноэтажной пристройке к больнице, Анна находит дорого легко, просто следует за рельсами для трупной тележки. Цинковая табличка гласит: «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».

Ну надо же, даже для покойников существуют правила!

Приходится приложить усилие, чтобы толкнуть тяжелую дверь. И сразу едва не сшибает удушливым приторно-сладким запахом с примесью гниения и химической едкости, от которой тут же начинает свербеть в носу и горле.

В тусклом свете электрических ламп Анна осторожно идет узким коридором под монотонное шипение паровых труб, бегущих вдоль стен. Откуда-то доносится пение, она разбирает мелодию романса «Я встретил вас – и всё былое», отчего на душе становится чуть спокойнее. Двигаясь на голос, она попадает в просторную комнату, заставленную полками с ретортами, склянками и колбами. Возле стола стоит невысокий, круглый, совершенно седой мужчина лет этак шестидесяти. Старомодные бакенбарды придают ему сходство с благодушным трактирщиком старой закалки. Он медленно, капля за каплей, добавляет в янтарную жидкость (коньяк?) реактив из пипетки, внимательно наблюдая за изменением цвета.

– Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… – допевает он с душой, а потом сообщает сам себе: – Нет-нет, ваше высокоблагородие, цикуты здесь не будет… А вот мышьячок… мышьячок, голубчик, сейчас мы тебя и вычислим… – после чего капает реактивом в пробирку. Жидкость остается чистой, без помутнений. – И мышьячок, видать, в отпуске…

Он проводит еще несколько тестов, кивает одобрительно, затем, отложив пипетку, с деловым видом достает из ящика стола граненый стакан, щедро наливает туда коньяка из початой бутылки и одним уверенным движением опрокидывает её в себя.

– М-да… – выдыхает он с наслаждением, закусывая соленым огурцом с блюдечка. – Весенний букет, нотки дуба… Вполне себе.

Тут он замечает наконец Анну, и, ни капли не смущаясь, расплывается в улыбке:

– Чем могу служить?

Она, онемевшая от увиденной сцены, торопливо нащупывает в кармане служебный пропуск, искренне надеясь что он поможет ей просочиться в этот уютный мир, где поют романсы и не относятся к ней как к прокаженной.

– Младший механик Аристова, – читает мужчина, потом хмурится, потом поднимает ясный взгляд. – Как же, как же, – восклицает он, – я вас прекрасно помню. Громкое вышло дело!

– Громкое, – неохотно соглашается Анна, удрученная тем, что пропуск не помог. Она снова не сотрудник, а всего лишь преступница.

– Наум Матвеевич Озеров, – безмятежно представляется мужчина, – местный патологоанатом. М-да, – огорчается он, разглядывая ее. – Прежде у вас были такие очаровательные пухлые щечки… Вы, кажется, совсем замерзли. Чаю или коньяка?

– Чаю, – радуется Анна.

Он отворачивается к закутку, где стоит чайник, рассуждает:

– Вот уж неисповедимы пути… Как же вас, Анечка, занесло к Архарову?

– Да ведь после возвращения мне и идти-то некуда, – она садится за стол, поближе к теплой трубе, греет руки, отогревается вся. Давно ей не встречался человек, с которым действительно хочется разговаривать.

– Главное, что вернулись, – глубокомысленно отвечает Озеров. – Немногим удается. Каторга ведь она беспощадна, если и выживешь, то перемолешься…

– Я отбывала на навигационной станции «Крайняя Северная», – объясняет Анна. – Это побережье Карского моря. Важный казенный пост, полная изоляция от мира. Кроме меня там был только старик-шифровальщик, осужденный за растрату. Раз в несколько месяцев дежурные суда привозили нам депеши и провизию, зимой всё доставляли ездовыми собаками.

– Повезло, – Озеров ставит перед ней кружку со сколотыми краями и трещинами, зато горячим крепким чаем внутри. – У меня есть котлетки, но пока не предлагаю. Вы, полагаю, по делу пришли… Как вы вообще переносите покойников, Анечка?

– На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, – ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой и невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! – Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. – Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Все уже прошло, все миновало. – Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.