Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 10

– В следующем году отец рассчитывает добиться перевода в Рим, – сластена Софья прямо на ходу развернула сверток, только что купленный у лоточника, и протянула Анне кусочек пастилы.

К Таврическому саду подкрадывался сумрак. Они не часто встречались втроем в публичных местах – Раевский предпочитал собирать их в закрытых стенах, без устали повторяя, что между дочерью посла, дочерью заводчика и дочерью уральского старовера не должно быть ничего общего. Сам он жил на широкую ногу, в его доме можно было встретить кого угодно, что считалось самой удобной маскировкой.

Однако время от времени Раевский допускал такие вольности, настаивая на том, что группа станет более слаженной, если ее участницы узнают друг друга поближе. Ольга воспринимала подобные девичьи променады хуже остальных, вот и сейчас опаздывала. Так что Анне приходилось в одиночку выносить жизнерадостное стрекотанье Софьи.

– Рим, конечно, лишен парижского лоска и петербургского размаха, – продолжала та, – да и модные новинки добираются туда с опозданием на добрых два сезона… Говорят, у итальянцев до сих пор в ходу эти валансьены с целыми оранжереями под тульей – чучела птиц, воображаешь? Искусственные розы величиной с кочан капусты! Настоящее варварство… Но по крайней мере, солнце там выглядывает куда чаще, чем в этом промозглом городе… Поедешь со мной, Аня?

– Куда? – она никогда не вслушивалась в Софьину болтовню и потерялась в беседе.

– Да в Рим же, – нетерпеливо сказала Софья. – Ты же не веришь, что мы сможем играть в бунтовщиков вечно? По мне так покинуть Петербург кажется очень предусмотрительным.

– Но Иван уверен, что на нас никогда не выйдут, – возразила Анна, – полиция нерасторопна, а мы все на виду… Кто поверит, что ты или я ввязались во что-то незаконное? Да мы каждый месяц обедаем с обер-прокурором Святейшего Синода… – тут она вспомнила, как аскетично кормили на этих скромных, а то и скоромных обедах, и утащила у Софьи еще один кусочек пастилы.

– И всё же имей в виду: если однажды за тобой придут мужланы в синих мундирах, прикинься дурочкой, Аня. Скажи, что была влюблена в Ивана, что вас связывает лишь страсть… А если ты что-то и чинила порой для него, так от большой души… Делай всё, чтобы отпереться, вряд ли они найдут настоящие доказательства твоей причастности. Ты работаешь в мастерской, в акциях участвуешь редко, всю переписку Иван сразу сжигает…

– Почему ты говоришь об этом?

– Потому что скоро меня здесь не будет, – Софья вздохнула, – а ты такая упрямая! Попроси отца – вдруг он отпустит тебя в долгое путешествие? Ты ведь дальше Германии не бывала, да и там ничего не видела, кроме заводов и производств.

– Отец скорее отрежет себе руку, чем отпустит меня, – хмыкнула Анна. – Кто заменит меня в нашей рутине?

Софья без особого огорчения пожала плечами. Ее мимолетный порыв уже прошел, и теперь она заинтересовалась тем, что происходило у входа в сад. А там Ольга, облаченная в темные мрачные одежды, подавала милостыню бродяге.

– Одного не могу понять, – тут же заметила Софья, которой всё равно было, строить планы отъезда или перемывать косточки, – как в этой девице умещаются великая набожность и великая злоба. Все эти старообрядцы наводят на меня ужас – будто вот-вот вылупят глазища да как проклянут!

– Не воображай, – укорила ее Анна, – Ольга угрюмая, но не злая.

– Милая моя, ты как будто сама росла в дальнем скиту… Как можно так не разбираться в людях? Наша Оля видит дьявола в прогрессе, но правда в том, что дьявол сидит прямо в ней.

Анна не нашлась с ответом, она не слишком разбиралась в религии и не была уверена, что готова к подобным диспутам. Она ждала, когда Ольга дойдет до них, а пока просто любовалась золотым сиянием повсюду. Это была самая лучшая пора осени – теплая и сухая, полная ярких красок и неуловимой нежности. Это была лучшая пора их жизни.

Софья не успела уехать в Рим. Мужланы в синих мундирах пришли за ними уже через неделю.

***

Когда Прохоров, довольно жмурясь, говорит: «Ну-с, Анна Владимировна, собирайтесь. Съездим с вами в альма-матер…» – она цепенеет.

Императорский университет точных механизмов – это мир, из которого ее вышвырнули. Девочкой она бывала там на лекциях отца, девушкой посещала занятия вольной слушательницей.

– Это нерационально, Григорий Сергеевич, – ровно отвечает она. – Мое появление вызовет ненужную ажитацию. Вам нужна информация или цирковое представление?

Анне не хочется повторять сцену, которую она устроила перед допросной, ее саму воротит от собственных нервических приступов, но что же делать, если от столкновения с прошлым лоб в лоб ноги слабеют и воздух заканчивается?

Прохоров не торопит, пьет чай в мастерской, чем в очередной раз возмущает старшего механика Голубева.

– Тебе, Гришка, здесь медом намазано? – ворчит он. – Отчего тебе наверху не сидится?

– Там подлец Лыков всякий аппетит отбивает, – жалуется сыщик. – Архаров меня в няньки к нему приставил, вот Борька и беснуется. А я староват уже для того, чтобы меня так люто ненавидели… Да вы берите ватрушку, Анна Владимировна, она свежая.

– А то, что я вас, возможно, тоже люто ненавижу, вам побоку? – спрашивает она, усаживаясь к расчищенному пятачку на чертежном столе. Перед Прохоровым не стыдно показаться грубой и слабой, он уже видел от нее и то, и другое. И судя по всему, ему глубоко безразличны ее чувства.

– Побоку, совершенно побоку, – охотно соглашается Прохоров, – вы, голубушка, нынче всех ненавидите. Вот бы я удивился, коли вы бы вернулись доброй и нежной. Несчастные, они завсегда самые обиженные и неблагодарные.

– И горазд ты языком чесать, – Голубев демонстративно поворачивается к ним спиной, склоняясь над кредитным автоматом, должно быть с Лебяжьего. Однако он не одергивает своих подчиненных, позволяя им спокойно чаевничать в рабочее время. Анна беспардонно пользуется его попустительством и щедростью Прохорова, насыпает себе сахара, тащит из бумажного пакета ватрушку. Возможно, однажды она сможет позволить себе отказываться от дармового угощения, но это будет не скоро.

Сегодня в ней что-то переменилось – больше не хочется защищаться от Прохорова или бояться его. Он, конечно, много всякого болтает, но отчего-то кажется, что вовсе не со зла.

– Хотя, если подумать, вы правы, – заявляет тот вдруг, – чего я сам в университет потащусь, как мальчишка? Вызовем голубчиков сюда, чин по чину, пусть потрепыхаются.

– Профессоров? В полицию, как преступников? – Анне кажется это настолько диким, что она невольно испытывает жалость к почтенным старцам. Они же там все считают себя пупами земли!

– К нам, душечка, не только мазурики попадают. Да видится мне, что всю эту нелепость с резонатором задумал вовсе не какой-нибудь преподаватель. Скорее всего, его тоже использовали втемную, как нашу Лилечку. Дамочка хоть и врет нам в глаза, а вряд ли сама знает настоящего злодея. Сунули ей червонец, вот и вся недолга. Ох не нравится мне это дело, до чего дурацкое! А ведь еще на завод Рыбакова надо жандармов отправить, вызнать, кто из тамошних кому серийный номер сейфа слил. Вот и выходит, что сплошная беготня, а ради чего – непонятно.

Прохоров скорее ворчит, чем жалуется на самом деле. Как будто ему и самому интересно, в чем же тут тайный замысел. И это неожиданно трогает Анну – до того ей не хочется, чтобы неизвестные злыдни обижали талантливых студентов.

Анна оглядывается: Голубев вроде бы занят, а Петя… ну что Петя? Если мальчишка чего и не знает о ней, так всё равно вызнает. Поэтому она решается и спрашивает напрямую:

– На совещании у Архарова вы сказали про паутину и про антиквара Баскова… Григорий Сергеевич, неужели вы принимали участие в том деле?

– А то! – Прохоров сразу приосанивается, кажется, даже его вислые усы приобретают молодцеватый вид. – Мы ведь тогда как кумекали: ловить эту банду анархистов можно хоть до нового века, уж больно ловко гады всё проворачивали.

Анна не испытывает ни малейшей гордости от признания былых успехов, только ее сладкий сахар становится горьким-прегорьким. Молчит, слушает.

– Сашке тогда было всего двадцать пять, я у него в начальниках ходил…

Про Архарова странно слышать домашнее «Сашка», но ведь и Басков тоже не был Александром Дмитриевичем. Миловидный юноша с серыми, как осенний дождь, глазами, нежным румянцем и мягкими чертами лица. Это теперь он весь худой и жесткий, не подступиться.

– В общем, мы подумали: и чего гоняться, когда можно не гоняться. Взять и насыпать орехов в мышеловку. Нашли, стало быть, наследничка антикварной лавчонки, всё ему растолковали, он понятливым оказался, да и кто захочет ссориться с уголовным сыском попусту… Вот Архаров и стал Басковым, с превеликим удовольствием ввязался в это дело, он тогда горячим был, нетерпеливым до карьеры, а после и вовсе одна служба на уме осталась. И ловко же всё вышло: месяца не прошло, как Софья Ланская пожаловала в лавку с дешевеньким колечком. Мы глазам не поверили, когда разглядели: безделушку-то с месяц назад украли у Юсуповой. Вот те на, папаша у девицы – директор дипломатической канцелярии, а дочурка такие коленца выкидывает… А дальше всё было просто.

Переоценила Анна себя: ей больно, куда больнее, чем она думала. Вроде ведь и нечему больше болеть – все давно обуглилось внутри, а ватрушка ядовитым камнем встает поперек горла.

– Так что, Анна Владимировна, мы с вами, считайте, свойственники, – заключает Прохоров миролюбиво. – Сколько ночей бессонных я из-за группы Раевского провел, и не сосчитать…

– Ой! – вдруг восклицает Петя восторженно. – Мы это дело изучали в училище правоведения! Значит, вы – механик, – он широко улыбается Анне, как улыбаются старым знакомым, – Софья – лоцман, а Ольга – солдат… Вот так три девицы под окном, вот так да! Виктор Степанович, а вы знали?

– Увы, – коротко отвечает Голубев. – Имею несчастье хорошо помнить те события. Бедный Владимир Петрович, до чего безжалостна отцовская доля…

Вот об этом Анна точно не хочет ничего слышать. Она резко встает, собирает кружки, намереваясь их сполоснуть.

– Какие для меня теперь поручения? – спрашивает торопливо.

Жандарм Сёма словно стоял за дверью и ждал своего часа, потому что он выбирает это мгновенье, чтобы заглянуть в мастерскую.

– Аристову к Александру Дмитриевичу, – сообщает неприязненно.

Она невольно опускает руки, остаток чая капает на пол. Что теперь-то?

***

Когда Анна после короткого стука входит в начальственный кабинет, то не сразу видит Архарова. За столом – пусто. Она оглядывается по сторонам и находит его на обшарпанном диване в углу, где сама несколькими часами раньше пыталась слиться со стеной. Он как будто спит: глаза прикрыты, голова откинута на спинку, ноги вытянуты вперед.

– Кхм, – говорит Анна растерянно, – тук-тук.

– Помолчите, Аристова, – велит он с необыкновенной усталостью.

Это странно: вроде еще только день, отчего же он измотан, как поздним вечером?

Она ждет, садится на стул посреди кабинета, складывает руки на коленях. Стучат, как удары сердца, ходики. Профиль у Архарова выразительный: горбинка на носу, резко очерченный подбородок, впалые скулы. Волосы чрезмерно короткие, нынче такие не носят, это Анна успела заметить. Ни бакенбард, ни усов – тоже непривычно.

– Не уверен, что это хорошая затея, – наконец говорит Архаров, по-прежнему не открывая глаз и не двигаясь, – но Ольга Тарасова умирает в Петропавловской. Телеграфируют, ей совсем недолго осталось. Режим содержания не позволяет ей напоследок увидеться с родственниками, но вас как служащую я могу провести. Только вот нужно ли такое свидание?

– Что? – Анна настолько не ожидает подобных новостей, что ее мысли и чувства – медленные-медленные, вязкие, туманные.

– Вы должны понимать, что после восьми лет одиночного заключения ее разум сломлен, – Архаров трет веки, виски. Невозможно поверить, чтобы он действительно в чем-то сомневался, откуда у безжалостного автоматона сомнения?

Сердце срывается в бешеный ритм. Ольга и ее вера, Ольга и ее черные одеяния, Ольга и ее угрюмая надежность. Петя сказал, что ее прозвали солдатом, Анна бы назвала ее яростной инокиней.

– Я хочу ее видеть! – бездумно восклицает она, срывается с места, мечется от стены к стене, как ослепшая от света ночная бабочка.

– Не спешите, – хмуро предостерегает Архаров, – это вовсе не милая встреча двух старых подруг…

Зачем он говорит прописные истины?

– Это прощание с умирающей умалишенной.

Она как будто налетает на невидимую преграду. Останавливается с размаху, и ледяной ужас ползет по позвоночнику.

– Это так? – Анна вглядывается в Архарова с надеждой – пусть он всё придумал, чтобы ее помучить.

Правда неохотно достигает не только сердца, но и головы.

Ольга умирает.

Ольга сошла с ума.

– Я хочу ее видеть, – повторяет Анна угрюмо, а сама совсем не уверена, что справится, что перенесет подобное.

Восемь лет одиночки.

Это хуже, чем станция «Крайняя Северная» с безобидным соседом Игнатьичем. Анна хотя бы не забыла, как звучит человеческая речь.

В этом долгом, нестерпимом осознании вдруг приходит новое понимание: она так и стоит, словно приклеенная, прямо под прицелом изучающего взгляда Архарова. Вся на виду – готовая мишень.

– Я спрошу в последний раз, – настойчиво повторяет он, – вы решительно намерены отправиться в крепость?

– Поехали, – выдыхает она.

***

Архаров берет видавший виды служебный экипаж, и Анна покорно хватается за погнутый поручень, чтобы не слететь с жесткого сиденья.

Стискивая другой рукой на груди воротник большого, не по размеру, покойницкого пальто, она отворачивается. За заляпанными грязью стеклами кружится мокрый снег с дождем, и свинцовая гладь Невы вздувается невысокими частыми волнами. Гроб едва-едва тащится по скользкой мостовой, но Анна даже рада отсрочке.

– Почему вам докладывают о состоянии Ольги и Ивана? – спрашивает она без особого интереса, скорее чтобы не гонять по кругу одни и те же страшные мысли.

– А как еще прикажете вами манипулировать? – невесело усмехается он. – С вами, Анна Владимировна, приходится всегда иметь под рукой аргументы покрепче.

Если прижаться лбом к стеклу – то оно дребезжит мелко-мелко, отзываясь противной дрожью в зубах. На особо крупных булыжниках можно получить чувствительный щелбан, и совершенно непонятно, зачем делать такое с собой. Но Анна не отлипает от окна, сосредоточившись на неприятных ощущениях. Всё лучше, чем задавать вопросы, на которые не хочется получать ответы.

– Что же вам от меня нужно, Александр Дмитриевич?

Глава 11

– Завтра я буду занят, – сказал Раевский, – так что наше свидание отменяется.

– Чем же? – осторожно спросила Анна. Иван не любил, когда она проявляла излишнее любопытство к его делам, но в тот вечер он пребывал в превосходном настроении, и ответил спокойно:

– У нас с Ольгой маленькое дельце, не бери в голову.

В тихий кабинет кондитерской на Невском долетал лишь приглушенный шум из общего зала. Там неугомонные студенты декламировали стихи – сплошь о том, как бы хорошо было покинуть суетные города и вернуться на лоно природы, к стогам и лугам. Вряд ли они хоть раз бывали в настоящей деревне, что не мешало им воспевать ее на все лады.

Раевский пил горький и густой кофе, а Анна – сладкое какао. Небольшой столик был заставлен тарелочками с миндальным печеньем, популярными «трухлявыми» пирожными и нежными бисквитами. Десертов было явно больше, чем нужно, но в те времена никто из них не экономил на еде.

– Ты же знаешь, что я всегда волнуюсь, – вздохнула Анна.

– Право же, Анюта, не стоит. Я расскажу, коли тебе станет спокойнее, – Раевский легко поцеловал ее руку, порой он бывало невероятно щедр на ласки. – Помнишь антиквара Баскова?

– Ну конечно, – она невольно отдернула руку, обжегшись об одно упоминание этого человека. Их отношения с Сашей совершенно разладились, он вдруг утратил всякие манеры. Накануне Анна самым неожиданным образом налетела на него на Офицерской улице, а Басков мало того, что едва соизволил ее заметить, так и вовсе повел себя из ряда вон. «Вы? – раздраженно воскликнул он. – Не смею задерживать. Счастливого пути». – И, не дав ей и слова вымолвить, беспардонно свернул в первый попавшийся переулок.

Ни разу за свою жизнь Анна не сталкивалась с подобной грубостью.

– Кузен Баскова, – Раевский не заметил ее излишней эмоциональности, – вывозит в южную усадьбу коллекцию фамильных драгоценностей… Кажется, наш скупщик не особо склонен к семейным узам, раз предложил перехватить экипаж.

– Это же… самое обычное ограбление, – неприятно поразилась Анна. – Для чего творить такую дикость?

– А во сколько, по-твоему, обошлась та забастовка на фабрике, которую ты затеяла на прошлой неделе? – язвительно поднял бровь он. – Твои капризы и прихоти, милая, – дорогая забава.

Она смешалась, поскольку и правда не считала расходов на оплату рабочим, которые рисковали остаться на улице останавливая производство.

– Я найду денег, – пообещала Анна, – не связывайся с Басковым или его кузенами.

– Глупости, – отмахнулся он. – Просто ложись завтра пораньше и ни о чем не тревожься. Вот увидишь, все выйдет превосходно… Кстати, как тебе этот бисквит? Мне он кажется суховатым.

Анна отчаянно хочет вспомнить Ивана таким: как он смеялся, кормил ее с ложечки, целовал пальцы и плечи. Но в ее сны снова и снова врывается только отчаянно-красноречивый, исхудавший, пылающий мужчина на скамье подсудимых. Казалось, он был способен очаровать всех сразу – и судей, и репортеров, и праздную публику, и жандармов, – да только волшебство испарялось от длинного перечня преступлений. Анна слушала и не понимала, как полиции хватило наглости свалить все эти гнусные злодеяния на группу – ведь она точно знала – за ними числится лишь четверть всего, что им приписывали.

Чтобы увидеть Раевского, приходилось подаваться вперед и поворачивать голову, но Анна так соскучилась за долгих полгода процесса, одиночки в доме предварительного заключения на Шпалерной и допросов, – что совершенно не чувствовала усталости в плечах и шее. Часы сменяли друг друга, процесс длился и длился, и мучительно не хотелось, чтобы он закончился. Ведь вместе с процессом закончилась и вся ее жизнь.

***

– Что же вам от меня нужно, Александр Дмитриевич? – спрашивает Анна.

Она не рассчитывает на искренность и, наверное, боится ее, но и уворачиваться от очевидностей больше не может.

У нее ничего нет, она отстала от прогресса на восемь лет, в этом мире так много хороших механиков, куда способнее ее. Она знает свои пределы: усердный мастеровой, но не гений-изобретатель. Студент Быков смог создать устройство, которого до него не существовало, а вот Анна годится лишь на то, чтобы его починить или расстроить.

– Видите ли, Анна Владимировна, – он не перенимает ее серьезный тон, а прячется за откровенной иронией, – некоторые преступные умы надежнее держать под своим контролем. Второй раз отправлять вас на каторгу у меня нет ни малейшего желания – терпеть не могу однообразия. Так что сделайте мне личное одолжение, – послужите в сей раз обществу, а не всяким проходимцам.

Это так смешно, что на мгновение ужас ближнего свидания с Ольгой исчезает.

– Сделать вам личное одолжение? – повторяет Анна недоверчиво. – Вы же понимаете, что я вернулась в Петербург вовсе не для одолжений?

– Чтобы уничтожить меня, помню, – соглашается он чуть не с удовольствием. – Но не завтра же? Смею надеяться, что у меня осталась хоть пара дней в запасе.

Он не считает ее опасной, но Анне плевать. Она его честно предупредила.

***

Часовой, молодой солдат с одутловатым от бессменных караулов лицом, зябнет в тонкой шинели. Воздух у крепостной стены холодный и влажный, пахнет речной водой, сыростью камня и близкой зимой. Архаров молча протягивает сложенный лист бумаги с сургучной печатью.

– Пропуск на одного, господин начальник, – глухо произносит часовой.

– Считай, что на двоих, братец. При мне подчиненная, служащая сыскной полиции, – голос Архарова безразличный, будто он корзинку с овощами проносит.

– Не могу знать, указание – пропуск на одного.

И Анна несколько глотков воздуха надеется, что им откажут.

Архаров не спорит, достает из внутреннего кармана другой, помятый листок – свой служебный паспорт – и протягивает поверх.

– Доложи дежурному офицеру.

– Тараска, – вдруг громогласно кричит часовой в сторону караулки, – посторожи покамест тут!

Анна не смотрит на Архарова, а он – на неё. Вроде как рядом стоят, а все одно, что на разных концах города.

Ветер треплет ей волосы, она обещает себе в ближайшие дни раздобыть денег на теплый шерстяной платок.

Из караулки появляется унтер-офицер, щелкает каблуками, кивает, приглашая за собой. Ворота за ними падают с угрожающим стуком, отсекая внешний мир.

Их ведут по узкому, мощеному двору, зажатому между невероятно высокими стенами. Спереди низкое, словно придавленное собственной тяжестью, здание из темного кирпича. Его окна – узкие прорези, прикрытые решетками, – смотрят на людей с тупой враждебностью.

Здесь их встречает новый чин в потрепанном мундире, рукава заношенно лоснятся, пуговиц не хватает. Он провожает по лестнице вниз, где царствует запах карболки, человечины и смерти.

Анна невольно обхватывает себя руками – так пахло на этапе.

– Арестантка Тарасова? – мужик в белом халате, не отрываясь от дешевого романа, машет в сторону длинного коридора. – В предсмертной. Бредит.

– Что с ней? – спрашивает Архаров. – Потому что если тиф…

– Не, сухотка. Обычное дело.

Анна что-то слышала про такое состояние крайнего истощения, когда человек просто перестает жить. Ей хочется на волю, к мелкой ряби Невы, убежать из этих стен, убивающих в тебе все хорошее. Лязгают, лязгают замки. Железные двери отворяются неохотно, и лазарет – все та же тюрьма, хоть и завешанная белыми тряпицами.

Сложно узнать женщину на кровати – измождена, без волос, почти скелет, глаза открываются медленно, никого не узнают, смотрят мимо.

– К ангелам, – жалуется она, – так хочется к светлым ангелам, как в детстве на иконах, но куда теперь…

– Оля? – Анна неуверенно склоняется над ней, во взгляде умирающей прорезается узнавание. Она тянется вся навстречу, слепо находит ее руку, прижимает к щеке, улыбается.

– Так тепло… Откуда ты? Неважно… Анечка, вот и свиделись напоследок.

Ее губы едва шевелятся, белые, тонкие. Шепот обрывистый, едва слышимый. Зато на лице разливается умиротворение, и от этого все внутри сжимается, корчится.

– Анечка… – кажется, Ольге нравится повторять ее имя. – Я ведь про тебя молчала, все надеялась – обойдется. А Ивана прости, ибо не ведал он, что творил, мнил из себя пророка, тать окаянный.

– Милая, я пришла к тебе, я провожу тебя, – Анна не хочет сейчас про Раевского, ей так хочется утешить несчастную, приголубить ее хоть немного.

– Батюшке моему кланяйся. Передай – не увидимся. Столько крови не отмолить уж никак…

– Оленька, душенька, – она опускается на колени, прижимает голову Ольги к своей груди, укачивает, как младенца. Слов нет, только последнее объятие, не уходить в темноту в одиночестве – ведь, оказывается, тоже важно.

***

На улице – снег. Не пушистый, зимний, а колкий, осенний. Анна почти бежит, все равно куда, главное откуда, пока камень под ногами не сменяется деревом. С Иоанновского моста видно шумную Петроградскую сторону – там кипит будничная суета. Невысокие домишки, лавки, вывески зажигаются огнями, из труб вьется в серое небо дымок.

Перила под пальцами мерзлые, скользкие, Нева здесь большая, почти бескрайняя, лишь главный купол Троицкого собора, ярко-синий, усыпанный золотыми звездами, доказывает, что у нее все-таки есть берега.

У всего есть начало, и у всего есть конец, но на что ты тратишь свои дни между?

Анна чувствует Архарова за спиной, но он не лезет к ней, не мешает. Неподвижен, как филер в засаде, кто его знает, сколько способен так простоять. И охота же тратить время…

– Что вы знаете про моего отца? – спрашивает она, не оборачиваясь. Впервые вспоминает о нем добровольно, не уворачиваясь от боли.

– Постарел, но все еще бодр, – четко докладывает Архаров без заминки. – Лишился основных оборонных императорских заказов. Отказался от лекций в университете.

Стало быть, разуверился в том, что может хоть кого-то воспитать достойно.

– Здоров?

– Вполне. Только меценатствует не в меру, не разорился бы часом.

– Вот это ново, – удивляется Анна. – В прежние времена он щедростью не отличался.

– В прежние времена ему было для кого беречь капиталы, – ехидно напоминает Архаров.

Ее даже не ранит этот мелкий укол. Горе и облегчение сливаются в нечто странное, почти безобразное, но очень похожее на крепкий щит. Она жива, жива! И даже в собственном уме покамест. И стыдно от эгоистичного этого счастья, и горько, и пьяняще.

Можно быть человеком второго сорта, ютиться в казенном углу, носить одежду с чужого плеча – и все еще радоваться тому, что ты есть.

– Завтра суббота, – произносит Архаров, – по воскресеньям на службу не надо, но у механиков организовано дежурство в случае надобности. Обсудите свой график с Голубевым, обычно Виктор Степанович сам на посту, маетно ему дома. Однако выходной день – не повод для безделья.

– Вы теперь и в мое свободное время намерены вмешиваться? – огрызается она раздраженно.

– Разумеется. Мне не нужны сотрудники, застрявшие в прошлом. Вам есть, чем заняться, – она слышит его шаги, ближе, ближе. Оборачивается стремительно – и принимает из его рук лист плотной бумаги.

Опускает глаза, едва разбирая буквы в сумерках – это официальная справка с места службы из отдела СТО, заверенная печатью Управления сыскной полиции. В справке указывается, что младшему механику Аристовой А.В. требуется доступ в императорскую публичную библиотеку для выполнения служебных обязанностей.

– С канцелярией библиотеки сами разберетесь, – Архаров поднимает воротник пальто. – До завтра, Анна Владимировна.

И он уходит к экипажу, нисколько не заботясь о том, как она будет выбираться с Заячьего острова.

***

Анна понимает, что однажды ей придется посмотреть открыто и прямо на прошлое, разобрать по буквам, что же сказала ей Ольга, но сейчас она сосредоточена на простых и понятных вещах. Ей необходимы время и теплый платок.

Поэтому вечер она проводит в будке часовщика на углу, где помогает подслеповатому мастеру со сложной починкой. Это хорошее, успокаивающее занятие, а долгие рассказы старика плывут мимо нее, не притрагиваясь.

Возвращается в общежитие поздно, по дороге сталкивается с Зиной – та спешит с вечернего приработка у Прохорова – стирки, готовки. Вдвоем они так лихо колотят друг друга вениками в бане, что выпадают оттуда едва живыми. Уже заполночь бредут кособокими переулками к небольшому домику, где древняя бабка держит коз. Там Анна покупает кружку вонючего молока (пьет и морщится), а главное – великолепный белоснежный платок из козьей шерсти. Он стоит восемьдесят копеек, она заработала у часовщика только пятьдесят, но Зина добавляет свои – и вот у Анны первая совершенно новая вещь за долгие годы.

***

Всю субботу Анна проводит в монотонности мастерской. Прохоров не приходит с чаями, сыщика мотает где-то по Петербургу, зато Голубев на месте, заваливает их с Петей работой. В отделе накопились изъятые или вещественные доказательства – термометры, барометры, манометры, вольтметры. Их нужно проверить на точность, прежде чем списывать или возвращать. И они снова проводят одни и те же тесты с эталонными приборами, записывая показания в журнал. «Нагрев до 50 градусов… охлаждение до нуля… замер давления…» Это требует внимательности, но так скучно. Одно и то же, десятки раз подряд.

– Хоть бы убили кого, – вслух мечтает непоседливый Петя, и Анну в который раз уже коробит от его юношеской безжалостности.

– Кого же, – язвительно уточняет Голубев, – вам, Петр Алексеевич, не жаль сегодня? Женщину? Ребенка? Мужчину? Старика?

– У-у-у, – Петя корчит рожицу, – что же вы, Виктор Степанович, такой назидательный.

Голубев отвешивает ему легкий подзатыльник, подходит в окну, присматриваясь к деловитой Офицерской.

– Тихие субботы всегда не к добру, – говорит он себе под нос. – Анна Владимировна, где вас завтра искать, коли что?

– В императорской библиотеке, – говорит она решительно.

***

И верно, ранним утром воскресенья она является в библиотечную канцелярию, изрядно волнуется – не прогонят ли снова? Но в этот раз все иначе, и читальный зал принимает ее в обволакивающую тишину. Научные журналы стопкой громоздятся на столе, и это ужасно: столь многое пропустить. Анна лихорадочно читает про трансформаторы, позволяющие передавать энергию на далекие расстояния, и про многофазные асинхронные двигатели, про двигатели внутреннего сгорания, про электромагнитные волны – и ее голова звенит от открытий.

Использует ли отец свойства алюминия на своих заводах? Над чем именно он сейчас работает? Что производит?

Вопросы теснятся, выталкивают вон переживания и потери, и жаль только того, что библиотека закрывается слишком рано, она бы провела в ней всю ночь и, будь ее воля, ближайшие годы.

***

Понедельник начинается с привычного совещания в кабинете Архарова.

Бардасов докладывает о том, как движется дело Соловьевых. Ядовитые красители на тканях – это не диверсия и не акция, а просто жадность фабрикантов, решивших сэкономить. Такая бессмыслица – неужели человеческие жизни столь дешевы?

Сводка происшествий пестрит пьяными драками, никакого отношения к отделу СТО не имеющими.

– Ну и наконец, несчастный случай с купчихой в Серебряковом проулке, – завершает доклад Бардасов. – Бабка не смогла выйти из собственного хранилища. Наведалась перед сном, чтобы полюбоваться сокровищами, а дверь заклинило. Воздух внутри закончился, хватились-то только утром. Вот вам еще одна поучительная история о вреде скопидомства.

– Понятно, – кивает Архаров. – Григорий Сергеевич, как продвигается дело Быкова?

– Постойте, – Анна забирает у Бардасова сводку, читает о смерти в Серебряковом. – Домашние хранилища закрываются на сто замков снаружи, внутри это обычно самый простейший запор… Чему там заклинивать-то?

– А вот и скатайтесь туда, – пожимает плечами Архаров. – Григорий Сергеевич, сопроводите нашего младшего механика, коли ее вдруг потянуло на место происшествия.

– Охотно, – Прохоров молодцевато подтягивает ус, подмигивает Анне, – купчихи – моя слабость. У них обыкновенно самые умелые кухарки.

– Я могу поехать, – вмешивается неприятный Лыков, – у меня как раз нет дел, а у Григория Сергеевича расследование тухнет.

И Анна тут же жалеет о своем спонтанном вмешательстве: этот заносчивый сыскарь ей совершенно не нравится.

– Ничего, не протухнет, – постановляет Архаров, и – наконец-то – Анне удается выбраться из стен мастерской в город.