Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Как это? – охает Медников. На него никто не обращает внимания.

– Москва начнет тянуть, – предсказывает Прохоров, – очень они там не любят, когда им из столицы приказы шлют. Опознать тело мы не сумеем, концов не найдем. Выполнено специалистами. Так, может, и хорошо, если штабисты появятся? Хоть на отделе этот груз не повиснет.

Архаров думает, прикрыв глаза. В кабинете повисает оглушительная тишина. Петя начинает дергать носом, а потом оглушительно чихает, отчего шеф вздрагивает и принимает решение.

– Да ну их всех, Григорий Сергеевич, – тянет он весело, – штабисты то ли вмешаются, а то ли нет. Москва то ли пошевелится, а то ли нет…

– И то верно, – подхватывает Прохоров. Невидимые узы между двумя сыщиками натягиваются и превращаются в крепкие веревки. – Что ж нам, лапки сложить?

– Юрий Анатольевич, вы продолжаете вести расследование в Петербурге, – велит Архаров, – не стесняйтесь обращаться за помощью к Григорию Сергеевичу. Анна Владимировна, как вы смотрите на то, чтобы нам с вами прокатиться до Москвы?

– И в Тверь еще обязательно надо, – без заминки отвечает она. Уехать из Петербурга вдруг хочется нестерпимо.

– Я тотчас же отправлюсь к Зарубину и выбью у него служебное отношение с просьбой о содействии, – заключает Архаров. – С бумагами нам трясти московское железнодорожное управление будет сподручнее.

– И чем больше бумаг, тем оно надежнее, – напутствует его Прохоров.

– Вы только не забудьте мне разрешение на выезд из Петербурга подписать, – напоминает Анна. – Неловко будет, если меня снимут с поезда как поднадзорную при побеге.

***

Анна строчит отчет, строчит протокол, а сердце бьется в ритме железнодорожного вальса. Москва! Москва! Медленная, пряничная и пестрая. Она не была там так долго, что почти забыла ее беспорядочные улицы, вездесущие церковные купола – пузатые и приземистые.

– А Левицкий напишет, что Архаров бежал из Петербурга, напуганный его язвительностью, – переживает Петя, зарывшись в отчетах о прошлых похождениях Клерка.

– Что ж теперь, на цыпочках ходить из-за какого-то писаки? – не соглашается Голубев.

– И всё равно, не надо бы шефу уезжать. Что этот Медников из Воронежа может!

– А Григорий Сергеевич на что? Приглядит, подсобит…

– Пока шеф, как начинающий сыскарь, будет по вокзалам шастать? И вовсе ему не по чину.

Анна сжимает перо так сильно, что пальцы белеют. И жужжит, и жужжит, неугомонный мальчишка. Ему-то что за интерес до чужих дел?

На несколько минут в мастерской наступает благословенная тишина, но потом Петя снова подает голос:

– А если и правда Генштаб заберет дело и тело? Стало быть, обожженная барышня – иностранная шпионка? Или убийца по найму?

– Ах, да замолчите вы! – не выдерживает Анна наконец и, кажется, глубоко обижает Петю.

***

Анна поднимается наверх только после полудня, чтобы отнести Медникову отчет и протокол.

Он по уши в списках пассажиров, служащих железной дороги и провожающих в Москве.

– Это не возможные свидетели, а ночной кошмар любого сыщика, – жалуется он со страданием в голосе. – Они же нас даже не порог не пустят. Поглядите сами: тут у нас баронесса, в третьем купе отставной генерал-лейтенант, в пятом – фабрикант из Иванова. А вот в седьмом особая статья – фрейлина Высочайшего двора. Проводник кланялся ей в пояс, а начальник поезда лично проверял, хорошо ли натоплено. Вы представляете, какой запрос придет из кабинета Ея Величества, если мы к ней постучимся с расспросами?

Анна кладет свои бумаги поверх других, искренне сочувствуя Медникову. Она помнит, как их приняли в доме Штернов, а тут такие чины.

– Юрий Анатольевич, а если вам Ксению Началову с собой взять, чтобы помогла составить портрет жертвы? Нашего Иванова ведь и проводник видел, и другие пассажиры.

– Кто есть Началова? – вскидывает голову Медников.

– Машинистка, работающая с определителем. Знакома с системой Бертильона.

– Это у нас в отделе такая есть?

Посмеиваясь, Анна открывает дверь в комнатку, где стоит определитель. Ксюша кивает ей, тихо щелкает перфоратор, отмеряя человеческие особенности. Медников осторожно, чтобы не разлетелись листы, подходит ближе.

– Здравствуйте, – с изумлением говорит он, – а давно вы в этом шкафу сидите?..

***

Внизу ее окликает дежурный Сёма:

– Анна Владимировна, документики для вас!

– Давайте, – она уже протягивает руку, но жандарм не спешит.

– Вот извольте полюбопытствовать, – говорит он со значением, – билет в купе второго класса.

Она в упор смотрит на болтливого Сёму, и тот даже съеживается под ее прямым, немигающим взглядом.

– Так ведь мы тут поспорили, что если будет первого класса, значится… – и он замолкает, совершенно иссякнув под ее ледяным презрением.

– Новые ставки, Семён? – тихо спрашивает она. – Не слишком ли банально вы рассуждаете для этого отдела? Возможно, люди с вашим образом мышления больше пригодятся на Шпалерной?

– Чего? – пугается он.

Она выхватывает у него билет и «открытый лист на проезд до Москвы».

– Не заставляйте меня вас и дальше запугивать, – коротко просит она. – Это так утомительно.

Отправление этим вечером, в восемь часов.

Слава богу.

Глава 35

Она успевает заехать домой, чтобы собрать вещи, но старая холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, ставит ее в тупик. Хороша будет механик отдела СТО с этаким непотребством.

Голубев крякает и достает с антресолей собственный старенький, но добротный саквояж. Зина пихает в багаж пахучее мыло – для форсу.

– И пирожки, пирожки, – беспокоится она, пристраивая поверх вещей бережно завернутую в бумагу снедь. Бутылка молока ждет своего часа.

– Прольется ведь, – сомневается Анна.

Вместо ответа Зина переворачивает бутылку вверх дном, демонстрируя надежность перевязанной бечевкой пробки из вощеной бумаги.

Приходится смириться и с пирожками, и с молоком, потому что уже пора мчаться на вокзал. Анну провожают вдвоем, и это так непохоже на ее последнее путешествие железной дорогой – долгие дни и ночи в третьем классе. Тогда она мечтала о куске сахара и о том, чтобы уничтожить Архарова… Кажется, целая жизнь прошла.

Несмотря на вечер, на вокзале светло от газовых рожков и снега. Человеческую разноголосицу перебивают тягучие выкрики: «Сбитню горячего!» и «Пирогов, пирогов с луком!». Торговки похожи на неподвижные сугробы у своих дымящихся жаровен. Анна, прижимая к себе саквояж, пробирается сквозь толпу, уворачиваясь от носильщиков. Перрон затянут сизым паровозным дымом.

Архаров, засунув руки в карманы казенной шинели, стоит чуть поодаль от всех, внимательно наблюдая за муравейником служащих, снующих туда-сюда: проводники, контролеры, машинисты, телеграфисты…

– Вопрос! – объявляет он, стоит им приблизиться. – Кто может войти в вагон, никем не замеченный?

– Какой-нибудь истопник? – предполагает Голубев.

– Горничная? – вносит свою лепту Зина.

– Или камердинер, – кивает Архаров. – Человек в ливрее, считайте, невидимка. Прислуга вечно шныряет между синими вагонами и своими желтыми-зелеными… Что ж, нам пора. Анна Владимировна, на случай необходимости – у меня третий вагон, четвертое купе.

– Александр Дмитриевич, а я Ане пирожков положила, – сообщает Зина задушевно.

– Пирожков? – сбивается со служебного настроя Архаров. Анна с увлечением наблюдает, как полицейский начальник борется внутри него с человеком. Человек побеждает. – Пирожки – это хорошо, я сегодня целый день по кабинетам…

– Так там и на вас, коли пожелаете, хватит.

Это неловко – испытывать подобную жадность, и Анне действительно стыдно. А еще жалко пирожков.

– Спасибо за предложение, Зинаида Самуиловна, – улыбается Архаров. – Но подчиненных я обычно провизии не лишаю. Ну, прощайтесь.

И он первым уходит к своему вагону. Анна смотрит ему вслед благосклонно: еще не хватало бегать по поезду с пирожками.

Зина звучно расцеловывает ее в обе щеки, и даже Голубев неловко и коротко обнимает. Всё это так непривычно, что Анна входит в свой желтый вагон в некой прострации. Проводник, коротко взглянув на ее билет, вдруг приходит в волнение:

– Пожалуйте, пожалуйте, в третье купе – там барышни все тихие, семейные, мамаша с двумя дочками.

Анна благодарит, проходит дальше по тамбуру, ищет свое место. Во втором классе ей прежде путешествовать не доводилось, и она с удовольствием отмечает, что купе тесное, но весьма приличное. На диванах уже сидят ее товарки – женщина лет пятидесяти и две ее дочки, хихикающие юные барышни. Анна здоровается, ставит саквояж под ноги, разматывает шаль, однако пальто снимать не спешит. Внутри вроде не холодно, но она всегда так мерзнет. Поэтому она опускается на свободное место как есть и закрывает глаза, осознавая себя. Поезд. Впереди Москва.

– Маша, Маша! – из соседнего купе, где проводник разместил мужчин, зовут капризно.

Рядом ворчат:

– Опять папаше вашему неймется…

– Поди, или проголодался, или по дому затосковал…

– Да мы ведь только сели, Лизонька!

Протяжно и оглушительно гудит паровоз. Соседки шуршат свертками, разносится запах корицы, барышни шушукаются, и долетают только отдельные слова:

– Шелк-то шикарный, а плечи поехали, криворучка шила… А приказчик с Сенной Варьке глазки строит… А она в телеграфистки…

Анну словно окутывают нехитрые чаяния юности – ведь не все ломают себе жизнь из-за распущенных красавчиков. Остаются хорошими и любимыми дочерьми, чтобы потом стать хорошими и любимыми женами. Не связываются с бандами, не сбегают с офицерами…

Как бы сложилась ее судьба, если бы не встреча с Иваном? Превратилась бы она в свою мать, не ведавшую счастья, или в своего отца, увлеченного лишь механизмами? Был ли для Ани Аристовой другой путь?

Она почти засыпает, когда ее будит близкое:

– Сударыня, хотите моченых яблок?

– Маша, Маша, я тоже хочу яблок! – доносится горестное из соседнего купе.

– Вы поужинайте пока всей семьей, – предлагает Анна и выходит в тамбур. Несколько минут стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу, стряхивает с себя дремоту. За окном – снег, снег, а по дороге с каторги было черным-черно.

Потом она медленно собирается, оглядывается по сторонам. У дальнего купе проводник объясняет толстому господину, где найти уборную. Горничная выскальзывает из другого купе, торжественно несет на вытянутых руках дорожный несессер. Это совсем молоденькая и до смерти перепуганная девчонка, одна из тех самых людей-невидимок, на которых никто и никогда не обращает внимания.

– Сударыня, – робко обращается она к Анне, – а вы умеете ходить между вагонами? Мне надо барыне отнести ее вещи, а я страх как боюсь упасть под колеса. Меня же, поди, расплющит, да?

– Первый раз в поезде? – понимающе улыбается Анна и осознает, что и сама никогда не ходила между вагонами. А еще то, что у убийцы было куда больше выходов и входов, чем она думала раньше.

– Я третьим классом ездила! – задирает нос девчонка. – Два раза!

– Давайте вместе, авось не так страшно будет.

– А если расплющит? Как ту несчастную Анну?

– Кого? – вздрагивает она от неожиданности.

– Мне барыня читала, мы так плакали, так плакали, аж глаза у обеих опухли. Там, стало быть, она прям под поезд, из-за любви. Страх!

– Каренина, что ли? – морщится Анна. Этот роман она ненавидит до глубины души. – И охота такой дрянью сердце расстраивать.

Она тянет на себя тяжелую дверь, в лицо бьет холодным колючим ветром и угольным дымом. Под ногами вместо надежного пола – хлипкая решетка, и горничная громко ахает, бормочет под нос молитву. Поручни ледяные, Анна не догадалась надеть варежки, поэтому цепляется за них голыми ладонями. Горничная хватает ее за руку, намертво, несессер упирается в бок, шаг-другой – и вот уже тепло и покой вагона первого класса.

– Ну конечно, – цедит Анна, отдуваясь. Легче легкого!

Здешний проводник спешит мимо с грелкой, на двух перепуганных барышень в скромной одежде не обращает никакого внимания. Горничная торопливо и благодарно пожимает ей локоть и отправляется искать купе своей барыни.

Согревая замерзшие ладони, Анна дует на них, и ей мерещится запах горелой бумаги. «Каренину» ей вручила почитать Софья, заверяя, что сей роман о порочной страсти любую барышню взбудоражит. А отец книгу в камин швырнул. «Если уж решилась жертвовать всеми ради себя, то хотя бы пусть потрудилась стать счастливой!» – сказал он гневно.

Влюбленная Анна тогда поразилась тому, что даже в чувствах отец искал логику…

– Анна Владимировна, вы чего тут?

– Учусь ходить между вагонами, – отвечает она отрешенно. – Кто угодно мог войти в купе нашей жертвы, хоть из второго класса, хоть из третьего. Перебирать пассажиров – что песок просеивать.

– Вам бы отдохнуть.

Она поднимает на него взгляд: черный сюртук, лицо в газовом свете рожка отдает желтизной.

– Вы к проводнику? Он в пятое купе зашел, – говорит Анна. Туда же нырнула и горничная с несессером. Капризная едет барыня, любительница поплакать над глупыми трагедиями.

– Как вы устроились?

– Превосходно. Со мной почтенное семейство, проводник услужливый.

– Еще бы ему не быть услужливым, – усмехается Архаров. – Поди, вся железная дорога взбаламучена вчерашним убийством, а запросов из нашего отдела поступило предостаточно, чтобы верхушка была настороже. Так что кто мы и по какому делу в Москву, догадаться несложно.

– Ну надо же, как быстро в ваших ведомствах новости распространяются, – слабо удивляется она. – Надо думать, над вами весь столичный сыск насмешничал, когда вы меня на службу взяли.

Он беззвучно, но, кажется, искренне смеется:

– Анна Владимировна, коли бы я насмешек боялся, так и вовсе бы в полицию не пошел.

Из купе возвращается давешняя девчонка горничная, и Анна прощается:

– Спокойной ночи, Александр Дмитриевич. Нам пора обратно.

И предусмотрительно надевает варежки.

***

Утро в Москве ленивое, снежное, пушистое. Анна жмурится на ярком солнце: здесь зима уже вовсю разгулялась, а в Петербурге всё еще сыро, ветрено.

Зимы она нынче не очень любит, но эта кажется ей вполне сносной.

Их встречают: солидный румяный господин в жизнерадостной лисьей шубе и жандарм помоложе в длинной офицерской шинели с бобровым воротником.

– Алекса-андр Дмитриевич! – тянет господин, радушно разводя руки, будто собираясь обнять Архарова. – Какие люди!

– Иван Фомич, – шеф коротко и довольно официально кланяется. – Позвольте представить: мой механик, Анна Владимировна Аристова.

Господин окидывает ее беглым взглядом, не выражающим особого интереса. Столичные сплетни сюда еще не долетели?

– Когда мы виделись с вами в прошлый раз, вы были чином пониже, – рокочет он, улыбаясь Архарову так приторно, что подозрительно. – А теперь нам распоряжения за вашей подписью прилетают, отрадно, отрадно. Что же, мои люди к вашим услугам – мы, конечно, не прославленный СТО, но тоже кое-что умеем.

– Нисколько не сомневаюсь, – вежливо отвечает Архаров, но в его интонациях явственно проступает властность. Иван Фомич делает вид, что не замечает ее, торжественно восклицает:

– Но первым делом – завтрак! Обсудим всё за самоваром.

На секунду кажется, что Архаров откажется. Анна бы не удивилась, уж больно Иван Фомич мягко стелет, даже ей хочется от него отвязаться. Но нет, соглашается.

***

В небольшом уютном трактире угощают блинами и молочной кашей с тыквой. Анна с безымянным жандармским офицером, не сговариваясь, усаживаются за край стола, не желая мозолить начальству глаза.

– Ротмистр Соболев, – представляется жандарм, – Лука Платонович. Уж не взыщите, у нас тут всё по старинке, механиков в штате не держим-с. Тем более барышень.

Он примерно ее лет, однако провинциальная патриархальность так и плещется, так и норовит ее забрызгать. Анна неопределенно ведет плечом, прислушиваясь в лисьему господину:

– Признаться, из телефонограммы я мало что понял… Какая-то кислота, какая-то женщина в мужском костюме, экая диковинка! Уж не политическое ли дельце, раз вы лично так срочно к нам примчались?

– Может, и политическое, – легко соглашается Архаров. – Так вы выяснили, кто покупал билетик-то?

– Помилуйте, Александр Дмитриевич, когда бы мы успели! – искренне изумляется Иван Фомич. – Запросик только вчера поступил, пока запротоколировали, пока канцелярию завели…

– Само собой. Что же, мы сами в железнодорожное управление наведаемся.

– Ножками?! – еще пуще поражается лисий господин. – Да к лицу ли вам подобные хлопоты! Вы напишите официальную бумажку, вот и всё. Неужто вы, Александр Дмитриевич, всё сыскарем себя мните? Никак к должности не привыкнете?

Вместо ответа Архаров тянется за новой порцией блинов, всем своим видом демонстрируя скуку.

***

– И как это у вас выдержки хватает, Александр Дмитриевич! – возмущается Анна, когда они садятся в коляску. – Экая бесцеремонность, снисходительность даже!

От ротмистра и других местных сопровождающих Архаров отказался безо всяких колебаний, распрощался любезно и быстро. После чего отправил посыльного, чтобы тот доставил их багаж в гостиницу, и остановил возницу.

– Уж не прониклись ли вы наконец нашей службой? – быстро спрашивает он.

Анна чуть подается вперед, желая быть верно понятой:

– Александр Дмитриевич, вы же прекрасно знаете, что мне предстоит зубами вцепиться в эту службу. Для меня других возможностей стать человеком нет и не будет.

– Вот что мне в вас нравится, – замечает он одобрительно. – Вы с одинаковым пылом совершаете ошибки и их исправляете.

– Никакого больше пыла, – угрюмо заверяет его Анна. – Я твердо намерена взять с вас пример и превратиться в бездушный автоматон.

Из усталости серых глаз проступает уже знакомое ей лукавство – она видела его во время ужина в гостинице, когда Архаров прикидывался банкиром и обещал отдать куш. Он тоже чуть наклоняется вперед:

– А чего вы еще желаете, Анна Владимировна?

– Да разве это имеет значение? – удивляется она.

– Ну вот представьте, закинули вы невод в синее море, приплыла к вам золотая рыбка. Первое, что вы попросите, – это паспорт. Второе – уничтожить меня. А третье?

Она уже открывает рот, чтобы ответить ему, но замирает, поскольку ничегошеньки ей в голову не приходит. Первое желание Архаров назвал верно, второе больше не кажется ей по-настоящему важным, а вот третье…

– Бог мой, – выдыхает Анна, едва не с ужасом. – Должно же быть хоть что-то…

Но она так долго была уверена, что никакого приличного будущего ей не светит, что даже не задумывалась о том, как будет жить, если оно всё же наступит.

– Какая нелепость, – бормочет она, отшатываясь.

– Неужели даже Раевскому не мечтаете отомстить? – равнодушно спрашивает он.

Анна хрипло смеется:

– Вы знаете, что в Москве живут мои бабушка с дедушкой? Родители матери? Я видела их в последний раз, когда была еще ребенком… После отец строго-настрого запретил упоминать о них, не то что навещать. Он вычеркнул все воспоминания о сбежавшей жене, выжег их огнем. Даже повзрослев, я никогда не пыталась связаться с ними или хотя бы разузнать что-нибудь. Так что нет, Александр Дмитриевич, я не мечтаю отомстить Раевскому. Потому что виртуозно научилась отсекать от себя и людей, и воспоминания о них.

Он будто уплывает – на недосягаемую глубину собственных размышлений.

– Они вполне крепкие старики, но давно оставили свет, живут очень замкнуто, – информирует сухо.

– Благодарю, – так же сухо отвечает она.

***

В железнодорожном управлении Архаров достает целую кипу бумаг:

– Требование о содействии от Управления сыскной полиции, от Министерства путей сообщения, от градоначальника Петербурга…

– Александр Дмитриевич, этак вы до утра гербами будете сыпать, – грустнеет встречающий их начальник в форменном кителе. – Вы уж не сомневайтесь, мы первые заинтересованы, чтобы дело быстрее закрыли. Убийство в первом классе – это же настоящий конфуз!

– В таком случае, проводите Анну Владимировну в ремонтные мастерские.

Железнодорожный начальник скептически хмыкает:

– Грязь, копоть, железки всякие… Что делать барышне в подобном месте?

– Ничего, я найду себе занятие, – заверяет его Анна.

Ее препоручают заведующему мастерскими – дядьке с бегающими хитрыми глазами и такими роскошными усами, что их так и тянет погладить, как пушистого котика.

– Аристова? Отдел СТО? – он мельком смотрит на документы, взволнованно расхаживая по непритязательному маленькому кабинету, забитому бумагами, а не железяками. – Вот что у нас за люди, Анна Владимировна, что за люди? Построили им прекрасную дорогу, оснастили вагоны, казалось бы, катайтесь и радуйтесь. Так ведь нет, всё ухлопать друг друга норовят… В первом классе! Варвары, варвары…

– Я могу взглянуть на журнал выдачи инструментов обслуживания «Гигиеи»?

– «Гигиеи»? Вот она где у меня, эта «Гигиея»! – кипятится он, чиркая ладонью по горлу.

– Чем же не угодила? – удивляется она.

– Умниками на заводе-изготовителе. Они там вот что придумали – модифицировали систему.

– Что же в этом плохого?

– То, что они нам выкручивают руки и заставляют менять умывальники на новые. А это, знаете ли, не шутка, переоснастить каждый состав. Это во-о-от какие деньжищи, – и усатый широко разводит руки.

– Не переоснащайте, – советует Анна, с интересом наблюдая за траекторией больших ладоней.

– А мы и не переоснащаем. А завод нам ключи и комплектующие к старым системам не поставляет. У «Гигиеи» за номером два совсем другие штифты и ключи. Ну не сволочи ли?

– Сволочи, – настораживается Анна. – И как же вы обслуживаете умывальники без инструментов? Они же выходят из строя, теряются, да мало ли что…

– Есть у нас умелец, – подхахатывает усатый. – Голубушка моя, я ведь не первый год в оснащении. На каждого умника своя контргайка найдется.

– Адрес умельца, – выдыхает Анна.