Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– Оригинальная система охраны «Кустос Ридикулус» авторства Леопольда Марковича Фалька. Хорошо зная чувство юмора последнего, я не удивлюсь любым прорехам в безопасности. Но до этой минуты у меня не было возможности подробно все изучить.

– Фальк… – Архаров хмурится, вспоминая. – Безумный изобретатель?

– Он самый.

– И вы знакомы с ним лично?

– Была когда-то, – неохотно признает она, и Лыков энергично кивает, поддерживая ее тактику.

– Превосходно. Берите музейного охранника, жандарма и отправляйтесь разбираться с системой.

Ну наконец-то!

***

На самом деле, это потрясающе. Анна с восторгом разглядывает массивный латунный шкаф, внутри которого расположено сложное и изящное переплетение пружин, шестеренок и рычагов. Привод следует заводить раз в неделю специальным ключом, – тот же принцип, как в механических часах. Тяжелая гиря мерно ходит туда-сюда, натягивая цепи и приводя в движение всю систему.

– Вот, значит, этот цилиндр вроде бы отвечает за расписание, – неуверенно объясняет Жаров. – Охранная система включается в десять вечера и отключается в шесть утра.

– Стало быть, на ночь люди-охранники не остаются?

– Не остаются. Никита Федорович верил в прогресс. К тому же тут полно датчиков – пневмоподушки под коврами и на ступенях, акустические мембраны, тепловые спирали… Все это призвано реагировать на шаги, звуки, движения воздуха… Скажем, разобьет кто-то ночью окно или взломает дверь – сработают сирены, а между залами опустятся металлические решетки, перекрывая злоумышленникам путь к отступлению.

– Так как же могло случиться, что этой ночью кто-то вошел в особняк, судя по всему, через служебную дверь, принес сюда мертвое тело и забрал с собой восковую куклу?

– Черт его знает, – искренне разводит руками Жаров.

– Послушайте, я знаю Фалька. Он обязательно должен был внедрить во все это, – она указывает на оборудование, – шутку в своем стиле.

И поскольку Жаров лишь продолжает сосредоточенно и чуточку виновато сопеть, Анна настойчиво задает новый вопрос:

– Ну хорошо, допустим кому-то из сотрудников нужно попасть в особняк во внеурочное время… Скажем, в полночь. Как отключить систему, чтобы обойтись без сирен и решеток?

– Ах это, – лицо старого вояки проясняется, – тогда нужно покрутить Фалька за нос!

– Простите? – изумляется она.

– Я покажу, – ухмыляется Жаров и ведет их с жандармом Федей к служебному входу, долго гремит ключами, подбирая нужный для этой двери, наконец открывает ее и выходит на улицу.

Здесь небольшой закуток, отгороженный от улицы забором с калиткой.

– Вот ваш Фальк, извольте полюбоваться, – сторож указывает на небольшой медный бюст на стене. И действительно, хитрая физиономия Леопольда Марковича как будто потешается над другими. На голове у него – колпак шута-скомороха.

– И что это значит? – спрашивает Анна.

Жаров подозрительно оглядывается на Федю, отводит ее в сторону и шепчет на ухо:

– Если трижды повернуть нос Фалька по часовой стрелке, то охранная система на десять минут отключается. Этого достаточно, чтобы спуститься в подвал, набрать на колесах шифр и воспользоваться ключом – тогда «Кустос Ридикулус» замрет до следующего завода.

– Что же вы молчали! – сердится Анна.

– Так в голову не пришло, – оправдывается Жаров. – Я этот нос и не крутил ни разу, приличные-то люди спят дома после десяти вечера!

Она с большим трудом удерживается от того, чтобы не отругать беднягу. Он всего лишь человек, напоминает себе Анна, который привык жить по уставу. Сказано, что с десяти вечера до шести утра музей закрыт – значит, закрыт. Нечего тут шастать.

– Так, допустим, вот это, – она беспокойно указывает на бюст, – истинный Фальк, узнаю его образ мышления. Теперь самый главный вопрос, Архип Спиридонович, и постарайтесь в этот раз ничего не забыть: кто знал о сем фокусе?

– Трое, – бодро отвечает он, – Никита Федорович, Леопольд Маркович и я… То бишь, выходит, что теперь только двое.

И Анна не удерживается от тяжелого вдоха. Лыкова придется отправить к Фальку, и хоть бы он согласился на этот визит без нее!

Глава 20

Они возвращаются в контору только через несколько часов. Оказывается, осмотр места преступления с убийством – это долго. Пока эксперты под лупой обследовали весь музей, пока несколько раз провели следственный эксперимент, таская туда-сюда чучело страуса и определяя, успел бы убийца уложиться в десять минут (впритык), пока допросили рыдающих «сударынь смотрительниц» и охранника – время уже перевалило далеко за полдень. Зато Озеров уехал быстро, мертвецы не терпят промедления. Обидно, что с Наумом Матвеевичем даже парой слов обменяться не удалось, и Анна обещает себе непременно забежать в морг на той неделе.

У нее тоже дел невпроворот: надо проверить все датчики и заводной механизм «Кустоса Ридикулуса», осмотреть замки, сделать снимки, и к тому времени, когда в музее все полицейские дела заканчиваются, Анна даже успевает соскучиться по тишине мастерской.

Лыков, проявляя неслыханное рыцарство, помогает ей загрузить ящик автоматона в служебный пар-экипаж и даже подает руку.

– Невероятная удача, Анна Владимировна, что вы с этим Фальком знакомы, – замечает он довольно. – Как знал, что ваши связи сослужат нам добрую службу. Прохорова-то с Голубевым в дом Мещерского отправили, да только что там ловить, когда труп на нас с вами.

Она отворачивается, не разделяя его радости, но ответить не успевает: дверь «гроба» снова распахивается, и внутрь запрыгивает Архаров.

– Александр Дмитриевич, – сходу заговаривает с ним Лыков, из чего можно сделать вывод, что такое у них в порядке вещей, шеф не требует себе отдельного экипажа, – мы с Анной Владимировной готовы прямо сейчас отправиться к Фальку. На правах, так сказать, старых знакомых…

– После двух часов Леопольд Маркович не принимает, – отрезает Анна яростно. Пожалуй, никогда еще неприятный Лыков не был ей настолько неприятен.

– Отчего же? – спокойно интересуется Архаров.

– Бессонница одолевает. Вот он и старается после полудня не встречаться с людьми, чтобы не волноваться на ночь.

– Ничего, нас он примет, – возражает Лыков. – Мы расследуем убийство, и не какого-то там дворника, а…

– Этак вы только разозлите его без толку, – пожимает она плечами. – Он упрямый сумасброд, и если раскапризничается, то станет совершенно невыносимым.

– Что ж, уважим старика, – решает Архаров, – завтра утром я лично к нему наведаюсь.

– В десять, – подсказывает Анна, едва скрывая облегчение. Уж он-то явно не станет надеяться на ее связи и справится самостоятельно. – Фальк как раз выпьет свой кофе и будет расположен к беседам.

Лыков явно разочарован, но держит себя в руках.

– Прекрасно, – заключает Архаров. – Значит, завтра к десяти. Анна Владимировна, не планируйте других дел.

– Я ведь вам там не нужна, – безнадежно протестует она.

– Вы механик, ведущий дело, – холодно напоминает он. – Разумеется, вам придется разговаривать с Фальком.

Она угрюмо молчит, не желая ввязываться в споры при Лыкове, к чему давать тому оружие против себя. Не вслушивается в их планы дальнейшего расследования, не принимает участия в гипотезах и размышлениях. Когда пар-экипаж останавливается во дворе управления, хватает тяжелый ящик фотоматона и следует по пятам за Архаровым.

На входе ее встречает рыжий Феофан:

– Анна Владимировна, ну наконец-то! Аж живот от голода сводит!

– Обедайте без меня.

– Ну как же! У нас ведь уговор…

Он отвлекает ее – Архаров и Лыков уже достигают лестницы, Анна сердится, хотя бедняга Феофан точно ни в чем не виноват.

– Вот, – она вручает ему ящик, – отнесите в мастерскую. Я скоро.

И спешит за Архаровым.

Он поднимается, не оборачиваясь, однако, открыв дверь в свой кабинет, придерживает ее для Анны.

– Давайте без драм, – предупреждает сходу, снимая форменную темно-зеленую шинель.

– Без драм, – соглашается Анна, губы сохнут, голос прерывается. – Неужели вы не понимаете? Фальк помнит меня еще девочкой, мой визит разобьет ему сердце. Вместо нормальной беседы выйдет сентиментальная сцена.

– Если Фальк и правда к вам привязан, то сердце у него разбилось восемь лет назад, – возражает Архаров, аккуратно пристраивая шинель на вешалку. Разглаживает складки. Эта скрупулезность еще больше выводит Анну из состояния душевного равновесия. Черствый сухарь, разве он способен понять чужие чувства?

– Да посмотрите же на меня, – взывает она хотя бы к здравому смыслу. – Разве мне теперь место в приличных гостиных?

– Отчего же нет? – он послушно поворачивается, всё такой же неуступчивый, хмурый. Смотрит внимательно, вдумчиво, как будто изучает служебное дело.

– Вы шутите, что ли, – горько выдыхает она.

– Анна Владимировна, вы же не крыса, чтобы вечно прятаться в тени.

Она вспыхивает:

– Не смейте!

– Считайте, что вам удалось с того света вернуться, – рассудительно объясняет он, не впечатлившись ее оскорбительностью. – Каторга – это почти всегда верная смерть. В лучшем случае – жалкое прозябание на окраинах империи. А вы здесь, живы, при службе. Волосы вон заново отрастают…

Господи, как она его ненавидит!

– Но вы же должны понимать, – Анна прибегает к последнему доводу, – Фальк первым делом отправится к моему отцу и всё обо мне доложит.

– То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?

Всё. Дальше она не сделает и шагу. Почва уже чересчур зыбка под ногами, вот-вот тропа провалится, а там, внизу, лишь болото и гибель.

– Как вам угодно, – цедит Анна, – но тогда не взыщите из-за сетований Фалька.

– Уж как-нибудь переживу, – отмахивается он флегматично. – И, кстати, Анна Владимировна, загляните в канцелярию. Я вам с Григорием Сергеевичем премию выписал за дело купчихи Штерн. Прекрасная работа.

Она коротко кивает и покидает поле боя. Победит ли она Архарова хоть когда-нибудь?

***

В канцелярии кассир, не глядя на Анну, отсчитывает сумму по ведомости. На столе возникает нелепая горка: кредитный билет, рубль бумажкой, пяток тусклых целковых, поверх негромко звякают серебряный четвертак и медный пятак.

– Двадцать один тридцать, – бурчит кассир. – Распишитесь.

– Отчего так много? – пугается она.

– Жалованье за две недели и единовременное денежное пособие…

Остаток дня проходит как в тумане. Анна готовит отчеты про особняк-музей – бесконечная писанина, аж пальцы с непривычки сводит, – проявляет снимки, но в этот раз рутина не успокаивает, а лишь утомляет. Ровно в пять она срывается с места и спешит в ближайшую лавку готового платья. Раз уж от визита к Фальку отвертеться на удалось, так хоть приличный наряд надобно срочно раздобыть!

Она выбирает темно-синюю шерсть и едва не плачет, прощаясь с деньгами. А ведь и башмаки уже каши просят, и белье застирано до дыр…

Прижимая к себе свертки, она бредет к бакалее, размышляя о том, как убийство купчихи Штерн сказалось на ее финансовом благополучии. Кому смерть, а кому новые панталоны. Жизнь кажется довольно бессмысленным изобретением. Глядя на пять темных глав Владимирского собора, Анна даже жалеет, что так и не пришла к богу. Возможно, нашла бы ответы. Но отец растил ее совсем в другой вере – в науку, – да и тут не преуспел.

Если бы она слушала свой разум, а не сердце, то отдалась бы Раевскому? Или свела бы приметы к приметам и угадала мошенника? Где была ее логика, где был ее трезвый расчет?

В бакалее Анна покупает крупы – в общий котел, бутылку молока – себе, от малокровия, и кусок парной говядины – им троим на ужин. Деньги утекают из рук, визит к Фальку ввергает ее в ужасные расходы. Хотя бы предстать перед ним в крепком платье и без голодного блеска в глазах.

Быть человеком обходится дороже, чем оставаться крысой.

Анна возвращается в квартиру в Свечном переулке первой, Голубев по обыкновению застрял в мастерской, Зина стирает у Прохорова. Садится за Васькин стол и записывает ужасающие траты этого вечера: платье – 8 руб., башмаки – 2 руб. 50 коп., белье – 1 руб. 20 коп., молоко, мука, крупа – 90 коп., говядина – 1 руб. 50 коп. Итого: 14 руб. 10 коп. Остаток: 7 руб. 20 коп.

Если следующие десять рублей жалования выдадут еще через две недели, то выходит, что придется жить на 51 копейку в день.

К сожалению, неделя Феофановых обедов подходит к концу, значит, расходы возрастут. Тарелка супа в буфете управления – восемь копеек.

Анна приписывает снизу: «инженер Мельников, суббота», обводит эту строчку кружком и ставит большой знак вопроса.

Всё выглядит так, будто она выживет.

Да, без роскоши. Но голод – настоящий голод – ей покамест не грозит.

Удовлетворенная расчетами, Анна прячет листок бумаги в свою торбу, запихивает туда же остаток денег и задается фундаментальным вопросом: как приготовить говядину?

Она стыдливо заглядывает в кабинет, надеясь найти поваренную книгу, но там только справочники по механике. Это так нелепо, что Анну парализует от беспомощности. Она пытается вспомнить кулинарные подвиги Игнатьича, а на станции «Крайняя Северная» рацион был куда скуднее, и вынуждена признать: прежде ей никогда не доводилось хозяйничать на кухне самостоятельно.

К счастью, грохает дверь и раздается веселый голос Зины:

– Ань, жалованье выдали, я купила пряники и картошку… А ты где? Ты чего?..

– А я вот, – Анна указывает на свертки, брошенные в прихожей, и признается шепотом: – Стушевалась перед говядиной.

Зина оглушительно хохочет.

К тому времени как возвращается Голубев, у них готово прекрасное жаркое. У Анны порезано два пальца (эти скользкие картофелины!), и Голубев обстоятельно ее отчитывает: механику следует беречь руки. Однако жаркое он уплетает с аппетитом, а после ужина гордо достает свежий выпуск «Электричества для всех».

– Как насчет полезного чтения перед сном?

И они, сталкиваясь головами, штудируют один журнал на двоих, а потом в четыре руки рисуют схемы, пытаясь разобраться в написанном.

Зина что-то напевает себе под нос, ловко орудуя механическим утюгом марки «Иванов-Беккер» и разглаживая новое платье Анны.

***

Утром Анна так волнуется, что едва-едва справляется с завтраком. Леопольд Маркович и восемь лет назад был очень стар, а теперь, поди, совсем одряхлел?

В мастерской у нее всё падает из рук, и уже с девяти двадцати, смирившись со своей бесполезностью, она расхаживает в холле под любопытными взглядами дежурного Сёмы.

Архаров слетает вниз ровно в половину, коротко здоровается и сразу направляется ко дворику, где стоят служебные пар-экипажи. В этот раз он выбирает самый новенький, блестящий, явно парадный.

– Отчего вы так бледны? – спрашивает он, как только они трогаются с места. – Так сильно волнуетесь?

– Не выспалась, – Анне не хочется признаваться, что ее слишком глубоко тревожит встреча с Фальком, разве мало слабостей она уже показала перед Архаровым? – Мы с Виктором Степановичем засиделись вчера над статьей о принципах электромагнита. Ну то есть принцип этот мы оба понимаем, но только в теории…

– А на практике?

– На практике, – увлекшись, она взмахивает руками, словно протягивая невидимую цепь, – нам всего-то и нужны гвозди, проволока, банка, цинковый стакан, нашатырь и обгорелая березовая лучина. То есть мы намерены создать искусственный магнит, который будет подчиняться току… Как в телеграфе, понимаете…

Она проводит рукой по волосам, ощущает под пальцами непривычную жесткость – попытка пригладить жалкий пушок пчелиным воском, которым Голубев смазывает часовые механизмы, – и с досадой умолкает. Что она несет, господи.

– Простите, вам, должно быть, неинтересно.

– Очень интересно, – вежливо сообщает Архаров. – Меня всегда завораживало, как вы загораетесь, когда переходите на тарабарский язык.

– Да что же тут тарабарского!.. – снова вскидывается она и снова тут же сникает. Этот разговор мог состояться в «Серебряной старине», а не в полицейском «гробу».

Искорка зажигается – искорка гаснет. Это все тот же унылый, никому не нужный ноябрь, и все тот же Архаров, притворщик и интриган.

– Расскажите мне о Фальке, – просит он с легким вздохом, и она охотно хватается за эту спасительную ниточку.

– Леопольд Маркович… – Анна собирается с мыслями, – это человек, который изобрел однажды «Дистиллятор воспоминаний». Это действительно сложный аппарат с колбами и змеевиками. Если прошептать в рупор какое-нибудь воспоминание, аппарат выплевывает облачко пара. Фальк уверял, что это «визуальная сущность воспоминания, очищенная от эмоциональных примесей».

– Бред, – уверенно делает вывод Архаров.

– Бред, – соглашается она. – Но в этом весь Леопольд Маркович и его знаменитое чувство юмора. В музее Мещерского оно тоже проявилось – он создал совершенную охранную систему «Кустос Ридикулус» и тут же придумал фокус с носом, чтобы любой человек с улицы мог попасть внутрь.

– Смею думать, что доходов ему изобретения не приносят. Растрачивает родительское состояние.

– Этого я не знаю.

– Я знаю, навел справки. Кажется, безумие передается Фалькам по наследству. В 1836 году, когда создавалось акционерное общество Царскосельской дороги, папаша Фальк был одним из первых, кто поверил в эту сумасшедшую идею и скупил ее акции. Эта авантюра оправдала себя куда позже, когда железнодорожный бум захлестнул Россию.

– Как удивительно… Возможно, однажды и изобретения Леопольда Марковича войдут в цену.

– Кто знает… Приехали, Анна Владимировна.

Она изумленно глядит в окно – и правда, Каменный остров. И снова внутри всё переворачивается: как ее тут встретят?

Глупо прятаться за спиной Архарова, но Анна прячется, пока древний лакей в пуховом платке крест-накрест ведет их в столовую. Он даже не спрашивает, кто они такие и по какой надобности прибыли, – в это время Фальк принимает всех без разбору. Эта его прихотливая привычка за годы не изменилась.

– Здравствуйте, здравствуйте, господа!.. – раздается жизнерадостный знакомый голос. – Ба, да у нас тут полиция? Я правильно узнал мундир или вы железнодорожный служащий? А то и вовсе почтальон с телеграммой?

– Начальник специального технического отдела при управлении сыскной полиции Санкт-Петербурга, коллежский советник Александр Дмитриевич Архаров, – чин по чину представляется спина перед ее носом.

– Потрясающе! Никогда не имел дела с сыщиками!

– И младший механик Анна Владимировна Аристова.

– Как?.. – голос как будто туманом оседает вокруг.

Она выглядывает из-за черного сукна и делает несколько шажочков вперед. Тянет вниз рукава – готовое платье не по фигуре, и сейчас это остро ощущается.

Красивый ковер у Фалька, явно персидский, с шелком. Такие цвета яркие…

– Анхен!

По ковру спешно приближаются бархатные домашние шлепанцы, Анна не успевает поднять взгляд, как узловатые старческие руки обнимают ее. Она утыкается носом в потертый халат, вдыхает запах старости и пороха… Отчего пороха? Что он с ним делает?

– Здравствуйте, Леопольд Маркович.

– Ну расскажи мне, душа моя, как тебе на новом поприще? Ты уже поймала хоть одного преступника? Должно быть, это очень увлекательно… – тараторит Фальк, мягко укачивая ее.

Анна из камня возвращается в человека: он не спрашивает о суде, об отце, о каторге, наконец! Не спрашивает, как она оказалась на этой службе и почему не нашла себе занятия приличнее…

Не сетует, что она так худа, так бледна, что ее волосы пахнут воском.

Он говорит про ее службу!

С этим она в состоянии справиться.

Глава 21

– Леопольд Маркович, мы по делу…

– По делу! Ну, разумеется, по делу, – смеется Фальк, усаживая Анну за стол. – Дуняша, милочка, подайте нашим гостям кофе и принесите лимонов… Анхен, после каторги надо есть много лимонов! Вы, господин сыщик, хоть представляете, с кем связались? Знаете, что эта милая барышня сделала с моим механическим пауком?

– Раздавила каблуком, – предполагает Архаров, непринужденно занимая кресло по правую руку от хозяина дома.

– Разобрала на части! Молоко на губах не обсохло, а уже отвертку из рук не выпускала. И не смотри на меня так грозно, Анхен, я все твои шалости помню.

– Ах, лучше бы забыли, право слово, – с легкой досадой отвечает она, но эта перепалка добрая, детская.

Дородная Дуняша наливает им кофе, приносит, к счастью, не только лимоны, но и пироги с мясом.

Анна бросает на Фалька быстрые взгляды – всё так же кругл, розовощек, весел. Волос стало меньше, а морщин больше. Да вот одышка сильнее, старческие пятна на руках выступили, но чашка в руках не дрожит, а выцветшие синие глаза взирают на мир с молодым озорством.

– А с батюшкой твоим мы уже два года как расплевались, – сообщает он бесхитростно. – Раздражительный стал Вольдемар, желчен. Я, помнится, принес ему свой «щепоскоп», а он раскричался, обвинил меня в бесполезности… Мол, сколько же можно свой талант на пустяки растрачивать. Пхе! Вот он всю жизнь уныл и серьезен, и много счастья это ему принесло?

Тонкий, почти прозрачный кружок лимона такой кислый, что у Анны слезы на глазах выступают. Архаров ловко вклинивается в затишье:

– Мы, собственно, по поводу Никиты Фёдоровича Мещерского…

– Мещерский? Дивная сволочь, – легко подхватывает Фальк. – Неужели сподобился жалобу накатать? И чего ждал целый месяц?

Он хихикает, глядя на то, с каким лицом Анна ест лимон, и придвигает ей розетку с вареньем.

– Жалобу? – мягко уточняет Архаров.

– А я чистосердечно признаюсь: спустил его с лестницы, расквасил морду, о чем совершенно не жалею. Дурной у Мещерского нрав, вороватый.

– Он вас обчистить пытался? – изумляется Анна. – Да полноте, Леопольд Маркович, он же миллионщик, филантроп!

– Душевнобольной человек, – твердо постановляет Фальк. – Углядел у меня одну старинную безделицу и аж затрясся: отдай да продай. И верите, нет, повадился каждый день кругами ходить… Чистый маньяк, хоть в желтый дом сдавай!

– И вы его, стало быть, с лестницы, – с явным пониманием и сочувствием произносит Архаров.

– А что же, думаете, раз старик – то не справлюсь?

– Как же так? – качает головой Анна. – Ведь еще полгода назад вы ставили Мещерскому охранную систему…

– Не напоминайте об этом паноптикуме, – сердится Фальк. – Собрание нелепиц для услады непритязательной публики! Сто раз раскаялся, что ввязался в это дело, да кто же устоит перед такой интересной задачей. Никогда прежде не доводилось изобретать что-то настолько сложное.

– Ваш «Кустос Ридикулус» идеален, – тут Анна не кривит душой. – Кабы не эта глупость с носом…

Тут Фальк аж подпрыгивает, расплескивая чай.

– Какой еще нос? – кричит он. – Кто вам сказал – нос!

– Охранник Жаров поделился.

– Подлец… Никому нельзя верить, – у старика даже губы начинают трястись от обиды. – Ведь сказано ему: тайна! Ведь велено: молчать!

– Он бы, пожалуй, и молчал, – говорит Архаров, – кабы Мещерского не убили позавчера.

– Батюшки… – тут Фальк совсем теряется.

Дуняша ловко протирает стол, приносит новую чашку чая.

– А в газетах сегодня ни слова, – разочарованно бормочет он. – Вот как трубить о том, какой Мещерский щедрый покровитель города, так пожалуйста. А как что-то интересное накропать, так не дождешься. Нет, вы как знаете, а писаки в наше время бесполезны… Что же с ним приключилось?

Анна предусмотрительно молчит, потому что в сыщицких делах не разумеет. Пусть Архаров сам беседу строит.

– Задушили, загримировали, переодели в Ваньку-Каина и поставили в зале «Лики зла» между восковыми фигурами, – подробно объясняет он.

– Как? – у Фалька округляется рот. – Это что же за перформанс такой?

– Если бы бдительный сторож не обратил внимание на следы на полу и не вызвал бы полицию, тело обнаружили бы посетители музея. И тогда газеты соревновались бы в крикливости.

– Ха! Ванька-Каин, да? А я вам что говорил – Мещерский сволочь, вот и допрыгался. Вы, господа сыщики, с ног собьетесь, перебирая желающих отомстить ему за обиду, – Фальк даже не пытается изобразить огорчение.

– Поэтому нам очень важно знать, – просит Анна тихо, – кому вы говорили о том, как отключить на десять минут систему.

– Убийца воспользовался моим носом? – с истинным восторгом восклицает Фальк. – Невероятно! Боже мой, какой пердимонокль! Ах, не смотри на меня так грозно, Анхен. Никому не говорил, конечно же, Мещерский с меня сто расписок содрал, чтобы я молчал об этом фокусе.

– Жаров тоже не признается, – вздыхает Архаров. – Стало быть, сам Мещерский и сболтнул?

– Да что вы! – возражает Фальк энергично. – Он же никому не верил и ни с кем не откровенничал. Всё боялся, что его обворуют и обманут… По себе судил, мерзавец.

– И откуда же наш убийца узнал, как войти в музей?

В столовой воцаряется молчание. Анна, расслабившись, тянет к себе пирожок. Архаров невозмутимо пьет чай. Фальк часто моргает и дергает последние волосы на голове. Понятно, отчего он лысеет.

– Охранник – старый вояка. Велено молчать – будет молчать, – рассуждает он вслух. – Мещерский тоже сам себе не враг. Стало быть, я выхожу самым ненадежным из троицы. Вот так каламбур.

– Каламбур, – повторяет Архаров рассеянно. – Леопольд Маркович, а вы случайно мемуары не пишете? Может, новая прислуга за последние полгода заводилась? Неожиданные знакомства? Красивые барышни?

– Голубчик, да в этом доме вечная кутерьма!.. То студенты, то заказчики, то приятели… А мемуарами не грешу, не дожил пока до старческого слабоумия.

– А рабочие, которые собирали «Кустос Ридикулус»? – спрашивает Анна. – Могли они понять ваш замысел, Леопольд Маркович?

– Исключено! Я нос собственными руками ставил, – Фальк даже светится от гордости. – Дома узел собрал, и редуктор с замыслом, и пружинку аховую, и кулачковый механизм… На месте оставалось лишь приладить да отрегулировать. Ночью ставили, чтобы рабочие не видели. Мещерский-то вертелся рядом, острогубцы подавал. А сторож, стало быть, сторожил. Всей работы на полчасика! Бюст прикрепил, валы сопряг – и готово.

– Откуда же взялась сия идея с носом? – допытывается Анна, потому что глупость какая-то. Все молчали – а преступник проведал. Не бывает такого.

– Придумал, – с неожиданной резкостью отрезает Фальк, и безо всякой причины его настроение портится так резко, что Архаров довольно скоро сворачивает беседу.

Прощание выходит неловким, потому как Леопольд Маркович всё не выпускает Анну из объятий, просит заходить почаще, вручает гостинцы. На сей раз это не механический паук, а корзинка лимонов, томик стихов и… калейдоскоп. Анна смеется, прикладывая его к глазам, и разноцветные узоры кажутся ей самым прекрасным, что она видела за долгие годы.

***

– Что думаете? – спрашивает Архаров, как только они усаживаются в пар-экипаж.

Анна взирает на корзину и пытается сообразить, почем нынче лимоны. По всему выходит, недешево.

– Что мы будем их есть до Рождества, – отвечает она с улыбкой.

– А про Фалька?

– Про Фалька?.. – Калейдоскоп – детская игрушка, когда-то у нее был такой же. – А Фальк нам врет, Александр Дмитриевич.

Нет никакой вероятности, чтобы Архаров тоже не ощутил ту фальшивую ноту, так что чего юлить?

– В чем же?

– У кого-то он украл свою идею или кому-то ее подарил, да только ведь не признается. Шутка, которая на виду, курьез, анекдот… – она напряженно соображает, но нет, в голове пустота. – Ах, как же это мешает, ничего не знать, что вокруг творится! – жалуется в сердцах. – Может, вышла какая-то публикация, или книга, или еще что-то, вдохновившее Фалька. Понять бы хоть, где искать.

– Как же вы с ума не сошли за восемь лет с таким любопытным умом? – спрашивает Архаров и кажется в эту минуту таким далеким, ушедшим в себя, будто с призраком говорить приходится.

– Думаете, не сошла? – усмехается Анна. – А я вот вовсе не уверена.

Он смотрит тем самым изучающим взглядом, к которому она уже почти привыкла. Архаров никогда не допрашивал ее лично, но она легко может себе представить, как подозреваемым приходится крутиться под таким взглядом.

– Фалька придется вызвать к нам, – он виртуозно холодеет голосом, заранее отметая все споры.

Ей очень не хочется видеть Леопольда Марковича в казенных стенах, не хочется, чтобы чужие циничные сыщики, терзали его вопросами! Но совершено убийство – и будет идти расследование. Тут уж никто церемониться не станет.

– Если бы только он не был таким упрямым, – вздыхает она.

– Анна Владимировна, за любым упрямством всегда скрывается какая-то причина. С чего бы Фальку что-то скрывать? Ну, допустим, он кому-то проболтался. Глупо, но не страшно, Мещерский с него теперь по расписке не взыщет.

Она крутит в руках калейдоскоп и спрашивает себя: как ей защитить человека, от которого всю свою жизнь видела только добро? Фальк не святой, конечно, но покажите святого. Упорствовать и врать в лицо полиции человек его характера и положения будет только в одном случае: если боится потерять доброе имя.

Значит, украл.

– Александр Дмитриевич, – Анна чуть понижает голос, – если про смерть Мещерского до сих пор в газетах ничего нет, то, стало быть, и подробности расследования туда не утекут?

– Я приложу все усилия, чтобы ваш Фальк не пострадал, – серьезно заверяет он. – Если, конечно, сумасброд не в сговоре с убийцей.

Что совершенно невозможно, в этом Анна уверена.

Верить Архарову нельзя. Но Лыков еще хуже.

Анна облизывает губы, решается – в самый последний раз, вдруг всё же удастся уберечь Фалька от допросов, – совсем шепчет:

– Если он использовал чужую идею, то, стало быть, у того, кто уже не может за себя постоять.

За грохотом колес по мостовой Архарову ее наверняка почти не слышно, но он не пытается приблизиться, чтобы разобрать слова. Кто его знает, может, по губам читает.

– Я попрошу Семёна Акимовича составить для вас список… изобретателей?

– Умерших за последние пять лет. Но я ведь могу и ошибаться, Александр Дмитриевич.

Ей мерещится, или тень улыбки касается худого лица?

– Это, Анна Владимировна, не ошибка, это гипотеза.

Знать бы еще, чему он так радуется.

***

На вечернее совещание набивается столько народа, что в кабинете Архарова становится тесно. Озеров подмигивает Анне издалека. Петя изволит дуться: мало того, что этой новенькой Аристовой, младше его по чину, освободили от службы субботы, так ей еще досталось такое увлекательное убийство! Анна прячется от его оскорбленных взглядов за спиной Прохорова. Докладывает Лыков, из чего легко сделать вывод, что дело у него всё же не отобрали.

– Никита Фёдорович Мещерский – человек с капиталами, но нрава вздорного, скандального. Тщеславие побудило его создать и подарить городу музей диковинок, где чего только не понапихано. Григорию Сергеевичу удалось восстановить день убийства. Днем Мещерский красовался перед газетчиками, с градоначальником ручкался. Вечером приехал домой, пообедал, прочитал доставленную мальчишкой-посыльным записку, отчего пришел в крайне нервическое состояние. Переоделся, но не брился и не одеколонился, настроен был крайне раздражительно – и отправился в неизвестном направлении. Записку, видимо, унес с собой, при обыске ее найти не удалось. Мещерский отбыл из дома в половине девятого вечера и уже не вернулся. Прислуга не хватилась и не удивилась: в привычках хозяина было отбыть в загородное имение, никого не предупредив.