Текст книги "Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Тата Алатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 29

Архарова трудно узнать – у него изменились даже манеры, появилась некоторая хлопотливость, вовсе ему не присущая.

Бакенбарды, пенсне, кучерявые волосы… Анна смотрит и смотрит, и ей кажется – видит перед собой чужое лицо.

От этого становится чуть проще, на помощь приходит выучка к скучным светским беседам.

– За границей такой осетрины не бывает, – замечает она, не утруждая себя акцентом. Ее Анна Виннер родилась в России, только замуж выскочила за иностранца.

Здесь, в роскошном ресторане, она чувствует себя наконец самой собой. Всё вокруг привычно и правильно, только от шампанского Анна отказывается. Еще не хватало потерять голову!

– Однако петербургские зимы способны довести до отчаяния самого крепкого человека, – в тон ей отвечает Архаров, и его голос чуть искажен швейцарским акцентом.

Анна ждет, когда официант отойдет на несколько шагов и застынет там, бдительно ловя каждый знак, а потом замечает:

– Вы не знаете, что такое настоящая зима, Карл Иоганнович.

– Вы совершенно правы, сударыня, – вежливо соглашается он.

– Так сколько я могу спустить сегодня в рулетку?

– Собираетесь ставить по-крупному?

– Отчего же нет? Такие забавы мне редко выпадают.

Сложно сохранять непринужденность манер, когда перед тобой самые изысканные блюда в городе, и Анне требуется вся ее воля, чтобы не спешить. А ведь были времена, когда еда для нее не имела особой ценности.

Наверное, глубинный голод каторжанина никогда не оставит ее, как никогда она не сможет отогреться.

– Я предупрежу вас, если вы потеряете благоразумие, – подумав, сообщает Архаров.

Она смеется – хрустально-легко, едва не кокетливо. Так смеялась прежняя Аня, уверенная в превосходстве своего будущего.

– Я непременно потеряю благоразумие, – обещает легкомысленно, и человек, сидящий напротив, улыбается тоже. Она путается в архаровских масках и не понимает, кому именно принадлежит эта улыбка, – но она определенно полна и вызова, и лукавства.

– Стоит ли мне подливать масла в огонь? – спрашивает он, явно забавляясь. – Весь куш достанется вам. Так что уж постарайтесь не остаться внакладе, а то обидно выйдет.

Напрасно он так – у Анны и без того голову кружит от этого вечера. Кажется, еще немного, и взлетит. Тяжесть, пригибающая к земле, остается далеко, впереди – только азарт и загадки.

Она даже забывает о неудобном парике и слишком плотном корсете, о крикливых украшениях, от которых болят уши и ноет шея. Всё пустяки, главное – ставки.

***

«Элизиум» ослепляет золотистым сиянием, льющимся от хрустальных люстр, многочисленными зеркалами, от которых залы кажутся бесконечными.

Они проходят мимо карточных залов прямиком в тот, где стоят механические крупье.

Анна ловит свои отражения – черный парик делает ее старше, а вуалетка прячет всякое (почти неуловимое) сходство с дочерью Аристова.

Она с интересом оглядывается по сторонам, некоторые лица смутно знакомы: кто-то имел дело с отцом, на чьи-то приемы ее брала Софья. Женщин мало, и в основном они дорого стоят. Есть, правда, и приличные барышни, но ни одна из них не прибыла сюда без сопровождения мужчины.

– Я вас оставлю ненадолго, – почтительно сообщает Архаров, – получу покамест фишки.

Он степенно направляется к скрытой за портьерой неприметной двери, а она обходит столы, разглядывая крупье.

Каждый из них – настоящее произведение механического искусства. Одетые в миниатюрные ливреи и парики, автоматоны щеголяют широкими улыбками. Из-под белоснежных кружевных манжет выглядывают латунные суставы, а в корпусе столов – стеклянные окошки, за которыми можно разглядеть движения шестеренок и валиков. Это чистая механика – и до чего же превосходная!

Анна проходит мимо карточных столов – довольно ей восьми лет штосса с Игнатьичем. Ее манит к себе рулетка.

Множество голосов, щелканье фишек, монотонный голос крупье-автоматона – «ставки сделаны», тихий гул механизмов, запах машинного масла, сложная смесь дорогих духов, сигар, перегара… Анна будто попадает в ласковые объятия, где ей весело и уютно.

Она останавливается возле красивого, но очень мрачного господина чуть старше сорока. Он бросает фишки с такой скукой, будто отбывает надоевшую повинность. Кажется, он изрядно пьян, скользит равнодушным затуманенным взглядом по Анне и снова пытается сфокусироваться на игре.

Хихикающая кокотка в поддельных бриллиантах ставит на черное. За нею маячит щеголеватый франт, бросающий на свою пассию плотоядные взгляды. Обильно потеющий толстяк – профессор математики в техническом университете, ей доводилось бывать на его лекциях, – делает пометки в крохотном блокноте. Возможно, он один из тех чудаков, кто пытается заточить удачу в формулу.

Опираясь на стол, она недолго следит за игрой – мрачный красавец проигрывается в пух и прах, кокотка играет с переменным успехом, профессор наблюдает. Время от времени к столу подходит и другая публика, гости меняют столы в надежде, что найдут успех на новом месте.

Она чувствует возвращение Архарова, не оборачиваясь, всей шкурой, как ездовые собаки ощущают приближение бурана за несколько часов до того, как темнеет небо.

– Карл Иоганнович, – велит тихо, не глядя в его сторону, – пять на первую дюжину.

Архаров беззвучно и ловко размещает фишки на зеленом сукне. Ставка совсем маленькая, не игра еще, а калибровка. Шарик бежит, чуть подпрыгивая, и Анна выигрывает.

– Новичкам везет, – равнодушно замечает мрачный красавец, пока автоматон выдает выигрыш.

– А вам, кажется, нет, – отмечает Анна низкую стопку его фишек.

– А мне, сударыня, уже восемь лет не везет, – меланхолично отзывается он.

– Везение – это антинаучно, – брюзжит профессор, – статистическая иллюзия для простаков.

Анна усмехается, и невдомек математику, что порой иллюзия – единственное, что скрашивает безнадежно верные расчеты.

– Да вы бы лучше ставку сделали, господин ученый, – хихикает кокотка, – попробуйте, это весело!

– Весело, когда спускаешь чужие деньги, – хмыкает повеса.

– Вы меня обидеть хотите, милый мой? – притворно хмурится кокотка.

– Десятка на красное, Карл Иоганнович, – решает Анна. Ей определенно нравится быстрота, с которой он выполняет ее распоряжения.

Каждый новый оборот колеса – событие, замкнутое в себе. Вероятность красного – всегда восемнадцать к тридцати семи. Никакая последовательность предыдущих результатов не должна менять эту вероятность. Поэтому оценить правильность работы механических крупье можно, а вот просчитать выигрыш – нет, зря профессор остервенело терзает свой блокнотик. Впрочем, ей ли не знать, как легко некоторые идеи овладевают разумом.

Вторая ставка приводит к проигрышу Анны, зато мрачный красавец разживается новыми фишками.

Это его едва ли радует, он сгребает их с прежним скучающим видом.

Анна играет еще минут пятнадцать, – всё так же по мелочи, не доверяя механизмам, которые могут быть неисправными. За это время кокотка с повесой уходят, зато появляются несколько веселых юнкеров и щедро швыряют фишки на поле.

Профессор вдруг захлопывает блокнот и торжественно покрывает фишками целый сектор чисел.

– Батюшки! – задирает бровь мрачный красавец. – Сподвиглись наконец.

– Ах, пейте свой лафит дальше! – раздражается профессор, у него от волнения трясутся руки.

Фишек так много, что Архаров очень естественно хватается за сердце.

– Вы моего поверенного этаким расточительством с ума сведете, – смеется Анна, – признаюсь вам по секрету, он страшно не любит ненадежных вложений.

– А что есть надежного в нашем грешном мире? – тянет красавец.

Ей кажется несправедливым, что человек с такой приятной наружностью настолько несчастен, и она позволяет себе выйти за рамки ни к чему не обязывающей болтовни:

– Что же приключилось с вами восемь лет назад, сударь?

– Встретил соперника, который оказался мне не по зубам, – горько усмехается он.

Анна не решается больше приставать к нему с вопросами – вдруг речь идет о дуэли или измене, кому хочется портить себе вечер подобными воспоминаниями.

Все взгляды устремляются к столу.

В наступившей тишине слышится совсем негромкий щелчок – будто рядом сломали спичку. Откуда-то резко тянет грозой.

А шарик, уже замедляющийся у края красного сектора, вдруг дергается, подпрыгивает на перегородке и скатывается в зеро.

Раздается пронзительный крик профессора.

Анна не смотрит больше на рулетку, она оглядывается по сторонам, говорит громко и капризно:

– Мне бы шампанского, Карл Иоганнович!

– Сейчас же разыщу гарсона.

А она смотрит в спину медленно удаляющегося от их стола господина в синем сюртуке. Он двигается с ленивой грацией, чуть помахивая дорогой тростью.

Профессор едва не рыдает, и мрачный красавец делится с ним лафитом. Юнкера хохочут и ругаются одновременно.

Архаров возвращается с бокалом в руках. Анна делает крохотный глоток и покидает стол, бросая:

– Ах, боже мой, какие драмы!

Некоторое время она бродит по залу, приглядываясь к карточным столам и прислушиваясь, что происходит за рулетками. И вот – наконец-то – от одного из них доносятся новые потрясенные возгласы.

Подобно многим другим, Анна оборачивается на шум. Господин в синем сюртуке стоит там же, изящно опираясь на трость. Он не касается ни стола, ни автоматонов. Что же тогда?

Грозой пахнет мастерская инженера Мельникова, где воздух буквально звенит от электрического напряжения. Автоматоны Данилевского разобрали и собрали заново – они исправны. Но изъяны искали механики.

Анна хмурится, сама не понимая, что видит. В картинке перед ней есть нечто неуловимо неправильное… Вроде всё обыкновенно: стол с рулеткой, автоматон, люди вокруг. Дама в белоснежном боа яростно выговаривает что-то своему спутнику, очевидно крайне недовольная очередным сбоем рулетки. И как только Данилевский отважился открыть сегодня зал с механическими крупье – не боится же снискать дурную славу.

Ее взгляд скользит по боа – какой длинный мех, он льнет к черному набалдашнику трости господина в синем. Красиво… и физически невозможно, если только на мех не воздействует что-то невидимое. Гроза – тихий щелчок – притяжение. Это за пределами ее знаний, у нее лишь смутные подозрения и никакой уверенности.

Анна небрежно отдает свой бокал Архарову.

– Господин в синем сюртуке, – шепчет она. – Его трость каким-то образом генерирует электричество. Но я могу ошибаться.

Архаров не поворачивает к нему головы, лишь быстро опускает ресницы, демонстрируя понимание.

– Я оставлю вас на минуту, – предупреждает он.

– Позволите ли мне пока?.. – она указывает ему на фишки, и он тут же отдает их, хоть это и нарушает неписанные правила: светской женщине не стоит брать деньги в руки.

Анне остается только надеяться, что она не указала на невиновного, иначе всё это может обернуться грандиозным скандалом. Но пока она ничего больше сделать не может и решает сосредоточиться на обещанном куше.

Она выбирает стол, где предстоит сыграть в экарте с автоматоном. В штоссе главенствует слепая удача, поэтому Игнатьич его так и любил – они оба были слишком умны, чтобы справиться друг с другом. В экарте следует помнить карты и просчитывать варианты. Архаров где-то пропадает – скорее всего, докладывает охране игорного дома. Несколько партий Анна ставит по маленькой, изучая методу автоматона. А потом вываливает на стол все фишки.

– Браво! – мрачный красавец аплодирует, когда партия заканчивается ее безупречной победой.

Оказывается, он некоторое время наблюдал за игрой, а Анна, погруженная в расчеты, и не заметила.

– Надеюсь, что и ваши неудачи останутся позади, – небрежно собирая фишки, замечает она.

– Это вряд ли, – он безнадежно салютует ей бокалом. – Пробовали ли вы соревноваться с богом?

– Только с дьяволом, – честно отвечает она.

Возвращается Архаров, окидывает внимательным взглядом выигрыш и едва кланяется.

– Сыграем, сударыня? – вдруг почтительно предлагает он.

Она удивленно оборачивается к нему, но стекла пенсне бликуют, не позволяют разглядеть его глаз. А разглядела бы – разве что-то поняла? У Архарова слишком много лиц, и все они фальшивые.

– Что же мне поставить, Карл Иоганнович?

– Что угодно, – он отодвигает для нее стул за свободным столиком, распечатывает новую колоду, – нет ни одного шанса, что я одержу победу над вами.

– В таком случае сыграем на интерес, – Анне очень не хочется расставаться с фишками, вдруг обещанная Архаровым награда – не блеф. – Если выиграю я, вы ответите на один мой вопрос.

– Серьезная ставка, – он хмурится едва обеспокоенно, но решается: – Что ж, по рукам.

– А если выиграете вы, что попросите?

Архаров пожимает плечами:

– Мне нечего от вас хотеть. Если выиграю я, то ничего не случится.

– Это как будто шулерство наоборот, – удивляется она, а потом ей уже не до болтовни. Такого изворотливого противника Анне прежде не доводилось встречать, и выигрывает она не иначе как чудом.

***

Они покидают «Элизиум» довольно скоро. Анна бросает последний взгляд на зал – господина в синем сюртуке не видно.

– Кто он таков? – тихонько спрашивает она, когда лакей скрывается за портьерами, чтобы принести им верхнюю одежду.

– Крупная рыба, – едва слышно отвечает Архаров, – Лукинский, камергер высочайшего двора, приближенный одного из великих князей.

– О господи, – пугается она. Беспочвенные обвинения в адрес такой высокой персоны способны ее уничтожить.

– Замнут, – уверенно заверяет ее Архаров.

– А если…

– Уверяю вас, они скоро раскурят сигары с графом и посмеются над этой историей. Мы свое дело сделали.

Лакей подает им одежду, и они спускаются вниз, мраморные ступени отражаются в зеркальных потолках.

На улице их ждет тот же роскошный пар-экипаж, в котором они прибыли сюда из «Европы». Анна тяжело опирается на руку Архарова, чувствуя себя и напуганной, и измотанной.

– Но вы уверены? – спрашивает она, как только он занимает сиденье напротив.

– Вполне. Стоило поверенному графа попросить предъявить трость, как Лукинский с большой охотой сам открутил набалдашник – там было нечто вроде миниатюрной электростатической машины. Смею думать, что он весьма гордится своей шуткой.

Несколько секунд она усиленно раздумывает об этом, потом расслабленно откидывается на спинку, откидывает вуалетку.

– Высший свет и эти нелепые забавы скучающих умов, – бормочет она.

Архаров милосердно делает вид, что не помнит, куда скука завела и Анну, и Софью.

Вместо этого он ставит свой саквояж рядом с ней:

– Восемьсот пятьдесят рублей ровно.

Анна и без него знает, сколько там. Считать она еще не разучилась.

– Сами разделите или мне? – спрашивает она устало. Сейчас ей больше всего хочется избавиться от парика и распустить корсет. Эта сумма немыслима для Анна, которая привыкла трястись над каждой копейкой, – и она остается лишь цифрой. Слишком много, чтобы иметь хоть какое-то отношение к той реальности, где они с Зиной отчаянно торгуются за калоши с пуговками.

В пар-экипаже душно, соболя чрезмерно пахнут духами – переборщили, заглушая запах нафталина.

Архаров смотрит на нее изумленно.

– Анна Владимировна, вы предлагаете мне деньги? – неверяще уточняет он. – Увы, я не в том статусе, чтобы принимать их от графа Данилевского. Частная услуга – еще куда ни шло, но получение столь крупной суммы поставит меня в зависимое положение. Что совершенно недопустимо.

Она теряется, не понимая, что это означает для нее.

– Не переживайте, – он точно угадывает ее настроение. – Данилевский всего лишь выдал нам горку фишек, а в деньги вы превратили их самостоятельно. Так что считайте это платой за весьма конфиденциальную консультацию. Если бы автоматоны продолжали сбоить, граф потерял бы намного больше. Вы можете забрать саквояж совершенно спокойно.

– Действительно могу? – роскошные интерьеры остались позади, тяжелые украшения завтра вернутся в отдел вещдоков, платье отправится к модистке. Вот-вот останется только Анна – худая, с пушком на голове, живущая в чужом доме. Ей хватило одного дня, чтобы отвыкнуть от жалкого положения, и она приходит к выводу, что впредь играть в такие игры опасно. Уж очень легко заиграться.

– Действительно можете, – твердо отвечает Архаров.

– Кажется, быть начальником – тяжкий крест, – бормочет она неуверенно.

– А вы думаете, почему Григорий Сергеевич всю свою жизнь увиливает от повышения?

Но Анну сейчас не волнуют служебные амбиции Прохорова.

– Что же мне делать с этаким капиталом? – спрашивает она беспомощно.

Он не двигается, дышит по-прежнему ровно, ничего не говорит. Но она ощущает перемены в нем – так хищник замирает перед прыжком.

– Всё что пожелаете, – расслабленно тянет Архаров. – Этого хватит на несколько лет беспечной и безбедной жизни. Теперь вы не обязаны служить…

– Дурная шутка, – перебивает его Анна сердито. – Вы говорили, что я смогу снять судимость! Про безупречный послужной список… Что же теперь значат ваши слова?

– Лишь то, что я не ошибся в вас, – он снова растекается на сиденье, смотрит в окно.

Анна насупленно молчит, у нее иссякли силы для новых фокусов и головоломок. К счастью, через несколько поворотов экипаж останавливается у дома на Свечном переулке.

Она подтягивает к себе саквояж, понимая, что не выпустит его из рук, даже если земля сотрясется, но Архаров поворачивается, чтобы взглянуть ей в глаза, – и Анна не поднимается с места, хотя ничто ей не мешает.

– Вы выиграли один вопрос, – напоминает он.

Вот бы стянуть с него пенсне! Как же они мешают!

Ворохом разорванных мыслей проносится многое – о чем же узнать? О том, что скрывает ее личное дело? О том, как они умудрились сговориться с ее отцом восемь лет назад? О том, почему был переведен Лыков?

Да, верно, надо понять про Лыкова и про правила.

Анна открывает рот – и неожиданно для себя спрашивает совсем про другое, настолько далекое, что этот вопрос звучит откровением даже для нее самой.

Глава 30

– Более восьми лет назад, – выпаливает она, не позволяя себе сомневаться, – за месяц до последнего дела Раевского, мой друг Саша Басков вдруг отдалился, стал резким, почти грубым. Что с ним случилось?

Слуга распахивает дверь пар-экипажа, чтобы помочь Анне выйти. Архаров несколько мгновений оторопело смотрит на него, будто не понимая, кто это и откуда взялся, а потом решительно захлопывает дверь.

– А вы умеете удивлять, – признает он с неловкостью.

Несколько долгих мгновений она ощущает себя полнейшей идиоткой – сейчас всё сведется или к новой шутке, или к новым обидам.

Но слышит иное:

– Тогда меня чуть не выгнали со службы. Спасибо Григорию Сергеевичу, отстоял – мол, наивен, но усерден. А наивность в нашем деле быстро проходит.

– За что же? – неподвижными губами выдыхает она.

– За идеализм, – с усмешкой объясняет он. – В своих отчетах я упирал на то, что вы ослепленная барышня, а не злоумышленница. Экзальтированная любовница ловкого обманщика. Тогда вы лишь приносили в лавку краденое, а поди докажи, что вы знали, откуда стекляшки. Но потом кое-что случилось.

Она вспоминает те времена, и ледяные иглы впиваются в позвоночник.

– Случилось, – отрешенно повторяет она. – Я вскрыла сейф какого-то помещика. За мной была слежка?

– Ну разумеется. Вам всего-то надо было продержаться еще немного. Она сглатывает тоскливое: если бы знать. Если бы Саша Басков хоть намекнул!

Но они стояли по разные стороны барьера. Сыскарь, который подсказывает преступнику, как уйти от наказания, – это точно не Александр Дмитриевич Архаров.

– Впрочем, я напрасно тогда злился из-за сейфа, – добавляет он задумчиво, – первые же показания Раевского доказали, что вас уже не спасти.

– И вы отдалились, чтобы не смотреть, как всё закончится?

После ареста она видела его лишь несколько раз, мельком. Он не проводил допросов, не приходил на Шпалерную. Две встречи в коридорах и одна на суде.

– Никто не научил меня тому, что нельзя сближаться с обреченными, – заключает он едко. – Эту науку пришлось осваивать самостоятельно.

Да, верно.

– Наверное, вам повезло, что я влезла к тому помещику, – говорит она холодно. – Обидно было бы лишиться карьеры из-за девицы, которая и без того обречена.

– Наверное, повезло, – безучастно соглашается он.

***

Несмотря на то что уже очень поздно, Зина и Голубев не спят, чаевничают на кухне в ожидании Анны.

– Вот вам на хозяйство, – она ставит саквояж на стол и скрывается в ванной. Надо смыть с себя белила и вдохнуть наконец полной грудью. Самодельный приземистый котел тихо гудит, нагревая воду. Анне так холодно, что она ложится в обжигающую воду с риском свариться заживо.

«Прохоров во всем прав, – думает она равнодушно, – я лицемерна и самолюбива».

Ждать законности в отношении Полозова и милости для себя – это так нелогично, что Анна погружается в кипяток с головой, и смех вырывается на свободу одним лишь бульканьем.

Она потеряла отца и мать в один день – смятая записка превратила и без того сухаря Аристова в одну лишь оболочку от человека. Если бы у нее была хотя бы любящая, ласковая няня! Но нет, сплошь гувернеры и уроки. Раевский стал первым человеком, кто обнял ее за долгие годы, но и от него она не ждала необыкновенных свершений во имя любви. Довольствовалась тем, что он соглашался отдать.

Отчего же все обиды сосредоточились в Сашеньке Баскове, не успевшем стать ей даже другом – лишь вдумчивым собеседником, которому оказалось необыкновенно уютно доверять свои простенькие секреты? Почему его ложь стала фундаментом ненависти, которая питала Анну долгие годы?

И она ведь до сих пор страшно злится на сыщика, который всего лишь работал под прикрытием. Так сильно, пожалуй, она ненавидит только еще одного человека – себя.

Анна одевается медленно, и ее кожа красная, некрасивая. Чужое платье висит в углу и пахнет чужой жизнью. Она забирает его с собой, чтобы аккуратно убрать в шкаф, и выходит.

На кухне – настоящие волнения. Резко пахнет лавровишневыми каплями, Голубев откупорил коньяк.

– Что ты сделала? – бросается к ней Зина, хватает за руки. – Что ты натворила, глупая!

– А что я натворила? – пугается она.

– Аня, где вы взяли эти деньги? – прерывисто спрашивает Голубев, и она понимает, насколько он встревожен и растерян.

– Да что вы вообразили! – сердится Анна, наливая себе чаю. Руки трясутся, всё же она и правда совсем вымотана. – Что я взломала кредитный автоматон? Ограбила банк?

Они оба молчат – и это горько: знать, что именно так они и решили. Однако что им еще оставалось?

– Я получила их законно, – угрюмо сообщает она, и поскольку недоверие всё еще отчетливо читается на их лицах, добавляет самый веский аргумент: – Александр Дмитриевич знает об этом саквояже. Правда, в основном это плата за конфиденциальность, так что, простите, без подробностей.

Наконец-то страх покидает Голубева, он громко вздыхает с явным облегчением:

– Ну раз Александр Дмитриевич…

– Анька, как же это? – шепчет Зина отчего-то ужасно расстроенная. – Что ты будешь делать с этими бумажками? Их даже в банк не снести – без паспорта-то. Да тебя упекут, как только ты им свою справку с видом на жительство предъявишь!

– Стало быть, вы теперь съедете… – бормочет Голубев себе под нос, – Васькина комната, наверное, теперь слишком проста…

– Ну хватит вам, – вымученно улыбается Анна. – Я с ног валюсь. Виктор Степанович, если вы позволите, я бы осталась. Что мне делать одной в другом доме?

– Конечно-конечно, – он суетливо протирает пенсне. – Оно и верно.

– А с деньгами мы что-нибудь придумаем, Зин, – обещает она, залпом выпивает горячий чай и спешит в спальню. Падает в кровать почти замертво и забывается глубоким сном.

***

Утром Анна как сомнамбула: еле заставляет себя подняться с постели, одеться, выпить кружку молока и съесть вчерашнюю ватрушку.

Зина, зевая, плетется за ней:

– И охота тебе к этому инженеру по субботам таскаться. Спала бы лучше – в чем душа держится.

– Охота, – упрямится Анна. Вчерашний вечер в игорном доме еще раз доказал, как мало она знает об электричестве.

– А если твои деньги украдут? – волнуется Зина. – Немыслимо держать саквояж под кроватью!

– Я унесу, потерпи немного.

***

У Мельникова всё по-прежнему: запахи металла, кислоты и грозы кажутся уже почти привычными. Павел Иванович будто и не уходил никуда – всё в той же холщовой блузе и с паяльником в руках он склоняется над столом.

– Аристова, посмотрите-ка, – бросает он, не поднимая головы.

Он не объясняет, на что смотреть, но Анна всё равно старательно глазеет на сложную схему, нарисованную на пожелтевшем ватмане, и на хитросплетения проводов, реле и странных стеклянных колб с серебристыми нитями внутри.

– А на что я смотрю? – уточняет она.

– Это вакуумный выпрямитель, – Мельников указывает паяльником на одну из колб. – Штука капризная, но для постоянного тока из переменного незаменимая. Катушка, конденсатор, ключ. Простейший колебательный контур. А это уже – усилитель. Моя головная боль.

– А как течет ток? – смущенно спрашивает она, не уверенная, что он захочет возиться с неофитом.

Но Мельников отвечает обстоятельно:

– От трансформатора – сюда. По первичной обмотке – переменный, индуцирует ток во вторичной…

Он говорит быстро, то и дело вставляя «понимаете?» или «ясно?». Анна кивает – признаться в том, что она понимает далеко не всё, дрессура отца не позволяет.

– Теперь ваша очередь, – придвигает ей плату и схему. – Вот набор деталей. Вот упрощенная схема приемника с детектором. Попробуйте собрать макет.

– А если я спалю что-нибудь? – робеет Анна, уже чувствуя знакомый зуд в пальцах – желание разобрать, понять, собрать заново.

Он смеется:

– Это ведь всего лишь макет. Не бойтесь, не полыхнет.

Она погружается в работу. Мир становится крохотным и огромным одновременно, остаются только детали: теплые гладкие катушки эмалированной проволоки, тяжелые холодные конденсаторы, латунные клеммы. Она раскладывает их, то и дело сверяясь со схемой, мысленно прокладывая пути для невидимых электронов. Иногда замирает, чтобы переспросить что-то вроде: «Павел Иванович, а здесь полярность имеет значение?»

Анне всегда становится спокойнее, когда у нее в руках инструменты. Она думает обо всём и ни о чем сразу.

О Зине и ее калошах.

О том, что надо найти время и прочистить котел в ванной.

О том, какие книги взять завтра в библиотеке.

И еще она думает о молодом Александре Архарове, который однажды получил возможность принять участие в очень громком деле. Теперь она легко может себе представить, как они с Прохоровым лепили Сашеньку Баскова. Роль тихого наследника антиквара – спокойного, вдумчивого, неопытного и милого – не укладывается в то, каким видели его в группе. Софья дала ему совсем другую оценку: платит щедро и не задает лишних вопросов.

Чтобы ловко пристраивать краденое, надо обладать определенной цепкостью и хитростью. Надо хорошо знать изнанку города. Однако перед Анной предстал вчерашний студент-юрист, не умеющий даже оценить побрякушки.

И всё же Софью он смог обмануть, а вот перед Анной уже не старался. Или же старался иначе. Она была идеалисткой, верившей в то, что спасает людей от механизмов. И специально для нее Архаров сменил амплуа – циничный делец не привлек бы Анну.

И где-то среди этой многослойной лжи он свернул не туда – сблизился с обреченной.

Чужие маски не липнут к тебе так плотно. Заиграться можно только тогда, когда ты ощущаешь себя настоящим, – как Анна вчера легко скользнула в роль богатой светской дамы. Потому что ею она и была. По крайней мере, в прошлом.

Надо думать, Прохоров был в бешенстве: ставить свою карьеру под удар ради избалованной дурочки, которую уже не спасти! И Архаров отступил, смотрел издалека за ее падением.

Анна после ареста кажется самой себе смазанным пятном. Она почти не помнит те полгода – сначала отец приходил, умолял ее объяснить, что всё это неправда. Были и какие-то адвокаты. Следователи сменяли друг друга. Снова и снова – вопросы, угрозы, вопросы.

Анна молчала.

Возможно, первыми словами за долгие месяцы стали последние: я вернусь и уничтожу вас. «Для этого вам надо вернуться», – ответил Архаров и сделал всё возможное, чтобы у нее получилось вернуться.

Прошлое не изменить, зато можно хоть как-то взять в свои руки настоящее.

К вечеру Анна покидает Мельникова, уже полностью готовая к встрече, которая ей предстоит.

Она воображает себя тем самым макетом, который нужно собрать согласно схеме. И если все детали разместить по своим местам, то энергия побежит по венам.

Анне приходится напомнить себе, что нынче она не нуждается в деньгах, но всё равно экипаж кажется ей расточительством. Она буквально заставляет себя нанять его, а потом едет по заснеженным улицам и поражается, как легко нищета проникает в самые кости.

***

Ей открывает незнакомый лакей, должно быть новенький:

– Как доложить?

– Анна Аристова.

– Узнаю, принимают-с ли, – с достоинством сообщает он, неторопливо направляясь вглубь дома.

Анна ждет неподвижно, не оглядываясь по сторонам. Ей нечасто доводилось бывать здесь раньше, но кажется, будто ничего не изменилось.

– Анюта, – сухощавый, прямой как палка старик лично выходит навстречу. Он останавливается в одном шаге, будто в последний миг передумав раскрыть объятия, но улыбка его дрожит, как и голос.

– Добрый вечер, Тимофей Кузьмич, – тихо говорит она. – Простите, что я без предупреждения.

– Всегда рад, всегда рад, – быстро говорит Зотов, секретарь отца. – Прошу тебя, входи. У нас потрясающая утка к ужину.

– Это очень кстати, – она с облегчением отдает пальто лакею. Ужин – это хорошо, еда всегда сглаживает острые углы. – Спасибо за те прекрасные инструменты, что вы передали.

– Пустяки, пустяки, – он ведет ее в столовую, то и дело смешно вытягивая шею, чтобы снова взглянуть на свою гостью.

Насколько Анна помнит, Зотов давно вдовствует, и стол накрыт на одного. Лакей бесшумно приносит еще приборы.

– Я ведь к вам с просьбой, – говорит она напрямик, послушно опускаясь на отодвинутый для нее стул.

– Деньги нужны? – предполагает он. – Я выпишу вексель…

– Наоборот, – возражает она, – нужно пристроить кругленькую сумму.

– Ах, что же это за сложность? – поражается он.

– Такая вот сложность – поднадзорную без надежной рекомендации даже на порог приличного банка не пустят.

Он молчит, отводит глаза, пальцы отплясывают быструю кадриль по скатерти стола.

– Немыслимо, – наконец произносит он горько. – Дочь Аристова! Для тебя же все двери были открыты!

Почему-то ей становится жалко его, а не себя.

– Тимофей Кузьмич, да что теперь, – успокаивающе отвечает она. – От сумы да от тюрьмы…

– Ах, больше не говори мне ничего! Сколько у тебя тысяч?

– Восемьсот рублей, – пятьдесят она оставляет им с Зиной на расходы. Хватит до весны, если не шиковать.

– Пф, – Зотов расстроенно отмахивается. – Просто съезди на воды… В Ниццу или Баден-Баден.

Анна смеется. Он как будто кривое зеркало – вроде всё понимает, но совершенно ничего не понимает.