Текст книги "Наследник дона мафии (СИ)"
Автор книги: Тала Тоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 33
Феликс
– И чего ты выебываешься, скажи? – Кирюха, мой троюродный брат, смотрит пьяными глазами, в жадном блеске которых отражаются светильники на барной стойке. – У тебя папа дон! Я кому ни скажу, что у моего братана батя настоящий итальянский мафиози, мне не верят. Говорят, пиздишь.
– Сицилийский, – поправляю машинально, вертя в руке бокал с почти нетронутым виски, – итальянские и сицилийские фамильи отличаются.
– Какая разница? – отмахивается Кирилл. – Один хер куча бабла.
– А ты бы не кричал об этом на каждом углу, – отпиваю из бокала, – разве я не просил?
– Так хочется хвастануть же, – Кир пьяно ржет. – Мой братан мафиозный дон.
– Я не дон, не ори, – оглядываюсь по сторонам, – и не собираюсь им быть.
– Ну и дурак, – смачно припечатывает брат, – это потому что с жиру бесишься. Был бы у тебя отец водила, ты мечтал бы о такой жизни.
– Это ты дурак. Твой отец тебя растил, ты с ним вырос. Какая разница, кто он? Ну водила, и что?
Кирилл смотрит на меня, будто я сморозил невиданную херню.
– А хули толку, что с ним? Он как не в поездках, так бухал. Сильно он мной занимался? Если бы я мог выбирать, я бы выбрал как у тебя. Ничего про него не знать, а потом хуяк – папа главарь мафии, у тебя в руках власть, бабки, телки, личные самолеты… – он захлебывается слюной, и мне становится противно.
И еще я понимаю, что ничего не хочу объяснять.
– Ладно, пойдем, – кладу на стойку деньги и тащу Кирилла за локоть, – мне пора.
– Так ты ж не допил! – он цепляется за стойку, тянется к бокалу.
Походу, это была хуевая идея приехать проведать родственников. Пока были живы мать с бабушкой, я этого не замечал. Или просто давно здесь не был. Но приехал, и сразу всем стали интересны мои деньги и папа-дон.
Заебали они меня уже этим, честно. Я для них тоже мафиози, априори.
Друзья тоже не понимают. Я пытался объяснить, что мне неинтересны деньги, заработанные на наркотиках и оружии. Что заработать деньги на самом деле несложно. Они просто лежат – приди и возьми.
Крипта, IT-технологии, искусственный интеллект. Но на меня смотрели как на дебила и не понимали.
Им надо быстро. Привез наркоту, продал, поднял бабло. Не заморачиваться. Зачем строить и развивать, когда можно у кого-то отобрать?
Так делал Покровский. Так работал Ольшанский. Так работает бизнес-империя Винченцо, которую он мечтает передать мне.
Нахуй мне этот зверинец? Честнее вернуться в Сомали.
Мои пираты хоть не изображали цивилизованных людей. Дикари и дикари, бухают, курят и баб ебут на берегу океана. Может с натяжкой даже сойти за романтик.
Я всегда считал, что мой дом здесь, а теперь даже не знаю. И с Миланой мы тоже говорили…
Сука…
Нет никакой Миланы.
Не было.
То все была Лана, расчетливая лживая сука.
Сколько мне еще надо себе это повторить?
Только мозг сопротивляется. Отказывается верить.
Память подбрасывает то одну сцену, то другую. Когда Лане не обязательно было играть. Не нужно. Подарок мой на день рождения готовить. Пиратов тренировать…
Зачем? Просто чтоб со мной потрахаться? Потому что вся эта херня с именем другой девушки… Не вяжется. Почему она была так уверена, что я соглашусь потом поменять документ? Что мешало признаться сразу?
Завтра встречусь с Авериным, он должен сообщить, что накопал про эту Милану Богданову. Может, что-то прояснится. А то я уже и спать нормально не могу.
Отвожу пьяного Кирилла домой на такси, а сам еду в отель. На этом моя встреча с родственниками закончена.
Тетке денег дал, а покупать бухло, шмотки и давать денег на машину лосю, который может все заработать сам, не собираюсь. И мне похер, что про него люди будут говорить, что у него брат жлоб. Дон итальянской мафии, а денег брату пожалел.
Во-первых, не итальянской, а сицилийской. А во-вторых, я не дон. И доном никогда не буду.
* * *
– Идем, Феликс, ну что тут сидеть? – Аверин встает с низенькой скамейки, и я нехотя поднимаюсь следом.
Не то, чтобы мне охуенно нравилось на кладбище. Но кажется, если я уйду, оборвется последняя ниточка, связывающая меня с образом, в который я так тупо влюбился. Даже не влюбился, а влип.
Увяз, как в болоте, и не могу выбраться.
Я настоял, что хочу сюда заехать, и Аверин скрипя зубами согласился. Сначала протестовал, потом сдался.
– Цветы надо купить, – вспомнил я по дороге. – Я же вроде как муж. Действующий. Какие, как думаешь?
– Не знаю, – буркнул Аверин, – тебе виднее. Ты же муж.
Купили орхидеи, красивые. У меня было странное чувство, когда я их выбирал. Как будто по-настоящему для кого-то своего выбираю.
На свежей могиле стоял большой портрет. Незнакомое лицо, такое же, как на фото, которое мне в телефоне показывал Костя.
Совсем чужая девушка. Обычное лицо, ее нельзя даже назвать красивой, просто миловидная.
Но когда я выкладывал орхидеи, внутри что-то заворочалось, зашевелилось – непонятное, неуловимое. Аверин мрачно смотрел в сторону, наверное, кладбище у всех вызывает такое настроение.
Тоскливое. Что выть хочется.
Я бы вот прямо здесь сел и завыл как волк дикий.
Костя принес доклад об этой Милане. Ничем не примечательная, никаких выдающихся талантов. Родители рано умерли, бабушка с дедушкой сами вырастили девчонку.
Верно, Лана ничего не успела рассказать, там больше я пиздел. При воспоминании о нашей «брачной» ночи привычно ослепляет сначала вспышкой стыда, потом ненависти.
Даже не к Светке. К себе. За себя мерзко.
Какой же я еблан. Как мог так повестись?
От одной мысли, как лежал на расслабоне с этой сукой на груди и ей про себя рассказывал, нутро выворачивает.
Я верю Аверину. Если до этого и сомневался, то теперь верю.
Мы доходим до поворота, навстречу нам бредут двое стариков. Поддерживают друг друга, сгорбились.
Подойдя ближе, вижу, не такие они и старые. Проходят мимо, бросают испуганный взгляд на Аверина и идут туда, откуда только что мы с ним вышли. К «моей» жене…
Рывком поворачиваю обратно, но на плечо ложатся стальные клещи.
– Зачем, Феликс?
– Подойти хочу, – стараюсь сбросить руку, но, зараза, держит крепко.
– Нахуя?
– Костя, отъебись. Я по документам на их внучке женат. Может им помощь нужна. Дай поговорить.
Дергает сильнее, шипит в самое ухо.
– Слушай, будь же ты человеком, а? У людей горе. Мы и так им крови попили из-за того, что тебе замандерилось мужем Миланы остаться. Не трави ты им душу, а?
– А я при чем? – теперь я сильнее дергаю плечом, и он, наконец, отпускает.
– Потому что надо было в свидетельстве о смерти дату переписать, чтобы она после вашей свадьбы стояла, а не до. Ты же не мог на покойнице жениться. А денег им и без тебя додумались дать.
Чувствую себя еще большим гондоном, чем был, пока не увидел дедушку и бабушку настоящей Миланы. Хотя они мне никто, как и она. И я точно не виноват в пневмонии, от которой умерла их внучка.
Но ноги все равно как приросли и отказываются нести меня из этого места. Аверину приходится чуть ли не за шиворот меня тащить.
– Ладно, отпусти, – в последний раз оборачиваюсь. Старики сидят, тесно обнявшись, на скамейке. Говорю негромко. – Они издали совсем кажутся древними.
– Горе еще не так к земле прибивает, – так же тихо отвечает Аверин и отворачивается. Смахивает со щеки… пыль наверное.
Здесь пыльно. Сухо и пыльно. Давно не было дождей.
* * *
– Может, каких-то ее подруг поискать? Или в школу пойти, где она училась? – спрашиваю Аверина, сидя в ресторане, куда мы заехали пообедать.
– Послушай моего совета, – говорит он, раскладывая на коленях салфетку. – Чем больше ты будешь во все это влезать, тем дольше будешь выбираться. Если ты готов играть дальше в игры Ланы и ее папы, копай. Ты понимаешь, что они только этого и ждут? Чтобы ты блядь во всем этом варился еще хуй знает сколько времени. А если хочешь забыть, переступи и живи дальше. Вычеркни это из головы и живи.
– Меня друзья в Штаты зовут, – говорю ему, – мы стартап новый наметили. Там потусим, оттуда в Индонезию.
– Хорошая мысль, – одобрительно кивает Костя, – и от папы подальше, и от всего этого кодла. Слетай, проветрись. А вернешься, будет легче. Вот увидишь.
И чуть улыбается. Потому что сам не верит.
Но в одном он прав. Нехуй шляться по кладбищам, особенно когда там нет того, кто тебе дорог.
Та, кого я любил, надежно похоронена в моем сердце. Потому что, походу, больше ее нигде и не было…
Несколько месяцев спустя
Мы с друзьями уже неделю тусим в Индонезии. Когда пролетали над моим островом, я специально на него старался не смотреть, хотя внутри неприятно холодило.
Надеюсь, эта сучка Покровская со своим ебарем с него тоже не сильно поимели. Жаль, что Ольшанский просидел недолго.
Сейчас у него вообще все заебись, но надеюсь, урок он получил хороший. По крайней мере я слышал, со своими замашками на чужое он завязал. Сосредоточился на бизнесе.
Флаг в руки. Покровская та тем более недолго плакала, уверен, уже давно себе нового ебаря нашла. Объективно, девка она красивая.
Сегодня переехали на Бали, зарулили в какую-то недорогую кафешку. Мне вставляет местный колорит, и кухня здесь тоже интересная.
– Добрый вечер, вы готовы сделать заказ? – слышу на хорошем английском. Вот только голос неприятно знакомый.
Поворачиваю голову. И как в ледяную воду проваливаюсь.
– Арина? Ты?
Передо мной стоит Арина Покровская, от былой мажорки не осталось и следа. В белой футболке, цветастой юбке и белом переднике, завязанном на талии. А из-под передника виднеется выпуклый живот.
Она смотрит мне в глаза, а я чувствую себя червяком, которого раздавили, и который извивается на последнем издыхании, все еще не веря в то, что все. Что уже настал пиздец.
Сучка-Покровская, которая должна чилить с каким-нибудь папиком на яхте или очередным ебарем в отеле на побережье. Но только не здесь. Не в дешевой кафешке для не самых состоятельных туристов.
Я хотел отомстить, но только…
Блядь…
Не беременной девчонке. И точно не ее ребенку*.
*Историю Арины Покровской читайте в книге «Дочь моего друга»
Глава 34
Милана
– Берта, ты не можешь не согласиться, что моя мать была несправедлива к Франеку. Она поступила крайне опрометчиво, оставив такое завещание, – голос матери Роберты в трубке понижает общую температуру не только по палате. А и по всей Турции сразу. – И ты как сестра просто обязана с ним поделиться.
Будь я настоящей Бертой, могла бы ответить, что их двадцатишестилетний лось Франек был обделен бабушкой абсолютно заслуженно.
Я бы на месте фрау Эльзы ему тоже ничего не оставила.
Этот бездарь и бездельник целыми днями слоняется без дела или валяется на диване, и уже успел отрастить себе пивное брюхо. Мама с папой Ланге пашут как два папы Карло, чтобы прокормить этого борова. При этом их младшая дочь давно поселилась отдельно, и родители ее жизнью совершенно не интересуются.
Так что настоящая Роберта имела бы полное право послать всю свою семейку.
Вот только я ненастоящая. И я хожу по грани.
Пока мы общаемся по телефону, все идет шатко-валко. Но уверена, стоит нам встретиться лично, железобетонная фрау Ланге раскусит меня в три секунды.
Герр Ланге хоть и полностью у фрау под каблуком, это никак не помешает ему отличить родную дочь от поддельной.
Поэтому моя задача не допустить нашей встречи. Ни с одним из милой любящей семейки.
Фрау Ланге бомбардирует меня звонками по единственной причине – ее мать, бабушка Берты, недавно умерла. В завещание она вписала только внучку, Роберту. Бедного Франека обделила. Дочь с зятем тоже.
Теперь мамашка звонит каждый день и требует справедливого раздела, иначе грозится подать в суд.
И здесь семейству Ланге не повезло. Не повезло в том, что я – не Роберта.
Потому что я наняла адвоката, которого прислало мне консульство, и теперь он занимается еще и моим наследством.
И вот здесь самое главное. То, отчего у меня не перестают дрожать коленки.
С тех самых пор, как я узнала, что бабушка Эльза на самом деле не фрау, а синьора. Ее фамилия Бочелли, и наследство Роберты находится в небольшом итальянском городке Потенца.
Триста километров от Рима. Чуть больше шестидесяти тысяч населения.
Площадь сто семьдесят три тысячи квадратных километров.
Там всего лишь один небольшой дом с садом. Можно сказать, крошечный. И все.
Все.
Умом я понимаю, что для меня правильнее было бы уехать куда-нибудь в Австралию или Папуа Новую-Гвинею, лишь бы подальше от дона Винченцо, но…
С того дня, как я узнала о ребенке, я не перестаю думать, что мне надо встретиться с Феликсом.
И если мне выпал шанс спрятаться от немецкой родни именно в Италии, то это не что иное, как перст судьбы.
В конце концов, я всегда смогу оттуда уехать. Зато Феликс может захотеть увидеться с отцом. А до Сицилии от Потенцы не так далеко, чуть больше чем пятьсот километров, я посмотрела…
И разве я придумала, что лучше всего спрятано то, что лежит на виду?
Кому придет в голову искать Милану Богданову под самым носом у Винченцо Ди Стефано? Разве что кому-то с крайне буйным воображением.
– Мама… – прокашливаюсь, потому что мне тяжело выговаривать это слово даже на немецком. И мне приходится хрипеть и кашлять, чтобы скрыть акцент. Пусть он едва уловимый, у меня почти идеальный немецкий. – Я согласна. Я уеду в Италию, а Франеку оставлю свою квартиру. Мой адвокат свяжется с тобой, и вы все урегулируете. Извини, мне тяжело говорить, легкие не восстановились после пожара…
Захожусь в натужном кашле, но фрау Муттер* пропускает замечание о пожаре мимо ушей.
– Ну слава богу, ты не стала упираться. Видимо, этот неприятный инцидент с пожаром пошел тебе на пользу и ты научилась ценить семью, – она не то, чтобы смягчается. Просто перестает холодить.
Становится ужасно жаль бедную Роберту. С трудом сдерживаюсь, чтобы не послать противную бабищу, но я тогда выдам себя с головой.
А я не имею права. Кладу ладонь на живот и успокаиваюсь. Я теперь так всегда успокаиваюсь.
– Хорошо. Надеюсь, мы придем к обоюдному соглашению. Мой адвокат тебе позвонит.
Да, я не Роберта. Я Милана. И по правоведению у меня было отлично.
Поэтому я попрошу адвоката составить документ, который «мои» родственники должны будут подписать. Этим документом они отказываются от любых претензий, моральных и материальных, в мой адрес.
И тогда я со спокойной душой откажусь от них.
Спустя два месяца
Я победила.
Борову Франеку отошла не только квартира Роберты. Я подписала отказ от любого будущего наследства в его пользу.
Как будто Берте это наследство кто-то собирался оставлять!
Мой адвокат поджимал губы и качал головой, говорил о неравноценном обмене. Что дом в Потенце старый, требует ремонта. А квартира Роберты в центре, в хорошем районе и в новострое. Намекал, что эту квартиру ей подарил богатый покровитель, и что я могла бы ее хорошо продать.
Но я не имею права ни на что, чем владела Берта. Поэтому, чем старее и дряхлее будет дом, тем чище будет моя совесть.
Поэтому я первой подписала документ. И поставила точку в истории с семейством Ланге.
Параллельно был запущен процесс моего вступления в наследство, переведены на итальянский язык все необходимые документы. И как только я смогу выехать из Турции, сразу отправлюсь в Потенцу.
Уже месяц я живу на съемной квартире и прихожу к доктору Седе Акташ на консультации. Оставаться в центре необходимости не было – швы сняли, отеки сошли. Остались только те, что после ринопластики, но я уже вполне могла обходиться сама, без помощи персонала.
Мой малыш растет. Мы ждем, когда можно будет сделать первый акушерский скрининг, и тогда я начну думать о переезде в Италию.
У меня было еще несколько причин съехать на квартиру, хотя доктор Седа недовольно супила брови.
Первая – деньги. Они таяли на глазах, а пребывание в частной клинике слишком дорогое удовольствие.
Вторая – корни волос уже начали отрастать. Надо было что-то делать с завершением образа, тем более, что основные бинты с лица уже сняли. И даже поддерживающий бандаж можно было не носить, а он как раз закрывал корни.
И третья – мой махр. Его следовало забрать, и это по сей день одна из самых сложных частей моего плана.
Не представляю, как его перевезти через границу.
Я не могу вывезти драгоценности из Турции нелегально, я не Аверин. И легально не могу, даже если надену их на себя. Меня арестуют на таможне, потому что у меня нет никаких подтверждающих документов об их происхождении. Ни чеков, ни документа дарения, ничего абсолютно.
Надежда, что фамильные драгоценности Ди Стефано сойдут за местную бижутерию, слабая. Значит, рисковать нельзя.
Я должна их перепрятать. А этого не сделаешь, лежа на кровати.
Я уже заключила договор в банке на аренду банковской ячейки. Но это половина дела, надо поехать и выкопать мой махр.
Проще всего было завершить образ. Корни я прокрасила в парикмахерской, брови и ресницы – сама. Купила краску и покрасила. В русый.
Сложнее пришлось с линзами. Но на фото в новом паспорте должны быть светлые глаза, поэтому я заставила себя учиться их носить.
Сегодня доктор Акташ сняла последние швы.
– Прекрасно, Роберта-ханум, хотите на себя посмотреть? Я как врач могу сказать, что работа проделана на очень высоком уровне, – она подносит зеркало.
– Можно я пройду в туалетную комнату? – встаю с кушетки, стараясь не смотреть на свое отражение.
Я боюсь. Боюсь забиться в истерике на глазах у медперсонала.
Лучше наедине, сама с собой.
– Конечно, – понимающе кивает Седа-ханум, – вы только зовите, если что.
Прохожу в туалет, закрываюсь на защелку. Поворачиваюсь к зеркалу и… отшатываюсь.
В ужасе пячусь обратно к двери.
Такое ощущение, будто нас здесь двое. Словно кто-то другой за мной подглядывает.
Другая девушка. С чужим лицом.
В одном Азиз-бей не обманул. Она красивая. Правда, слишком худая.
Подхожу ближе к зеркалу, провожу указательным пальцем по щеке. Сжимаю пальцы в кулак, подавляя желание разодрать кожу на чужом до отвращения лице.
Если бы можно было снять его, как маску. Как в кино. Содрать, а под ней чтобы была та, прежняя Милана.
Хочется кричать от безысходности. Оттого, что это не маска.
Но я быстро приказываю себе успокоиться. Кладу обе руки на живот.
Мой сын увидит такую маму. Он будет любить меня такой.
И… И может быть Феликсу такая я тоже понравится?..
* * *
Такси тормозит далеко за поворотом. Мы его проехали, но так может и лучше. Водитель предлагает подождать, но я молча достаю деньги и кладу ему на переднее сиденье.
– Спасибо. Дальше я пойду пешком.
Перебрасываю сумку через плечо, в ней внутри складывающаяся лопатка.
Возвращаюсь к дорожному знаку, затем сворачиваю с трассы.
Пожары давно перестали бушевать, теперь здесь безопасно.
Дохожу до дерева с вывернутыми корнями. И камень, который я тогда притащила, на месте.
Опускаюсь на колени, откидываю сухие ветки и начинаю копать. Земля под ними слежалась, но лопатка справляется.
Взмах за взмахом, быстро устаю. Хорошо, хоть копать неглубоко, я тогда слишком торопилась.
Металл лопаты упирается во что-то твердое. Сердце замирает. Футляр.
Осторожно разворачиваю. Пакет порвался, но сам футляр цел. И украшения в нем целые.
Обтираю футляр, заворачиваю в плотную ткань, убираю обратно в сумку. Камень возвращаю на место. Сухие ветки тоже.
Поднимаюсь, вытираю ладони влажной салфеткой. Делаю несколько глотков воды из бутылки и иду обратно на трассу.
Дальше пешком вдоль обочины. До ближайшего населенного пункта далеко, но я иду быстро.
Надо успеть положить футляр в банковскую ячейку.
Пусть фамильные побрякушки Ди Стефано остаются в Турции. До лучших времен.
Завтра мой первый акушерский скрининг, и через неделю я вылетаю в Италию вступать в наследство. Все документы готовы, даже новый паспорт с новой фотографией.
А настоящий махр я смогу вывезти с собой без всяких документов. Я повезу его в своем животе, и ни один таможенник не станет его проверять.
Этот груз я не обязана декларировать ни при въезде, ни при выезде.
Ни один таможенник мира не станет требовать у меня ни оценки стоимости этого груза, ни документов на право владения. Никто не потребует обосновать, почему я вывожу его из страны.
И в то же время ценность этого груза зашкаливает.
Как странно, да?
И какое счастье, что его не надо декларировать…
*Mutter – мама (нем.)
Глава 35
Милана
Потенца. Город, о котором я раньше и не слышала.
А теперь собираюсь здесь жить и ждать, пока родится мой сын…
Дом Эльзы Бочелли стоит укрытый в глубине переулка. Он оказался именно таким, каким я его и представляла – небольшой, аккуратный в два уровня, со старым почтовым ящиком, низкой черепичной крышей и облупившимися зелёными ставнями.
Стены, когда-то выкрашенные в теплый терракотовый цвет, от солнца уже выцвели и потрескались. При входе – кованая калитка, за ней крошечный садик, заросший розмарином. Старое оливковое дерево и жасмин у входа делают картину более полной.
О таких обычно говорят, что в них живут воспоминания. Жаль только, что не мои…
Открываю дверь ключом, выданным мне нотариусом, она поддается с легким скрипом.
Воздух чуть спертый, но зато чистота идеальная. Значит, дом кто-то убирал перед моим приездом. Может, соседи, или нотариус кого-то прислал.
Узкий коридор ведет вглубь. Пол выложен плиткой, потолки низкие, с тяжелыми деревянными балками.
Слева – небольшая гостиная. По периметру расставлены старомодный диван с креслами, стол с кружевной скатертью и деревянный буфет, в котором за стеклом стоят фарфоровые чашки. На окнах тяжелые шторы, на стенах старые фотографии. В углу – камин с каменной кладкой.
Кухня совсем крошечная. Ощущения такие, словно хозяйка ненадолго ушла и скоро вернется. Над плитой висят блестящие кастрюли, на подоконнике глиняный горшок с высохшим базиликом.
Столик у окна накрыт клетчатой скатертью. Даже старый чайник стоит на плите.
На втором этаже – две спальни. В одной кровать с резной спинкой, платяной шкаф с зеркалом, фотография в рамке на тумбочке. В комнате чуть слышно пахнет лавандой.
В другой только стул, еще одна тумбочка и задернутые шторы.
Ставлю окна на проветривание, возвращаюсь в гостиную.
На полке, в рамке, черно-белое фото черноволосого мужчины и красивой женщины с прямой спиной и серьезным взглядом.
Похоже, это и есть бабушка Эльза со своим итальянским мужем. Она вышла замуж за итальянца и прожила в Потенце больше двадцати лет.
Они улыбаются, в волосах у бабушки белая лента. Она выглядит как актриса.
Слезы подступают к глазам. Пусть Эльза не моя бабушка, а ее муж Лука не родной дедушка даже Роберте. Но когда я смотрю на это фото, они напоминают мне моих стариков.
Мои бабушка с дедушкой так же любили друг друга и так же нежно и заботливо относились друг к другу даже спустя годы.
Я пробовала узнать о них еще в Турции, хоть это было очень рискованно. Купила сим-карту, включила впн, набрала бабушкин номер.
Он оказался недоступен. По какой причине, неизвестно. Но потом меня осенило.
Даже не знаю, почему раньше до этого не додумалась.
Зато теперь я точно знаю, что они оба живы. По крайней мере, перед моим отъездом из Турции я видела их обоих своими собственными глазами.
Недалеко от нашего дома есть парк, даже скорее сквер. Если идти через него, то можно срезать путь к станции метро. И я точно знала, что там установлены камеры видеонаблюдения.
Вошла на сайт городской администрации и несколько дней наблюдала на ноутбуке за трансляцией с камер. Пока не увидела своих стариков, которые шли по аллее, поддерживая друг друга.
Качество передачи было ужасным, но я все равно не могла оторваться от экрана…
Я обязательно придумаю, как им дать о себе знать. Чтобы и себя не выдать, и их не подставить.
Светлана сказала, мои старики уверены, что я умерла. Они даже были на моих похоронах. В способности Коэнов на такую мерзость я не сомневаюсь. А значит, мои старики слишком на виду.
Интересно, эти люди когда-нибудь поплатятся за то зло, которое они генерируют? Или зло можно творить бесконечно, а бумеранг – это лишь красивая сказка для слабых и безвольных людей, которые не могут убить даже таких ублюдков как Коэн?
Поднимаюсь в спальню, чтобы немного отвлечься и разложить вещи. Затем отправляюсь исследовать близлежащие магазины, а заодно купить что-то на ужин.
Не удерживаюсь от небольшой прогулки по Потенце. Городок очаровывает, но долго гулять не могу. Я и так слишком устала от перелета, чтобы теперь еще наматывать километры.
Успею еще исследовать окрестности.
Возвращаюсь в дом, на готовку нет сил. Я купила в булочной кексы и тостерный хлеб, у меня есть моцарелла и ветчина – как раз то, что надо для ужина и вечернего чая. Большего не требуется.
Пить чай собираюсь в гостиной.
Придвигаю к дивану столик, расставляю кексы, нарезаю моцареллу с ветчиной. Раскладываю на поджаренные тосты нарезанную ветчину, сверху пластинками помидоры, листья базилика, кусочки моцареллы.
Даже жаль нарушать такую красоту. Но мой малыш проголодался и требует поддержки сил. Сажусь на диван напротив камина и пока жую бутерброд, думаю.
Думаю о том, что надо будет записаться к доктору для наблюдения беременности.
Еще думаю, как повезло, что у меня в официальном анамнезе – потеря памяти и травмы, полученные при пожаре. Я имею полное право не помнить никого из тех, с кем раньше общалась Роберта.
Я уже выяснила, что она не приезжала к синьоре Эльзе в последние годы. Причина – конфликт с мужем бабушки Лукой. Что они не поделили, мне не сказали. Как осторожно намекнул нотариус, синьор Бочелли не выносил всю семейку Ланге. И тут я его понимаю как никто.
Но Роберта! Неужели она была такой же гнилой как ее родственнички? Не хочется верить, мне ведь придется сталкиваться с людьми, которые ее знали.
Еще думаю, как много всего произошло для того, чтобы я попала в Потенцу. Роберта не должна была унаследовать этот дом, у синьора Бочелли были сыновья. Но один погиб в ДТП, второй умер от ковида.
Других наследников у дедушки Луки не было. И это в Италии, где семьи большие и количество родственников может доходить до нескольких десятков!
Еще думаю, как хорошо, что я не позвонила из клиники Азиз-бея Косте. И что телефон его не запомнила. И нигде не записала.
Я много об этом думаю.
Я бы уже сто раз сорвалась и набрала бы. Отправила сообщение с другого номера. Или попробовала связаться другим способом.
А он не заслужил, чтобы я снова его подставляла.
Первое время я боялась, что Винченцо что-то ему сделал. Рыскала по интернету, но поисковик на запрос «Константин Аверин» выдавал каких угодно Авериных, только не того, который нужен мне.
Потом пошла по соцсетям. Вбивала какие-то имена подряд – и самой Светланы, и фамилии ее знакомых, которых должна была запомнить для круиза. Просто потому, что Костя где-то мог засветиться в тех кругах.
Все их аккаунты были по большей части закрыты, но официальные страницы корпораций, куда меня выбрасывало, оставались в свободном доступе. И на одной из них я все-таки его увидела.
Аверин стоял вполоборота, его почти не было видно среди присутствующих. Я узнала его по профилю. Он был не сам, с женщиной.
Дата публикации – примерно месяц назад, а значит с Винченцо они все утрясли. И я лишний раз порадовалась, что у меня нет его номера, такая тоска сжала сердце при виде нахмуренных бровей и плотно сжатых губ.
Он мне тоже родной. Не такой, как Феликс, но все равно…
А еще я думаю, что все бабушки в мире одинаковые. Они все любят вышитые салфетки. И очень любят что-то ими украшать.
Моя ставила на них вазы и накрывала иконы. Бабушка Эльза вышила портрет Иоганна Вольфганга фон Гете с его цитатой и повесила над камином.
Очень красиво, конечно, но…
Зачем над камином салфетка? Кто вообще вешает что-то над камином? Пламя сюда не достанет, но может быть и дым, и копоть судя по кирпичам.
Встаю с дивана, подхожу ближе.
«In deinem Innern liegt der Schatz, in deinem Herzen liegt das Glück»
– Внутри тебя лежит сокровище, в сердце твоем – счастье, – проговариваю вслух изречение классика, вышитое на салфетке.
Внутри тебя. Внутри тебя.
Внутри тебя…
Осматриваю камин. Самый простой, с металлической решеткой и каменной кладкой. Осторожно приподнимаю салфетку.
Один из камней чуть отличается по оттенку. Как раз тот, что под ней.
Ладонь скользит по кладке, я надавливаю на тот камень, что темнее. И он поддается. Двигается. Медленно, с усилием, но двигается.
За ним – ниша. Небольшая, но глубокая. В нише спрятана шкатулка.
Вынимаю шкатулку из ниши и чуть на пол не роняю, такая она тяжелая. Видно, что дорогая – сделана из старинного дерева с металлической отделкой и металлическим замочком.
Открываю. Внутри – бархатные мешочки с антикварными монетами, украшения, несколько свитков, перевязанных бечевкой.
Сверху лежит письмо, написанное на немецком.
Я знаю, что оно адресовано не мне, поэтому мысленно прошу прощения и у бабушки Эльзы, и у самой Роберты.
'Моя дорогая Берта!
Если ты читаешь это письмо, значит, ты вернулась.
Прости меня, моя девочка, если сможешь. Надеюсь, я сумею загладить свою вину. Отнеси все это в лавку Анжело на Виа Маджоре. Ты должна его помнить. Он тебя тоже. В любом случае скажешь, что ты от Эльзы, и он тебе поможет.
Люблю тебя'.
В полном замешательстве складываю все обратно.
Что же произошло между бабушкой и внучкой? Узнаю ли я об этом когда-нибудь?
Сердце бьется глухо, как колокол в пустой церкви.
Я только собиралась подумать, как начать зарабатывать. Собиралась зарегистрироваться на сайте фрилансеров и искать работу, которую можно выполнять дистанционно.
А теперь чужая бабушка помогла мне.
Не мне. Моему ребенку.
И я почему-то уверена, что фрау Эльза, будь у нее выбор, кому отдать шкатулку – мне или своей дочери, – предпочла бы оставить все как есть.
* * *
Чтобы собраться с духом и пойти в лавку к синьору Анжело мне понадобилась неделя.
Сегодня я наугад выбрала одну из монет и направилась на Виа Маджоре.
Улицу я нашла легко – Потенца город маленький, особенно старый центр. Виа Маджоре такая же узкая, как и все здесь, вымощенная камнем улочка, утопающая в цветах. Фасады облупленные, но уютные, с коваными балкончиками и деревянными ставнями.
Антикварная лавка синьора Анжело расположилась в глубине арки, на ней даже не оказалось таблички. Только темная деревянная дверь и оконная витрина, за которой, как в театральной декорации, стоят рамы с монетами, кольца, медали и что-то напоминающее древние печати.
Стучусь, дверь открывается почти бесшумно.
– Добрый день, синьорина, – приветливо кивает старик.
Его лицо напоминает высохший персик. Морщинистый персик с едва заметной ухмылкой и внимательными глазами.
– Добрый день, синьор Анжело, – вхожу внутри и прикрываю дверь. – Меня зовут Роберта Ланге. Я внучка Эльзы Бочелли.
Он чуть кивает и отступает в сторону, впуская меня внутрь.
В лавке у синьора Анжело витает аромат старой бумаги, полированного дерева и благовоний.
