Текст книги "Наследник дона мафии (СИ)"

Автор книги: Тала Тоцка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 31

Милана

– Как бы нам ее сбагрить побыстрее? – один из полицейских вытирает потный лоб. – Господину начальнику уже из немецкого консульства звонили. Намекали, что если мы не поторопимся, ее реабилитацию вычтут из нашей зарплаты.

У него на бейджике написано «Мурат Топрак», но я делаю вид, что даже имя прочитать не способна. Упорно обращаюсь «уважаемый бей», чем немало вывожу из равновесия обоих мужчин.

О том, что я за время, которое нахожусь здесь, научилась немного понимать турецкий язык, они не догадываются. Ко всему прочему я успешно демонстрирую частичную потерю памяти.

Я не слишком верила, что из этой затеи что-то получится, но пока у окружающих особых сомнений ничего не вызывает.

И тут мне помогла сама Роберта.

Трудно поверить, но после всего непроходимого кошмара, который происходил со мной в последние дни, с Робертой мне внезапно повезло.

И очень сильно.

Я не знаю точно, зачем она приехала в Турцию. И теперь вряд ли когда-то узнаю, но ее целью определенно был не туризм.

Возможно, ее связывали какие-то отношения с мужчиной, который был за рулем. А может, она планировала найти себе богатого покровителя или заняться эскортом. Все это вытекало из разговоров полицейских.

Главное, что мужчина, погибший вместе с настоящей Робертой, занимался тем, что переправлял пациенток по каналам нелегальной хирургии. Теперь его подозревают в убийстве доктора Азиза Эрдема и поджоге его подпольной клиники.

Это я тоже узнала из разговоров полицейских.

Я не могла им сказать, кто в самом деле убил доктора Азиза. И что Роберта со своим спутником просто проезжали мимо.

Не могла, потому что теперь она – это я. А настоящая Роберта для всех – неопознанное тело девушки с поддельным паспортом. Да и поверил бы мне кто-то, заикнись я о сицилийских мафиози?

Еще мне повезло, что Берта оказалась в не лучших отношениях с родными. По крайней мере мать по телефону с дочерью – то есть теперь уже со мной, – говорила достаточно сдержанно и несколько раз повторила, что надеется на ее здравый смысл.

На мой то есть теперь. Не знаю, что она имела в виду. Буду выяснять при встрече. То, что ее дочь находилась в зоне бедствия, фрау Ланге, похоже, никак не впечатлило.

Мне даже показалось, в ее голосе проскользнула досада в связи с тем, что я нашлась.

Я искренне пожалела Роберту – никому не пожелаешь услышать такое от матери.

Теперь я не меньше мешаю господам полицейским.

– Значит, вы не помните, где вам делали операцию, госпожа Ланге? – спрашивает полицейский на ужасном английском. Лучше бы мы общались на моем слабом турецком.

Но я послушно мотаю головой.

– Нет, уважаемый бей. Я ничего не помню.

– А имя Окан Йылдыз вам о чем-то говорит?

Не было бы на мне бинтов, я могла бы поиграть, напрячься, поморщить лоб. Но смысла играть нет, поэтому я только отрицаю.

– Нет, уважаемый бей, я не знаю этого человека.

– Но он записан в вашем телефоне, вы ему звонили.

– Прошу прощения, уважаемый бей, значит я просто не помню.

Я говорю спокойно и уверенно. И они это видят. Меня даже можно допрашивать на детекторе лжи, и он покажет, что я говорю чистую правду.

Я видела Окана Йылдыза мельком, он лежал в полусгоревшем автомобиле. Но это точно не повод утверждать, что мы знакомы.

Наш разговор снова заходит в тупик. Им надо что-то со мной делать, я не могу дальше лечиться за счет государства.

Из эвакуационного пункта меня доставили сюда, в ожоговый центр. Поместили в отдельную палату, эту роскошь я оплатила сама из денег Азиз-бея.

После первого же осмотра, как я и думала, меня опросили, а затем сразу вызвали полицию.

– Под бинтами обнаружены следы пластики. Свежие. Это не ожоги. Девушке нужна дальнейшая реабилитация. Работа хорошая, скорее всего, кого-то из тех, у кого забрали лицензию. У пациентки частичная амнезия, возможно, на фоне стресса, – сказал по телефону доктор, который меня осмотрел.

Приехали полицейские, и теперь они не знают, как от меня избавиться.

Судить меня не за что, у меня хороший адвокат, которого прислало немецкое консульство. И он абсолютно справедливо утверждает, что нет ни одного доказательства, что операцию мне делали нелегально.

Из зоны бедствия эвакуировали несколько клиник, я вполне могла потеряться вместе с документацией и страховкой. Стихийное бедствие часто сопровождается хаосом и паникой.

Мой адвокат додумался даже до того, что выдвинул встречный иск турецкой стороне, обвинив их в похищении немецкой гражданки и насильственном изменении ее внешности.

Так что я понимаю полицейских. На них давят, чтобы скорее закрыли дело.

Кому нужен скандал с нелегальными пластическими хирургами, в котором ко всему прочему замешаны иностранные граждане? Еще и пострадавшие от стихийного бедствия? Они могут начать качать права и требовать компенсации.

Надо дать понять принимающей стороне, что я не представляю опасности для бюджета государства и не претендую ни на какие компенсации.

И здесь мне не приходится притворятся, я в самом деле искренне благодарна Турции за то, что она меня приютила.

А от пожаров никто не застрахован.

– Господин Топрак, – обращаюсь к полицейскому, – я хотела бы продолжить лечение в одной из частных клиник. За свой счет. Доктор Акгюн порекомендовал мне клинику в Измире.

Протягиваю Мурат-бею буклет клиники, в который аккуратной стопкой сложены долларовые купюры.

Он приоткрывает буклет, оглядывается на напарника. Тот тянет шею, видит купюры и утвердительно кивает.

– Очень хорошо, госпожа Ланге. Мы будем всячески способствовать вашему переводу.

Они переглядываются, даже не думая скрывать облегчения.

– Главное, чтобы она не передумала, брат, – говорит напарник Мурат-бея. Он без бейджика, потому я не знаю его имени.

– Не передумает, – отвечает Топрак. – А после частников пусть попробуют доказать, что ее оперировали нелегалы. Мы с тобой молодцы, брат! Дожали девку!

– И от начальства по шапке не получим! – радуется Мурат-бей, и я радуюсь вместе с ними.

Надеюсь, немецкий консул с адвокатом тоже порадуются.

* * *

Что мне здесь нравится – идеальная чистота и белоснежное белье. А еще мягкие полотенца.

Меня перевезли сразу же, как только я внесла нужную сумму на счет частной клиники в Измире. Из консульства меня тоже навестили, но это больше для соблюдения формальности.

Сообщили, что после того, как будет завершена реабилитация, мои документы переделают. Внесут новую фотографию и снимут отпечатки.

Это было самое слабое место моего плана – отпечатки пальцев. Я даже готова была что-то сделать с руками и для начала обварила подушечки кипятком в эвакуационном центре.

Но видимо где-то наверху решили, что порция отмеренного мне треша оказалась исчерпана. Все безоговорочно поверили, что я Роберта. И в консульстве сказали, что после того как будет готово мое новое лицо, мне сделают новый документ.

Никто не стал сверять мои новые отпечатки со старыми. А для нового документа просто снимут новые.

– Мисс Ланге, пришли ваши анализы, – в палату входит доктор Седа Акташ, милая женщина, которая лучится добротой. Но сейчас она выглядит немного нервной, несмотря на улыбку.

– Что-то не так? – сажусь в кровати.

– Процесс заживления идет прекрасно, вас оперировал профессионал высшего класса, поэтому здесь вопросов нет, но… – Седа-ханум садится на стул возле кровати и закусывает губу. – Скажите, Роберта-ханум, когда вы принимали решение о сохранении беременности, вам говорили о рисках для плода от наркоза? И вы помните, сколько часов длилась операция? Сколько времени вы были под наркозом? Совсем никаких записей не сохранилось?

– Какой беременности? – переспрашиваю с улыбкой. – Какого плода…

Договариваю уже на автомате, руки сами тянутся к животу.

Доктор Акташ с непониманием следит за моими движениями.

– Вы что, этого тоже не помните, Роберта-ханум? – теперь она не скрывает сочувствия. – Вы беременны. Правда, срок очень маленький, четыре недели. Так вы не помните?

Я держусь за живот и трясу головой, отчего во все стороны летят соленые брызги.

Я не забыла. Я не знала. Я ничего не знала.

Я беременна от Феликса. У меня будет его ребенок.

Господи, неужели это правда? Неужели это может быть правдой?

И мне не сказали? Как они могли мне не сказать?

Они знали, и доктор Азиз, и Аверин, и промолчали, зная, что наркоз убьет моего ребенка?

– Скажите, Седа-ханум, – язык с трудом шевелится, – что с ним? Что с моим… сыном?

Я хриплю, подаюсь навстречу докторше, но она мягко усаживает меня обратно. И почему-то улыбается.

Меня это успокаивает. Наверное, если бы он уже умер, она бы так не улыбалась? Или она просто слишком добрая, доктор Акташ? Не хочет меня расстраивать?

– Вы не помните, что беременны, но знаете, что у вас там мальчик? – спрашивает она.

Я не знаю, почему так сказала, но уверена, что это может быть только сын. Если бы Седа-ханум видела Феликса, она бы тоже это знала.

Он просто такой. У него должен родиться мальчик. У нас. Я не знаю почему. И мне хочется плакать навзрыд оттого, что во мне неожиданно оказался такой подарок.

Махр … Настоящий махр…

Что там какие-то никчемные камни. Сын Феликса, его ребенок – вот настоящая драгоценность! Кажется, я сейчас умру от счастья!

Но… Почему они меня обманули? Почему не сказали? Я ни за что не согласилась бы делать операцию, не согласилась бы ни на какой наркоз.

Хватаю за руки доктора Седу.

– Скажите, Седа-ханум, а анализ мог не показать беременность? Или ммм… как быстро она проявляется? Мне же должны были сделать все анализы перед операцией?

– Конечно, – она не высвобождает свои руки, наоборот, сжимает мои, – судя по уровню проведенной операции, вам делали ее в хорошей клинике. Состояние швов говорит, что операция проводилась около десяти дней назад, а значит срок вашей беременности вполне мог не определяться даже ХГЧ. Если бы вы могли вспомнить, когда точно произошло зачатие и был последний день ваших месячных, мы бы высчитали точнее, а так…

Я чуть не проговариваюсь, что с месячными, конечно напряг, а день, точнее, ночь зачатия, я знаю вплоть до часа и минуты.

Костя привез меня в клинику доктора Азиза через сутки, еще через сутки меня прооперировали. Да, виноватых здесь нет.

Но я должна была предположить. Мы ведь не предохранялись. Почему мне такое даже в голову не пришло?

Потому что я и подумать не могла, что в моей жизни возможно такое счастье – ребенок от Феликса…

– Седа-ханум, – заглядываю в лицо женщине, – скажите, мой сын… Он очень пострадал от наркоза?

– Видите ли, – теперь она аккуратно забирает свои руки, – все зависит оттого, сколько хирургов работали над вашим лицом. И сколько часов вы были под наркозом. Какие антибиотики потом вам вводили. Никто не может ничего гарантировать. Мы, конечно, сделаем УЗИ, но… Я бы как врач рекомендовала вам прервать беременность. В медицинских целях.

– Нет, – спиной влипаю в подушку, подтягиваю колени. Мотаю головой и выставляю вперед руки. – Нет, ни за что. Об этом речи быть не может. Никогда. Я никому не позволю прикоснуться к своему ребенку.

– Помимо патологий это могут быть серьезные последствия такие как аллергия или анемия, – продолжает доктор Акташ, но я закрываю уши.

Она ничего не знает.

Мой малыш пережил подмену Светланой, разговор с Коэном, успокоительное Аверина. Переезд в Найроби, перелет в Даламан. Он пережил пожар в клинике, мои прятки в холодильнике и перегон до эвакуационного центра.

И теперь я должна хладнокровно от него избавиться?

Ни за что.

Теперь я понимаю, что мною двигало все это время. Почему я так цеплялась за жизнь. Ведь самой мне она не нужна.

Значит подсознательно я знала? Чувствовала?

Если от одних только слов «мой малыш» меня внутри затапливает волной щемящей нежности.

И еще потому, что он от Феликса.

У тебя ничего не получилось, дон Винченцо, ты ничего не смог сделать. У нас с Феликсом настоящий брак, у нас все по-настоящему, как он и хотел.

Доктор Седа вздыхает, качает головой, понимающе кивает и выходит из палаты. А я откидываюсь на подушки и мечтательно смотрю в окно, поглаживая до обидного плоский живот.

Я ни капли не сомневаюсь, что с ним все будет хорошо.

У нас с малышом все будет хорошо.

И теперь я точно знаю, чем отличаюсь от Светланы.

Это рождает во мне малюсенькую, совсем робкую и очень-очень глубоко спрятанную надежду.

Может, когда-то я смогу рассказать обо всем Феликсу?..

Глава 32

Феликс

Я покинул Сомали на следующий же день.

Уехал бы сразу же. Не мог дышать воздухом, которым она дышала, не мог видеть океан, на который она смотрела. Под моими ногами буквально горела земля, по которой она ходила.

Сука, по образу и подобию которой я сам создал себе ловушку.

В которую попался. Которая захлопнулась, не просто прищемив мне яйца. Она разнесла в хлам мое ебаное сердце.

В ней невыносимо тесно. Все еще больно. Из нее я не вижу выхода.

Но я не мог бросить своих людей. Тех, кто по-настоящему оставались мне верными. И мне следовало закончить все дела, потому что я знал, что больше сюда не вернусь.

Надо было дождаться Коэна и получить выкуп за пленников. Пусть я сам с ним не стал встречаться, но деньги он перевел на мои счета. А я потом разослал каждому его долю, как всегда это делал.

Я должен был попрощаться с лагерем и передать свой пост Абди. А для этого следовало соблюсти хоть какую-то видимость законной передачи власти.

К тому же, днем мне позвонил Винченцо.

– Да, синьор, – ответил я машинально, по привычке. И услышал, как он поморщился.

– Фелисио, тебе не надоело паясничать? Может ты наконец-то начнешь называть меня отцом? – проговорил он ворчливо.

Этот диалог у нас начинается всегда примерно одинаково. Ничего нового.

– Не вижу смысла, – сказал я честно, – я так называю тебя двадцать восемь лет.

Я мог ответить, что сыном меня тоже называть никто не спешит. Но меня это больше не волнует. Уже давно.

Он выругался, но продолжил.

– Я звоню предупредить. На вас готовится облава. Тебе лучше увести своих людей с побережья. Ты знаешь, что вы остались последними, со всеми давно уже покончено. Я пытался задействовать свои связи, но, похоже, на этот раз действительно все.

– Я понял. Спасибо, синьор.

На этот раз мое «спасибо, синьор» прозвучало искренне.

Я знаю, что он действительно несколько раз оттягивал уничтожение лагеря объединенными войсками. Ему удавалось договориться, убедить, подкупить.

Выходит, прав был Аверин, когда говорил, что дон Ди Стефано использовал моих пиратов в своих интересах. Раньше меня бы от этого разъебало, а теперь похуй.

Вот просто похуй. Не передать как.

Единственное, на что не похуй, это мои люди. Даже те, кто готов меня продать за бутылку вонючего пойла или пару сотен баксов. Потому что я за них тоже отвечаю.

Сначала я собрал самых вменяемых, объявил то, что услышал от Винченцо. Предложил кандидатуру Абди на пост главаря.

Все равно он им нужен, такой здесь менталитет. Вождь, главарь, предводитель – как бы он ни назывался, он нужен. И Абди на сегодняшний день лучшая кандидатура.

Решено было лагерь ликвидировать, переместиться дальше по побережью и начать строить новый поселок.

Я уверен на двести процентов, что самые отбитые останутся дальше грабить по беспределу. И их в ближайшее время ликвидируют. Жаль будет, если пострадает кто-то из поселка. Поэтому дальше я пошел к старейшинам.

Все им рассказал и посоветовал куда-нибудь сплавить отбитых. Куда – это уже не моя головная боль. В конце концов, это они законная власть.

Вечером объявили большое собрание, где я официально передал власть Абди.

Если бы можно было, сразу бы улетел. Но вертолет должен был забрать меня только в пять утра.

Пришлось остаться на пьянке, посвященной Абди. Я немного посидел для приличия и ушел к океану.

В дом идти не хотелось. Вещи собрал давно – там всего одна сумка, я еще никогда не уезжал так налегке. Кальян, мачете, ноутбук и кое-что из одежды. Остальное все куплю новое.

Так и просидел до утра на берегу океана. Утром улетел в Могадишо.

Я собирался на Сицилию, но в последний момент передумал. Понял, что не хочу заявиться туда вот таким. Каким увидел себя в отражении зеркальной панели аэропорта.

Дикарь. Пиратский вожак.

Пусть я не считаю себя наследником Ди Стефано. Но я не допущу, чтобы над ним смеялись и говорили, что его сын только что слез с пальмы.

Мои отношения с отцом – это только мои отношения. Никого больше они не касаются.

Первым же рейсом я вылетел в Найроби, а оттуда – в Дубай.

В Дубае приземляюсь ближе к вечеру. И уже в аэропорту ощущаю, как поменялся окружающий мир.

Я снимаю один из самых дорогих отелей. Последние удачные операции, включая сделку с Коэном, позволяют не считать деньги.

Значит это будет номер люкс с панорамой, бассейном и личным дворецким, который вежливо улыбается, пока я бросаю сумку и прохожу внутрь.

Даже если я выгляжу как дикарь, он все равно будет улыбаться.

Я планирую провести в Дубае не меньше недели.

Мне нужно вывести из себя Сомали. Выжечь. Выдавить по капле.

Оно въелось в кожу. В волосы. Забралось под ногти.

Я принимаю душ, заказываю ужин в номер и засыпаю как убитый. С утра первым делом направляюсь в спа. Прямо в отеле. Потом к барберу.

Оказывается, я не брился, так что когда лезвие касается подбородка, на меня накатывает чувство, будто меня стирают.

Это было бы круто. Если бы можно было стереть и написать заново. Только не с лица, а из памяти.

Потом стрижка. Затем в порядок приводят ногти. Я все больше и больше начинаю походить на цивилизованного парня.

Я бы вывел татуировку, но мастер говорит, надо, чтобы зажили порезы. Зря я, конечно, не удержался и посек ее мачете. Уже бы забыл об этом ебучем клейме.

Вечером иду в тренажерный зал. Вспоминаю, как это – когда тренируешься не на досках и самодельных тренажерах из палок и сваренных железяк.

Ужинаю в ресторане на крыше. Смотрю на россыпь огней внизу и прихожу к выводу, что цивилизация – это в принципе неплохо.

На следующий день иду покупать одежду и понимаю, что разучился ее носить. Рубашки натирают шею и запястья. Они как броня. В пиджаке я как в доспехах. В туфлях как в колодках.

Так что превращение в цивилизованного индивида дается с трудом. И проходит со скрипом.

Но если я хочу вернуться к прежней жизни, мне нужны броня и доспехи. И я обхожу бутики, выбирая лучшее.

Вечером в ресторан иду в брюках и рубашке с закатанными рукавами. И целый вечер нахожусь под перекрестным огнем из взглядов с соседних столиков.

Эй, вы вообще-то со своими ебарями, красивые! И я в вашем внимании не нуждаюсь, так что отъебитесь…

Но это говорит, что трансформация из дикаря в цивилизованную особь успешно завершена …

Через восемь дней я вылетаю из Дубая на Сицилию. И уже сидя в самолете ловлю себя на том, что воротничок рубашки мне почти не натирает. Почти…

* * *

– Может ты, наконец, начнешь называть меня отцом? – Винченцо нервно постукивает по столу кончиками пальцев.

Мы с Авериным сидим за столом в его кабинете. Я не ждал его здесь встретить и пиздец как рад видеть этого заносчивого засранца.

Сам не ожидал. Возможно, частично оттого, что вижу, как он выводит из себя отца.

Да, мысленно я иногда так называю Винченцо. И в разговорах с другими могу назвать.

В лицо не могу. Не скажу, что делаю это нарочно. Не поворачивается язык.

Для меня он синьор.

Я даже когда был маленький и не выговаривал «р», все равно говорил «синьйол», меня мать выдрессировала. Не знаю, что было бы, вздумай я назвать его иначе.

Я так и не рискнул, о чем сейчас жалею.

– Не понимаю, с чего ты взял, что я захочу на ней жениться?

– Да какая разница? – Винченцо раздраженно взмахивает руками. – Не хочешь и не хочешь, Фелисио, плюнь и разотри. И в самом деле, зачем тебе эта шаболда? Нет, конечно, если бы ты захотел, я бы не противился…

– Я не захотел, – обрываю этот поток словесности. Аверин со скучающим видом рассматривает мозаику на стене отцовского кабинета.

– И хер с ними, – отмахивается Винченцо.

– Нет, не хер, – качаю головой я. – Меня, твоего сына, выставили полным долбоебом, а ты собираешься вот так просто отмахнуться и сказать «хер с ними»? Тебя все еще удивляет, что я говорю тебе «синьор»? Я не собираюсь спускать это ни Лане, ни Леониду.

В кабинете воцаряется тишина. Отец замолкает, смотрит на Аверина. Тот еще более подчеркнуто внимательно изучает мозаику.

– Но ты не желаешь быть Ди Стефано, – говорит он спустя некоторое время. – Чего же ты от меня хочешь?

– От тебя? Ничего, – качаю головой. – Я сам с ними разберусь.

– Сам… – ворчит Винченцо. – Видел я, как ты разобрался. Эта дура орала, что ты ей чуть голову не отрезал.

– Так это же хорошо, – удовлетворенно киваю, – пусть боится.

– Послушай, ты же можешь подождать? – морщится дон. – Вот и остынь. Потерпи. Я сам терпеть не могу этого Коэна. Но его можно ослабить. Через Донато. Или Кавалларо. Только не сейчас, сейчас он сильный. Дай мне несколько лет, и я тебе их отдам. Что захочешь, то с ними и сделаешь. А если бы ты стал членом фамильи…

– Мне пора, – оживает за его спиной Аверин. – Мы с вами в расчете, синьор Ди Стефано. Если вас устраивает мой отчет по сверхурочным, я вызываю такси. У меня скоро самолет.

– Я тебя отвезу, – останавливаю Аверина и оборачиваюсь к отцу. – Ты мне дашь водителя? У меня дело к Аверину. Или я поеду с ним на такси в аэропорт.

Я хочу попросить его узнать о той девушке, чьим именем воспользовалась Лана. О Милане Богдановой. Конечно, за деньги. Но об этом я не собираюсь отчитываться перед отцом.

Винченцо утвердительно кивает и отдает распоряжение подать машину.

– Кстати, господин Аверин, вы слышали, какие пожары бушуют в Турции? – спрашивает он, когда мы уже стоим у порога.

– Да, все, думаю, о них слышали, – небрежно отвечает Аверин. – А что?

– Да так, столько людей там сейчас гибнет, ужас. Мне рассказали, на днях полностью сгорела клиника доктора Азиза Эрдема. Вы, случайно, не были знакомы? Первоклассный пластический хирург. Правда, практиковал нелегальные операции. Вот и сгорел заживо в своей нелегальной клинике. Вместе с персоналом и пациентами. Никто не выжил, представляете? Просто шок.

Он говорит и сверлит взглядом Аверина. Тот смотрит на него все с тем же чуть удивленным видом. Дослушивает до конца, качает головой и хмыкает.

– Очень жаль, но нет, не слышал. Я не пользуюсь услугами пластических хирургов, синьор Ди Стефано, у меня прекрасная генетика. И надеюсь, мне не скоро понадобится. А если что, в Испании отличная легальная медицина. Могу для вас узнать расценки. Да, если это был ваш знакомый, примите мои соболезнования.

Он наклоняет голову, прощаясь, и мы выходим из кабинета. Отец смотрит нам вслед со странной мстительной ухмылкой. Даже не знаю, что это только что было.

– Костя, я хотел тебя нанять, – говорю, когда мы садимся в машину.

– Слушай, в аэропорту будет время до регистрации, – перебивает он меня. – Мы там сядем выпить кофе, и ты мне все расскажешь. Окей? А я сейчас по дороге покемарю, вообще сука не высыпаюсь.

– Ну, хорошо, – говорю чуть сбитый с толку, – я просто после думал домой слетать. Родственников проведать. Может, вместе полетели бы?

– Десять минут, Феликс, – просит он, – и потом все обсудим, ок?

Мы забираемся на заднее сиденье отцовского лимузина. Аверин садится в угол, вытягивает ноги. Запрокидывает голову. Указательным и большим пальцами правой руки трет сначала уголки, потом растирает глаза. На миг мне кажется, под левым веком что-то поблескивает.

– Костя, – наклоняюсь ближе, – ты что, плачешь?

– Да нет, что-то в глаз попало, – бормочет он, растирая глаза. – Говорю же, не высыпаюсь нихуя…

– А, ну тогда поспи, – откидываюсь на спинку, – тут до аэропорта полчаса не меньше. Поспи.