Текст книги "Наследник дона мафии (СИ)"
Автор книги: Тала Тоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Глава 29
Милана
Выходим из самолета, и первое, что я делаю – вдыхаю полной грудью. Втягиваю полные легкие воздуха.
Чистого, свежего. Не раскаленного как в духовке. Совсем не такого как в Сомали. И не в Найроби.
Здесь пахнет асфальтом, хвойными деревьями и морем. Здесь пахнет цивилизацией.
Мой родной континент. Я дома! Даже не верится…
Хочется дышать глубже, вдыхать и вдыхать.
Аэропорт в Даламане кажется мне верхом научно-технического прогресса. Да мне все здесь таким кажется.
Люди выглядят как люди. В одежде, без автоматов. Разговаривают спокойно, улыбаются. Не орут. Не под чем-то…
Я сама за долгое время чувствую себя не пленницей, не товаром, не разменной единицей.
Обычным человеком. Ну почти…
Медсестрой Айше Демир, например.
Костя чуть хмурится, незаметно прощупывает глазами окружение. Сканеры свои включил… Наверняка высматривает камеры, преследователей или еще что-то.
Зато у Клима настроение отличное.
– Хоть нормально пожрем! – потирает он руки, надевая солнцезащитные очки.
Это правда, в Кении мы почти ничего не ели, только сухпаек, чтобы исключить вероятность отравления.
– В ресторан не пойдем, – предостерегающе качает головой Костя.
– Да похер, я просто хочу нормального мяса, – отвечает Клим. – Меня устроит хороший кебаб.
Заходим в простую закусочную за стеклянной перегородкой. От аромата жареного мяса и лепешек рот мгновенно наполняется вязкой слюной.
Кебабы подают прямо на металлических подносах, с соусами, нарезанными овощами и каким-то густым напитком на йогурте.
Я съедаю два небольших кусочка, и все. Больше не лезет. Аверины с трудом уговаривают меня съесть третий.
– Отвал башки, – стонет Клим, собирая лепешкой мясной соус, – как же вкусно! Ненавижу вашу Африку.
После еды нам приносят чай в тонких турецких стеклянных стаканах.
– Инджи белли, – говорит Костя, – с турецкого переводится как «тонкая талия».
– Он все знает, – подмигивает мне Клим. У него после еды настроение еще лучше. Тем более, он еще и в самолете выспался.
А может, потому, что его любимая девушка ждет. Хоть у кого-то должно быть все хорошо.
Мне надо его как-то поблагодарить. Он сейчас полетит в Стамбул, а Костя повезет меня дальше. И я пытаюсь подобрать удобный момент.
– Клим, я вам так благодарна… – начинаю блеять, когда старший Аверин отлучается на пару минут. Тот отмахивается.
– Ну что вы, ерунда.
– Какая ерунда. Вы ничем мне не обязаны.
– Я помогал Косте, я не мог допустить, чтобы он сам все это вытягивал, – честно говорит Клим.
– Вы ему так безоговорочно доверяете, что готовы с головой нырнуть в любую авантюру? – смотрю недоверчиво.
– Вы как-нибудь спросите у Костяна, как мы с ним в моем детстве эликсиром молодости приторговывали*, – скалится Клим. – Вот где был экшн. Только смотрите, чтобы он в настроении был. После этого все остальное такая фигня!..
* * *
Клим отбывает в Стамбул, а мы с Костей снова куда-то едем.
Везет нас водитель, он из местных, приехал специально за нами. Сначала едем по трассе, затем сворачиваем на грунтовую дорогу.
Апельсиновые деревья сменяются соснами. Дорога сужается, окончательно пропадает сигнал – я это вижу по Аверину, который буркает и матерится, выключая телефон.
А мне здесь нравится.
Горы приближаются. Их синие вершины, сначала едва заметные вдали, теперь громоздятся над дорогой, будто нависают. Солнце чуть скользит по ним, оставляя золотые мазки.
И воздух. Боже, какой здесь воздух! Ощущение, будто легкие наполняются не кислородом, а живительной силой.
Когда машина останавливается, солнце почти касается горизонта. Высовываю голову в открытое окно. Вокруг одни сосны. Здесь их целый лес! Сосны плотно смыкаются над дорогой, их верхушки цепляют облака.
На окраине виднеется дом. Небольшой, без вывески, огороженный забором.
Просто одноэтажный дом, с выкрашенными в бежевый цвет стенами. Сейчас на них красиво падают тени от деревьев.
Ни машин, ни людей. Никого. И тишина нереальная.
Костя первым выходит из машины, открывает дверь, подает мне руку.
– Пойдем.
Внутри помещения прохладно и тихо. Чересчур. Стены белые, свет приглушен, пахнет антисептиком. Слишком стерильно для просто помещения.
– Костя, это больница?
Он молча кивает, и мы остаемся ждать в холле.
Через минуту появляется мужчина. Высокий, сухощавый, лет шестидесяти с короткой стрижкой и аккуратной бородкой. Волосы седые, зато пробор идеально ровный. На переносице очки в тонкой оправе.
– Доктор Азиз Эрдем, – коротко представляет Костя. Киваю.
Меня не представляют. В общем-то правильно.
Я хорошо понимаю, куда мы приехали. Клиники, даже частные, не строят в лесу у черта на куличках. И уж тем более не в предгорьях. Их строят в хорошем месте с удобной транспортной развязкой.
Вероятнее всего, доктор Азиз в курсе, какая из меня медсестра Айше Демир. Мое настоящее имя ему знать точно не следует. А мое будущее не знает похоже еще никто, включая Аверина.
Доктор кивает – нейтрально. Механическим движением поправляет очки.
– Пройдемте, – показывает в сторону коридора и первым туда направляется.
Мы с Авериным идем следом.
* * *
В кабинете доктора Азиза работает кондиционер, поэтому температура вполне комфортная. Окна закрыты жалюзи, и здесь так же удивительно тихо. Словно стены глушат любые звуки.
– Айше-ханум, – говорит доктор, сложив на столе руки, – изменения, которые я хочу вам предложить, не радикальны, но они достаточны.
В его голосе слышится мягкий акцент, но английский господина Эрдема я назвала бы почти академическим.
– Значит, вы не станете тут все… переделывать? – показываю на лицо и очень стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.
– Тот, кто перекраивает лицо – мясник, Айше-ханум. Хорошему пластическому хирургу, чтобы достичь полной неузнаваемости, достаточно лишь тонко изменить внутреннюю архитектуру, – отвечает доктор Азиз.
– Что вы предлагаете? – спрашивает Аверин.
– Для начала мы сделаем компьютерную томографию черепа и МРТ мягких тканей. Я должен видеть точную структуру костей черепа, глубину надкостничного слоя, расположение сосудов, анатомию околоносовых пазух. Еще меня интересует толщина скуловых дуг и структура носовой перегородки. Это важно, чтобы не затронуть зоны, отвечающие за зрение и дыхание.
Я молча киваю, понимая в лучшем случае пятую часть. Но от меня никто и не ждет комментариев. Доктор продолжает:
– В любом случае я предлагаю осветление волос, ресниц и бровей. Еще голубые линзы. Это уже изменит внешность на тридцать процентов. Дальше мы поднимем надбровные дуги, вытянем овал лица за счет скульптуры подбородка. Немного сузим нос, если это позволит его структура. Скулы приподнимем. Возраст молодой, кожа эластичная, с ней можно работать. После заживления останется только ваш характерный прикус, но это не проблема.
– По подбородку уточните, – морщит лоб Костя.
– По подбородку легкая скульптура, без вмешательства в кость.
Аверин удовлетворенно кивает. Доктор Азиз делает паузу и переводит взгляд на меня.
– После восстановления она будет выглядеть по-другому. Достаточно, чтобы никто не узнал.
Я не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к лицу. Пальцы нащупывают гладкую кожу, хотя мне кажется, что под ними отвратительные рубцы.
Конечно, меня порадовало то, что это не будет как в фильме «Без лица», но… я совсем не буду на себя не похожа? А как же мама? Это ее глаза. И нос. И папины губы. Почему?..
– Хорошо, Азиз-бей, – тем временем говорит Костя. – Что по документам?
Азиз-бей явно ждал вопроса и подготовился.
– Надо подождать. Мы не делаем документы просто так, мы подбираем настоящую личность, когда появляется подходящий реальный случай. У меня есть доступ к базе пропавших без вести. Иногда люди исчезают. Иногда объявляют о смерти, но тела не находят. Это займет некоторое время. У нас оно есть, как раз пока пройдет полное восстановление. Мы найдем девушку с похожими параметрами, и перенесем вашу личность на нее. Главное – не должно быть родственников, которые начнут искать.
Аверин смотрит в потолок, затем на доктора.
– Как только будут документы, я заберу ее в Испанию. Даже если полное восстановление не будет завершено. У меня есть доверенные врачи. Хирург…
– Хорошо, Константин-бей. Мы начнем готовить Айше-ханум уже с сегодняшнего вечера, – доктор Эрдем читает что-то на планшете, затем поднимает на меня взгляд. – Айше-ханум, может у вас есть предпочтения по будущему имени? Иногда я могу повлиять. Так что у вас есть время подумать.
Киваю на автомате. А внутри уже болезненно ноет.
Я Милана Богданова. Милана Фокс. Не хочу я никакое другое. Просто не хочу…
– Значит, я совсем не буду похожа на себя? – спрашиваю, спотыкаясь на последнем слове, и договариваю почти шепотом. – Даже немного?
Костя сжимает пальцами переносицу. Азиз внимательно смотрит. Ничего не спрашивает, просто ждет.
– Белые ресницы, белые брови… – шепчу хрипло, – волосы. Ужас какой. Линзы. Нос другой. Подбородок… Почему я свое лицо должна отдать ей, а мне достанется… это?
– Вы боитесь, что будете не так красивы? – переспрашивает господин Эрдем. – Уверяю вас, Айше-ханум, отсюда еще никто не вышел хуже, чем был. Только лучше. Вы и так красивая девушка, а мы сделаем из вас совершенство.
Меня трясет. Костя следит за мной с мрачным видом, чуть наклонив голову. Поворачивается к доктору.
– Я знаю, какое мы имя выберем, Азиз-бей. Аполлония.
И вперяется в меня сверлящим взглядом.
Доктор недоуменно поднимает брови. Но ничего не говорит, поворачивается в мою сторону.
– А что, звучит неплохо, – невозмутимо продолжает Аверин. – Главное, что ненадолго.
Отвожу глаза. Становится дико стыдно перед Костей за закатанную истерику. Он всем рискнул, когда меня сюда привез, а я…
Это все правильно. Все доводы очень разумные. Но внутри словно что-то крошится. Я будто с собой прощаюсь.
– Назовите меня как хотите, – говорю глухо. – Мне все равно.
Азиз делает пометку и произносит:
– Тогда я подберу имя, которое будет максимально удобно интегрировать в существующую историю. Что-то европейское.
– Тоже думаю, нас такое устроит, – кивает Аверин. – Сделайте упор на словацкий, чешский или немецкий вариант.
* * *
Ночью не спится, не могу уснуть.
В этой клинике тихо, как в бункере. И потому, что хорошая звукоизоляция, и потому, что здесь минимум персонала. А из пациентов, возможно, одна я.
Лежу и глажу лицо. Осторожно, как будто там не кожа, а тончайшая бумага, которую легко можно порвать.
Лоб. Скулы. Нос. Подбородок. Все еще мое. Но уже ненадолго.
Хочу запомнить, как у меня изгибается бровь. Насколько закруглен кончик носа. Щупаю подбородок.
Вдруг становится страшно, что потом, после всего, я не смогу вспомнить себя, настоящую.
И почти до истерики, когда думаю, что я всегда смогу зайти на страничку Светланы в соцсетях. Когда у нее отрастут волосы…
Срываюсь с кровати, иду в ванную. Свет включается автоматически, и я смотрю на себя в зеркале.
Именно это лицо, именно эти скулы, лоб, виски целовал Феликс. А я и это не могу себе оставить…
На краю зеркала лежит фломастер, которым отмечают график уборки. Беру его и медленно пишу по поверхности зеркала. Прямо над своим отражением.
Милана.
Упираюсь лбом. Глажу рукой холодное стекло, прижимаюсь щекой.
– Прости меня, – говорю, захлебываясь слезами, – прости.
Стираю надпись губкой.
Выключаю свет и ухожу обратно в кровать. Просто лежу, уставившись в потолок.
Мне нужна инъекция Аверина. На пожизненно. До конца своих дней.
Но Костя уехал, пообещал передавать приветы через доктора. Обещал приехать, как только будут готовы документы.
Мы попрощались быстро, Аверин спешил, а меня забирали на обследование. И меня до сих пор не покидает чувство недосказанности.
Или это оттого, что завтра меня начнут менять?
*Об эликсире «молодости» упоминается в книге «Жестокая свадьба»
Глава 30
Милана
У меня появилась соседка по палате. Ее зовут Мерьем, но настоящее это имя, или такое как моя Айше, я не знаю. Она представилась как Мерьем, я сделала то же самое.
Сначала ее поселили в другую палату, но там сломалась душевая кабина. Азиз-бей спросил, не буду ли я против, если Мерьем поселят со мной. Временно.
Я не видела, какой Мерьем была ДО, ее перевезли ко мне уже после операции. Ее лицо в таких же бинтах, и я подозреваю, что какой она будет ПОСЛЕ, я тоже не узнаю. Нас потом снова расселят.
Мне настолько надоело одиночество, что я даже обрадовалась. Мерьем как будто тоже. Тем более, мы особо друг друга не напрягаем.
Мы общаемся на английском, и по акценту слышно – он для нас обеих неродной.
Мы не говорим о прошлом, ни о чем друг друга не спрашиваем, не делимся секретами. Просто общаемся – о погоде, о еде, о новостях.
Уже прошла неделя, как меня прооперировали.
Доктор Азиз-бей результатами доволен, а мне пока тяжело судить. Мое лицо забинтовано, под повязками синюшные отеки. Так что я стараюсь туда не заглядывать.
Волосы покрасили только вчера, ресницы и брови еще не трогали – как снимут повязки, так и покрасят.
Все контакты с персоналом сведены к минимуму. Азиз-бей с самого начала сказал, что чем меньше мы будем общаться с медработниками, тем безопаснее.
Никаких имен, никаких разговоров – только процедуры и уход. Нам даже постель перестилают, когда мы на прогулке, чтобы не пересекаться с персоналом.
Я за все время видела всего двоих. Похоже, они и медсестры, и санитарки в одном лице. Они делают уколы, ставят капельницы. Они же приносят еду, меняют белье и убирают в палате.
Я каждый день хожу гулять на террасу – это разрешено. Территорию клиники покидать нельзя, но сосны, свежий воздух и море вдалеке создают иллюзию, что жизнь вернулась почти в нормальное русло.
Здесь море совсем другое, оно не похоже на Индийский океан. Не такое… дикое.
Но возможно от этого у меня каждый раз так давит в грудной клетке.
Мне не хватает той дикости. Или всего одного дикаря. Моего. Любимого…
Каждый день мы смотрим местные новости – на общем экране в холле. Там целыми днями крутят турецкие телеканалы.
Последние несколько дней везде одно и то же – лесные пожары, паника, срочная эвакуация отелей по побережью. От нас недалеко, километров сто, может, чуть больше.
Сегодня Азиз-бей выглядит особенно озабоченным. Обращается к нам обеим.
– Айше-ханум, Мерьем-ханум. Возможно, нам придется эвакуироваться. Соберите все ценные вещи и держите при себе. Не волнуйтесь, у меня все готово, я перевезу вас в свою городскую клинику в вип-палату. Там отдельный бокс, вас никто не потревожит.
«Городская» означает официальная. Эта, в которой мы, не то, чтобы подпольная. Скажем, вип в десятой степени. С соответствующим ценником.
У меня только один действительно ценный багаж – футляр с махром. Он лежит в сейфе, в хранилище в цокольном помещении клиники.
В палату входит медсестра со стопкой чистого постельного белья.
– Да только же меняли, – капризно складывает на груди руки Мерьем. – У меня голова болит!
– Прошу прощения, ханум, – вежливо кланяется женщина. Встаю с кровати, уступая место.
– Начните с моей постели, я пока спущусь в подвал.
Спускаюсь по лестнице на нижний уровень. В цокольном этаже в конце технического коридора находится небольшое хранилище – за бетонной перегородкой металлическая дверь, внутри несколько ячеек.
Мне не надо записывать код, я его запомню на всю жизнь. Это день моей свадьбы с Феликсом…
Набираю код, достаю из ячейки футляр с украшениями. Мой махр.
Внезапно где-то снаружи визжат тормоза. Глухо хлопает дверца машины.
Закрываю ячейку, выхожу из хранилища. Но что-то внутри не дает подняться по ступенькам. Что-то останавливает.
Мужские голоса слышны через открытое на проветривание окно, расположенное в самом верху цоколя.
Ледяной страх скручивается узлом в животе, и я влипаю в бетонную стену. Распластываюсь. Впечатываюсь спиной.
Потому что звучат они на беглом итальянском.
– Никого в живых не оставлять. Дон Винченцо приказал все сжечь к ебеням.
Холод из живота поднимается до горла.
Они нашли меня. Они пришли меня убить.
Вечная Аполлинария…
Я отступаю, ползу по стене, совсем не соображая, куда. Под ногами что-то хрустит, я в ужасе замираю.
Внезапно раздается сухой треск, и я понимаю, что это выстрел. Потом еще один. За ним доносится сдавленный крик.
Всхлипываю. Зажимаю рукой рот.
Они сейчас всех убьют. Из-за меня. И доктора Азиза, и медсестер, и Мерьем. Может здесь есть охранники, повара, их тоже убьют. Я должна выйти, это нечестно…
Спиной наталкиваюсь на металлическую дверь. Инстинктивно нащупываю ручку, резко дергаю.
Дверь поддается. Ныряю внутрь, и она сама захлопывается.
Меня сразу окутывает холодом. В помещении темно, слышен тонкий гул. В нос бьет специфический стерильный запах.
Ощупываю стены – они металлические, и меня пробивает. Боже, это же холодильник. Я сама себя закрыла в холодильной камере, где хранятся препараты, вакцины, заборы крови.
Меня колотит – от холода, страха, чувства вины. Или всего вместе, не знаю. Какая разница.
Остервенело толкаю дверь, но она не открывается. Здесь автоматический замок, дверь открывается только снаружи. Додумаются ли убийцы Винченцо открыть холодильник в поисках неугодной невестки своего дона?
Сползаю на пол, обняв колени и прижав футляр к груди. Зря я сбежала, лучше бы они меня застрелили. Умереть от холода, голода или жажды гораздо хуже, чем от выстрела в упор.
Кутаюсь в тонкий больничный халат, холод уже добрался до костей. Пальцы ног начинает покалывать.
Сколько времени проходит, не знаю. Десять минут, двадцать или полчаса?
Внезапно раздается тихий щелчок. Чуть заметный, я бы не услышала, если бы не было так тихо.
Поднимаюсь, толкаю дверь, и она поддается. Только ни один датчик не горит, ни одна лампочка. Почему-то отключилось питание, и замок разблокировался.
Выглядываю в коридор – здесь полно дыма, он тянется клубами по полу, как туман. Где-то наверху трескается пламя, значит они подожгли клинику.
Ну конечно, ведь Дон Винченцо приказал все сжечь…
Теперь ясно, почему разблокировалась дверь. Огонь добрался до распределительного щитка, и электричество отключилось.
Прикрываю лицо подолом халата. Возле лестницы где-то здесь висел огнетушитель, я точно помню. Бегу по ступенькам, сама не знаю откуда берутся силы. Но они берутся.
Огнетушитель есть. Футляр сую в карман, срываю огнетушитель и бегу в кабинет доктора Азиза.
Может, я успею их спасти?
В нос бьет густой, едкий запах горелого пластика. Воздух тяжелый, каждый вдох отдается кашлем. Закрываю рот рукавом.
Коридор тоже в дыму. Плафон освещения свисает на проводах. По стене тянется черный след будто от факела.
Дверь в кабинет открыта, стены лижут языки пламени. Я поднимаю огнетушитель, выдергиваю чеку, и из него с шипением вырывается пена.
Врываюсь и поливаю пеной все подряд – пол, стены, объятый пламенем стол, кресло. Разворачиваюсь… и опускаю огнетушитель.
Доктор Азиз-бей лежит на спине в когда-то идеально белом халате, который теперь уже весь в серых подпалинах. Лицо в копоти, очки треснули.
Его руки неестественно вывернуты. По центру грудной клетки расплылось бурое пятно. Рядом на полу валяется мобильный телефон.
Бросаю огнетушитель, меня выворачивает прямо на пол.
Я не могу. Не могу.
Не могу видеть человека, с которым разговаривала всего какой-то час назад. А теперь он лежит с пустыми глазами и дырой в сердце. Из-за меня. Все из-за меня.
Вытираю рот, выползаю из кабинета и почти сразу натыкаюсь на тело медсестры. Рядом с ней перевернутая тележка с обугленными препаратами. Она как будто пыталась добраться до выхода, но ее тоже застрелили.
Прижимаюсь к стене, чтобы ее не задеть. В висках стоит ровный гул. Меня мутит от гари, вони и страха.
Здесь уже прогорело, огонь пошел дальше. Не понимаю, куда делись люди Винченцо? Почему меня никто не ищет? Я даже не думаю прятаться.
Встаю с четверенек, бреду по пропахшему гарью коридору в палату.
На полу валяется подушка. Мерьем лежит на кровати лицом вниз. Не Мерьем, ее тело.
И тогда я понимаю, что меня никто не искал.
Они не знали, что нас двое. Что заправленная кровать – моя кровать. Они решили, что Мерьем – это я.
Становится трудно дышать, меня начинает трясти. И от ужаса, и от осознания.
Я принесла всем этим людям смерть.
«Те, кто рядом, становятся разменной монетой».
Я всего одну ночь побыла твоей невесткой, Винченцо Ди Стефано, а из-за меня уже умирают люди. Будь же ты проклят!
* * *
Пожар бушует в другой части здания, оно уже выгорело наполовину. От запаха подгоревшего пластика выворачивает желудок.
Возвращаюсь в кабинет доктора Азиза.
Меня охватывает странная апатия, словно я вколола себе лошадиную дозу транквилизатора. Раз я выжила, я должна попробовать выбраться. А для этого мне нужны документы и деньги.
Внутри все в копоти и пене. Пробираюсь к сейфу, который вмонтирован в стену.
На лежащего на полу Азиз-бея стараюсь не смотреть. Я потом буду плакать, когда смогу.
Открываю панель замка, протираю рукавом халата сканер отпечатка.
Когда Азиз-бей в первый раз открыл при мне сейф, это было еще при Аверине – просто между делом. Он говорил с Костей, и на автомате приложил к сканеру большой палец. Я тогда даже не поняла, что это сейф.
Подхожу к телу. Почти теряю сознание, когда наклоняюсь и беру доктора Азиз-бея за руку.
– Простите. Простите меня, – шепчу, глотая тяжелый ком в горле из гари и боли.
Волоку за собой тяжелое тело. С трудом, но дотягиваю до панели и прикладываю большой палец.
В груди щемит от ужаса.
Щелчок.
Дверца открывается, у меня от облегчения подкашиваются ноги.
Внутри несколько пачек долларов и турецких лир. В отдельной папке – несколько паспортов без фотографий, с пустыми квадратами.
Я быстро перебираю.
Анна Марек – тридцать два года.
Клара Вайдман – сорок один год.
Тереза Новакова – двадцать шесть лет.
Эта более менее подходит. Хоть и старше. Под меня сделать не успели, придется довольствоваться тем, что есть.
Беру паспорт, рассовываю по карманам пачки с деньгами. Взгляд падает на телефон.
Костя! Надо ему позвонить!
Прикладываю большой палец Азиз-бея к экрану, листаю контакты. Как Аверина его нет, ищу Константина и нахожу. Проверяю историю звонков.
Это он! Они недавно созванивались!
Сердце делает кульбит. Сейчас он скажет, детка, забейся куда-нибудь и продержись пару часов. Я сейчас прилечу и тебя спасу.
Уже заношу палец, чтобы нажать на дозвон и…
Перед глазами возникает виденье с телом, лежащим в неестественной позе с вывернутыми конечностями и пустыми глазами. И его лицом.
Я лучше умру. Лучше лягу прямо здесь и сдохну, чем снова его подставлю. Сколько можно?
Неизвестно еще, как отреагировал Винченцо, когда узнал, что Костя не выполнил его указание. Почему-то уверена, что он ничего ему не сделал. Даже слышу презрительное «Пошел ты нахуй, Винченцо, этого не было прописано в моем контракте».
Но я не позволю больше ему рисковать. Ни репутацией, ни жизнью.
Пусть лучше думает, что я умерла. Что на этот раз у Винченцо все получилось.
Выключаю телефон. Тщательно протираю полой халата, кладу рядом с доктором. Низко кланяюсь.
– Спасибо вам, – шепчу, снова сглатываю, – еще раз простите.
И иду к двери.
* * *
В коридоре гарь режет глаза, пол шатается под ногами. Колени дрожат так, что приходится хвататься за стены.
Выбираюсь на воздух и долго дышу, откашливаясь. Оглядываюсь вокруг – территория незнакомая, сюда выходить нам не разрешали.
Зато на воздухе прихожу в себя. Замечаю под навесом у ворот внедорожник.
Двери открыты, ключ торчит в замке зажигания. На заднем сиденье лежит темная мужская толстовка.
Натягиваю толстовку поверх сорочки, открываю ворота.
Сажусь за руль, складываю на пассажирское сиденье футляр, паспорт и деньги. Поворачиваю ключ, двигатель начинает утробно урчать.
Я не пробовала водить машину, но здесь коробка автомат, с ним проще. Две педали – газ и тормоз. И вот эта штука с буквой D – кажется, чтобы ехать вперед.
Так и есть, я медленно трогаюсь с места. Руль вращается легко, надо следить, чтобы никуда не врезаться.
Машина рвется вперед, резко торможу. Пробую снова – медленнее, ровнее.
Я не собираюсь далеко ехать, да и куда я доеду без прав, вся в копоти и с забинтованным лицом?
Включаю навигатор, хотя и так вижу, в какую сторону ехать. По небу полосами тянется сизый дым – похоже, пожары уже гораздо ближе. Доктор Азиз-бей не зря собирался нас эвакуировать.
Надо постараться, не привлекая внимания, пробраться в самый эпицентр. Туда, где хаос и паника. Где можно затеряться. Где можно раствориться и стать частью общей беды. Где никого не удивит девушка с грязными от копоти бинтами на лице.
Кто станет сейчас разбираться, что под ними за швы – от ожогов или от пластической операции? Станут, но потом, гораздо позже. В крайнем случае может сработать финт с потерей памяти.
Главное попасть туда, где спасательные службы заняты эвакуацией, и им некогда разбираться с документами. Там у меня точно есть шанс.
* * *
Долго петляю по грунтовой дороге, никак не выберусь на трассу. А еще говорила, что навигатор не нужен. Без него уже бы решила, что заблудилась.
Дорога резко идет под уклон, потом уходит вправо, в последний момент успеваю затормозить. Выхожу из машины.
Я им ничем не помогу. Уже не помогу.
Автомобиль наполовину сполз в овраг, догорает. Бок вмят, лобовое треснуто. За рулем мужчина, с ним была девушка. Ее выбросило на дорогу, голова запрокинута, рядом – раскрытая сумка.
Руки почти не дрожат, когда подхожу ближе, чтобы проверить пульс.
Как быстро я привыкла к виду безжизненных тел. Или я малодушничаю, и все мое равнодушие оттого, что эти люди мне чужие?
Девушка не двигается, пульса ожидаемо нет. Что-то изнутри толкает, и я протягиваю руку к сумке. Паспорт лежит в самом верху.
Роберта Ланге. Двадцать один год, уроженка Германии. На фото очень миленькая блондинка. Берта. Роберта…
Это лучше чем «моя» Тереза двадцати шести лет. И это настоящий документ, который никак не связан с Азиз-беем. Даже Аверин не докопается…
Руки трясутся, когда приношу из машины «свою» Терезу без фото. Бросаю в догорающую машину.
Паспорт Роберты забираю себе, сумку тоже. Подхожу к Роберте, это уже становится ритуалом.
– Прости, – говорю по-немецки. – Прости меня, пожалуйста…
Заползаю обратно в машину, вытираю о толстовку руки. Складываю в сумку деньги и футляр.
Теперь я Роберта. Берта.
* * *
По трассе еду медленно, прижимаясь к обочине. Ориентир – дым на горизонте – становится все ближе.
Верчу головой по сторонам, высматривая подходящее место. И когда вижу поворот, а перед ним дорожный знак, съезжаю в сторону леса.
Я не могу оставить при себе подарок Феликса. Фамильные драгоценности Ди Стефано слишком легко опознать, и по ним вычислить меня раз плюнуть.
От дорожного знака провожу воображаемую линию, которая упирается прямо в дерево с вывороченными корнями. В багажнике нахожу складывающуюся саперную лопатку и начинаю рыть яму между корнями дерева.
Рою неглубоко, глубоко и не получится.
Футляр заворачиваю в пакет, который тоже валялся в багажнике. Засыпаю землей, сверху бросаю сухие ветки, листья. Притаскиваю камень.
Отхожу в сторону и еще раз мысленно провожу линию от знака до камня.
Поехала.
* * *
Когда подъезжаю к Гюверджинлику, дым уже затягивает небо.
Бросаю внедорожник у обочины. Просто глушу двигатель, выхожу и захлопываю дверь. Дальше иду пешком.
Здесь то, на что я рассчитывала – толпы людей, паника. Готовится эвакуация, люди бегут с вещами, с детьми, кого-то несут на носилках.
Группы мужчин и женщин в жилетах суетятся, кричат, размахивают руками. Наверное, это волонтеры. Повсюду белеют палатки с надписями на турецком и флагами. Эвакуационные пункты, наверное.
Смешиваюсь с толпой. Никто на меня не обращает внимания.
Меня подхватывают вместе с остальными. Я не сопротивляюсь. Что-то спрашивают – имя, откуда я, где мои документы.
Смотрю сквозь, делаю вид, что не понимаю. Кто-то говорит по-турецки: «Наверное, она в шоке». Записывают.
– Как ваше имя? – спрашивают меня еще раз на английском языке.
– Роберта, – отвечаю глухо. – Роберта Ланге.
Женщина в жилете записывает, мягко берет за локоть, уводит к зданию с надписью на турецком. Там меня усаживают на скамью, дают воды. Больше не задают никаких вопросов, не просят показать документы.
Здесь для всех я лишь еще одна пострадавшая. Как и сотни других.
И я не знаю, я засыпаю или теряю сознание.
