Текст книги "Глаза тьмы (СИ)"

Автор книги: Светлана Зорина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц)

– Довольно, – поморщилась Гинта. – Мне тоже достаточно одного младенца. Того, что я сегодня увидела. До сих пор в голове не укладывается… В Белом замке я подслушала разговор двух абельмин. Одна была беременна, но вовсе не горела желанием стать матерью. Я поняла так, что она собирается отдать ребёнка в какую-нибудь богатую бездетную семью, может быть, даже кому-нибудь из абеллургов, а в качестве платы получить хармин… Или деньги на его приобретение. А оказывается… Они молодели, пожирая собственных детей. Амнита, а ты правда не знала, из чего делается хармин? Скажи честно.

– Я как-то не задумывалась… Во дворце было не принято об этом говорить. Оказывается, секрет изготовления хармина был известен только абеллургам и обитателям Белого замка. Айнагур считал: чем меньше людей об этом знает, тем меньше вероятности, что информация просочится за пределы Эриндорна. Абеллурги боятся лишний раз баламутить народ. Я не думала, что всё это именно так.

– Да, ты не думала, – усмехнулась Гинта. – Ты просто не задумывалась над этим. А зачем? Так удобнее – не думать о некоторых вещах, не замечать. Не вдаваться…

– Я перестала принимать хармин, – Амнита словно оправдывалась.

– Перестала, чтобы не вредить своему здоровью.

– Я действительно не знала, из чего его делают…

– Ты не хотела этого знать, – безжалостно уточнила Гинта.

– Я тебе говорила, что я далеко не совершенство, – помолчав, сказала Амнита.

Она сидела, опустив глаза и сложив на коленях своя точёные руки. Длинные серебристые ресницы подчёркивали нежную белизну её лица.

– Ну почему? Внешне ты само совершенство.

– Это не моя вина, – тихо отозвалась Амнита. – И это не приносит мне счастья.

– Возможно, ты и не достойна его.

– Возможно, – спокойно согласилась валлонка и встала. – Эрлин просил передать, что сегодня не сможет поехать с тобой в Средний город. Представление тоже откладывается. Актёров разместили в восточном крыле, на третьем этаже… Это если захочешь пообщаться. Труппа из Лаутамы, среди них много сантарийцев.

Амнита вышла, а Гинта долго стояла перед зеркалом с расчёской в руке, смотрела на своё окаменевшее лицо и не могла понять, на кого она больше злится – на подругу или на себя.

– Попробуй взглянуть на всё это с другой стороны, – сказал ей вечером Диннар. – Валлоны воспитаны совершенно иначе. Им неведомо то трепетное отношение к жизни, которое свойственно тебе, да и вообще всем детям земли. Для вас имеет ценность даже только что зародившаяся в лоне матери жизнь…

– Конечно, ведь там уже есть душа. Пусть она ещё спит, но надо беречь её и до пробуждения. А эти люди умудряются верить в бога, не признавая души. Придумали, чтобы оправдать свою бездушие…

– Ты сейчас слишком раздражена, чтобы рассуждать спокойно и здраво, – заметил Диннар. – Ты же прекрасно знаешь – далеко не все валлоны бездушные. Я бы не сказал, что злых людей среди них больше, чем среди сантарийцев. У них просто другое представление о жизни. Они не считают таким уж важным преступлением уничтожить бессознательное существо. Новорожденный младенец не осознаёт себя. Он жив, но пока он как 6ы мёртв. И если он не нужен даже собственной матери, то что стоит лишить его жизни, которую он не успел ни полюбить, ни оценить, о которой он вообще не имеет понятия?

– Но душа недаром приходит в этот мир, и когда она проснётся…

– Это опять говорит сантарийка, – перебил Диннар. – Для валлонов это… вроде как говорить о том, чего нет. Это не значит, что они считают убийство младенцев нормальным явлением. Человек есть человек, даже если он только что родился. Потому они и держали это в тайне. Все возмущены. И Эрлин, и Амнита… Думаю, в Валлондорне многие бы возмутились, и всё же для валлонов это не так ужасно, как для вас, сантарийцев, и винить их в этом нельзя. Они просто иначе мыслят.

– Диннар, а к кому ты относишь себя? – спросила Гинта. – Ты как-то странно говоришь – валлоны, сантарийцы… Как будто ты ни то и ни другое.

– Пожалуй, так оно и есть. С валлоном меня не спутаешь, но дети земли порой кажутся мне такими же чужими, как и дети воды. Я вырос в пустыне, среди песка и камней. Дети песка никогда не считали меня своим, да я в этом и не нуждался. Они звали меня сыном Маррана… По-вашему – Маррона. Наверное, я и есть сын камня. Да, я ни то и ни другое. Мне что земля, что вода…

– Не скажи. Земля тебе действительно нипочём, а вот вода… Она способна обтёсывать камень, изменяя его форму, а новая форма всегда несёт иную сущность…

– Разве ты не знаешь, что камень, имеющий душу, не поддаётся обработке? – улыбнулся Диннар. – Он неуязвим.

– Да… Иногда мне хочется превратиться в камень…

– Полегче, малышка, – Диннар снова взял тон старшего брата. – Не забывай – слова таких, как ты, имеют силу.

«Какая мне польза от моей силы, – думала Гинта, оставшись одна. – Или я всю жизнь должна утешаться тем, что помогаю другим…»

Она вышла на лоджию и, спрятавшись за вазон с цветами, долго смотрела вниз. В дворцовом саду было людно. Садовники подстригали кусты, несколько абельмин играли в кольца. Прошли два абеллурга… Потом появился Эрлин. С Роной. Он недавно вернулся из Белого замка, где провёл почти весь день. Вид у него был усталый. Рона что-то говорила, нежно заглядывая ему в глаза. Он улыбнулся. Рона всегда найдёт, что сказать. Она никогда не огорчает своего повелителя. Не то что некоторые. Те, что всюду лезут и причиняют одни беспокойства…

Эрлин ушёл вместе с Роной, а все эти люди в саду вызывали у Гинты чуть ли не ненависть.

«Я, видите ли, нужна миру. Я нужна людям… Лучше бы я никому не была нужна. Никому-никому, кроме одного единственного человека… Или бога? Мне всё равно. Мне хватило бы его одного. Если я любила его и раньше, то, наверное, я приговорена любить его вечно… И что же, безответно? Быть может, счастье – это вообще не для меня? И в этой, и в любой другой жизни… Если я нужна этому миру, я сделаю всё, что в моих силах, уже хотя бы потому что в этом мире есть он. А потом я предпочла бы обратиться в камень. Знай я это заклинание, я бы заключила свою душу в камень. Чтобы она уснула вечным сном. Это лучше, чем так мучиться…»

Гинта понимала, что так нельзя. Она поддалась отчаянию, раздражению, обиде и едва ли не лелеяла в себе эти чувства. Возможно, сказывалось то, что она никак не могла оправиться от потрясения. Убитый младенец то и дело вставал у неё перед глазами. Да ещё этот странный сон…

«Я так хочу вернуть тебя, Сагаран!»

Эрлин был к ней очень внимателен. Старался развлечь.

– Перестань ты об этом думать, – сказал он, подойдет к ней однажды вечером после представления, которое давали актёры из Лаутамы. – Готов поклясться, ты даже не поняла, о чём пьеса. Обещаю, больше такое не повторится. Я взял под контроль все лаборатории. Сейчас везде будут мои люди.

– А как же твои абельмины? – спросила Гинта. – Они согласны с твоим решением?

– На то они и мои абельмины, чтобы соглашаться со всеми моими решениями, – безмятежно улыбнулся Эрлин и посмотрел на Рону, которая в последнее время буквально от него не отходила. – Я не стал уничтожать то, что сделано, – какой в этом смысл… Хармина ещё надолго хватит, а дальше… Пусть абеллурги изобретают другое омолаживающее средство, более безобидное.

Эрлин снова взглянул на Рону, и она ответила ему кислой улыбкой. Гинта знала, что уж её-то решение Эрлина точно не радует, как бы она это ни скрывала. И ещё Гинта видела, что Рона ненавидит её больше всех на свете. Ведь это из-за неё абельмины могут остаться без средства, дарующего вечную молодость.

Эрлин ещё что-то говорил, но смотрел не на Гинту, а сквозь неё. Взгляд у него был какой-то пустой и в то же время возбуждённый, и в нём ясно читалось лишь одно желание – поскорее уединиться с Роной. С этой девушкой, которая ненавидела Гинту и которая сейчас смотрела на неё с нескрываемым торжеством. Гинта поймала себя на том, что она тоже ненавидит Рону. Она могла бы убить её одним взглядом…

«Спокойно. Это же всё равно, что раздавить насекомое, – сказала себе Гинта.

Она с улыбкой пожелала этим двоим доброй ночи, повернулась и пошла прочь, стараясь ни на что не наткнуться – перед глазами всё расплывалось, да ещё крутом были эти проклятые прозрачные стены с отражёнными в них светильниками… Словно факелы, горящие под водой. Фокус, который умела делать только она. Как и три тысячи лет назад… Почему ты вернулся, Диннувир?

– Ему надо развеяться, – говорила Амнита. – Он устал. Даже от своих любимых дайверов, а уж от других проблем и подавно. Он хочет отдохнуть, развлечься… И ему нужна женщина. Просто женщина.

«Да, ему нужна женщина, – думала Гинта. – Красивая женщина, а не маленькая, угловатая девчонка, которая никому не даёт жить спокойно».

Она знала, что Амнита пытается её утешить, но это только раздражало её. Порой ей хотелось крикнуть: «Не нуждаюсь в твоей жалости! Столько лет ослепляешь всех своей красотой и никого не можешь сделать счастливым. Даже саму себя!»

Она была спокойна и приветлива, но на всякий случай старалась поменьше общаться с теми, кто её раздражал, а Эрлина так просто избегала. Боялась поссориться. Впрочем, ещё больше она боялась его равнодушия. Поэтому, узнав однажды, что он разыскивает её по всему дворцу, ухитрилась как бы случайно попасться ему на глаза.

– Гинта! Гинта…

Эрлин кинулся ей навстречу. Его прекрасное лицо сияло такой радостью, что она невольно заулыбалась.

– Гинта, я хочу тебе кое-что показать… Вернее, кое-кого. Поехали в зверинец. Все уже просто умирают от нетерпения, только тебя и ждём…

– Эрлин, ты же знаешь, что я не люблю это место.

– Да, но ещё я знаю, кого бы ты очень хотела увидеть!

– И кого же?

– Ни за что не угадаешь! А я не скажу. Поехали! Это сюрприз.

Эриндорнский зверинец, точнее Парк Зверей, занимал огромную территорию, и хотя его обитатели, казалось, были довольны своей судьбой, Гинта не любила там бывать. Большинство этих животных выросло в неволе. Они не знали, что такое свобода, и вряд ли считали себя пленниками. Во всяком случае, травоядные, которые целыми днями резвились на сочных лугах и в маленьких тенистых рощах. Они не боялись посетителей и брали угощение прямо с рук. Часть парка, где обитали хищники, была огорожена высокой железной оградой. Через каждые пять дней на шестой этих зверей заманивали в просторные клетки, чтобы посетители имели возможность как следует их рассмотреть. В остальные дни хищников можно было видеть только в часы кормёжки, когда они подбегали к ограде и хватали куски мяса, которые работники зверинца просовывали сквозь прутья на длинных железных вертелах. Остальное время звери предпочитали проводить подальше от людского взора. В их распоряжении был небольшой лесок с рощами, полянами, горами, поросшими хаганой, и маленьким озером, в который впадал чистый ручей, берущий начало в одном из гротов.

Часть парка, где держали редких птиц, была накрыта, словно огромным колпаком, тонкой, но прочной металлической сеткой.

– Для него, наверное, так же придётся сделать, – сказал Эрлин. – Ему ведь тоже надо летать… Ну что тебе не нравится? Разве это можно назвать клеткой? Смотри, как высоко натянута сеть. Выше хагов…

– Ему надо летать? – спросила Гинта. – Это что, птица? Неужели твои ловчие раздобыли ханга?

– Сейчас увидишь, – загадочно улыбнулся Эрлин.

Он вёл тайпу так быстро, что Рона и Мильда, сидевшие на заднем сиденье, то и дело взвизгивали на поворотах. Остальные от них сильно отстали. Гинта слышала сзади шум множества колёс, весёлые голоса, взрывы смеха, но самой ей веселиться не хотелось. Она смотрела на оживлённое лицо Эрлина и не могла избавиться от дурного предчувствия.

Тайпа остановилась недалеко от вольера, возле которого собралась целая толпа работников зверинца. Посетителей сегодня не пускали.

– Пpeсветлый! Он проснулся!

Один из работников подбежал к Эрлину и, отвесив поклон, продолжал:

– Он проснулся уже давно, только вот… Всё лежит и лежит. Не ест, не пьёт и… ни на кого не смотрит. У него там свежая трава, соляные камни, вода из родника, даже сарановые лепёшки… Ни к чему не притронулся. Даже глаза не открывает. Может, он заболел?

– Ничего, Харт, с нами лучшая целительница Сантары. Всё будет в порядке. Да расступитесь же вы наконец! Гинта, посмотри, кто у нас теперь есть!

Гинта подошла к вольеру и обомлела…

Он лежал на соломенной подстилке, как-то нелепо поджав передние ноги. Задние были вытянуты и от этого казались ещё длинней. Пышная белая грива закрывала гибкую шею и почти всю морду. Гинта видела, как вздрагивают влажные синеватые ноздри. Он словно беззвучно всхлипывал. Серебристо-голубая шерсть потускнела и стала почти серой.

– Мои ловчие взяли его в Хортанге, совсем недалеко от Валлондорна, – сообщил Эрлин. – Они сами не ожидали такой удачи. Только и слышишь, что поймать небесного зверя невозможно… Они выстрелили в него усыпляющей иглой. Зато теперь ты можешь видеть его хоть каждый день…

Эрлин обернулся к Гинте и, наткнувшись на её взгляд, едва не попятился.

– Это же хель… Как вы посмели?

– Гинта, что с тобой? Я думал, ты обрадуешься. Ты рассказывала, как он к тебе приходил, как ты на нём летала… Ты ведь очень жалела, что он больше не приходит… Мне тоже всегда хотелось его иметь. Мне ещё Сиф говорил о небесном звере…

– Тебе хотелось его иметь? Его нельзя иметь! Он не может жить в неволе. Он приходил ко мне, но сам. Он приходит к людям, когда это нужно. Он мог бы когда-нибудь прийти и к тебе, но теперь уже не придет. Если люди будут обижать его, он может вообще покинуть Эрсу и больше не вернуться. Хель – это саннэф! Это божественный зверь. Для вас нет ничего божественного. Здесь божество – это только ты! Наш распрекрасный бог пожелал иметь новую игрушку – хеля!

– Да я вовсе не считаю его игрушкой. Я думал, его можно приручить… Ну чего ты так разозлилась? Разумеется, я его отпущу, если он не может жить в неволе. Я не хотел ничего плохого… В последнее время ты всем недовольна. Я понимаю, эта история с хармином…. Но я же во всём разобрался, навёл порядок…

– Да, ты устроил разгон. Тебе понравилось демонстрировать свою власть. Тебе вообще нравится быть командиром и устраивать игрушечные бои. На воде или в Белом замке… Ты не знаешь, что такое настоящая битва, а ведь ты уже взрослый. Многие из тех, кто ходил со мной на запад, были моложе тебя. Они не воображали себя ни богами, ни царями, зато сражались по-настоящему! Они знали, что в этом бою могут встретить свою смерть. А ты… Ты лучше закроешь глаза, зажмуришь их покрепче, чтобы только не видеть её, не думать о том, что она всё ближе и ближе!

– Я не понимаю… – Эрлин начинал злиться. Ноздри его точёного носа слегка раздувались, губы побледнели. – За что ты меня оскорбляешь? Я не трус.

– Нет, ты трус! Именно трус! Ты боишься посмотреть правде в глаза! Ты сам, как эти звери, сидишь в клетке. Да-да, ты позволил посадить себя в золочёную клетку и не хочешь покидать её, потому что тебе так удобно. Твоя теперешняя жизнь – это сплошные удовольствия, всеобщая любовь, поклонение. Ты потому и вспоминать ничего не хочешь! Ты не то что не бог, ты даже не человек. Существо без памяти, без прошлого не может быть человеком! Если тебе так нравится, оставайся и дальше куклой в золочёной клетке. Когда кукла отработает свой срок, ее заменят новой, у которой тоже не будет ни прошлого, ни будущего. Ну и что? Зато ей не надо ни о чём думать. За неё уже всё решено. Ей не приходится выбирать! Даже между жизнью и смертью!

Эрлин так побледнел, что лицо его стало одного цвета с его белой накидкой. Работники зверинца и абельмины стояли и в полной растерянности слушали, как юная сантарийка кричит на их бога. На того, кому никто и никогда не смел открыто возражать. Даже главный абеллург, перед которым все трепетали.

– Что ты этим хочешь сказать? – глухо спросил Эрлин.

После его слов наступила такая тишина, что казалось, даже птицы умолкли на деревьях.

– Неужели непонятно? – вмешалась Рона. – Она хочет сказать, что ты неправильно живёшь. А главное – выбирать не умеешь. Например, девушек. Вот если бы ты её полюбил, то это был бы правильный выбор.

– Господин мой Эрлин, – жеманно растягивая слова, промурлыкала Мильда. – Ты слишком серьёзно относишься к капризам и истерикам этой маленькой худышки. Она просто бесится от зависти, неужели ты не понимаешь?

– Я не понимаю, почему со мной разговаривает кто угодно, но только не та, с кем разговариваю я? – с холодным недоумением осведомился Эрлин.

– Потому что я уже всё сказала, – ответила Гинта. – А если ты не понял, то значит по-прежнему не хочешь ничего понимать. Следовательно, продолжать этот разговор не имеет смысла.

Она направилась к вольеру.

– Что ж, если так, то можешь убираться! – крикнул Эрлин. – Если этот голубой зверь тебе дороже, уходи! Улетай вместе с ним… Хоть в свою Ингамарну, хоть на луну! Куда хочешь! Маленькая неблагодарная дикарка! Вы были и остались дикарями! Живи в своём лесу, среди зверей. А среди людей… Нормальных, культурных людей, тебе не место…

Гинта резко обернулась. Эрлин умолк и вздрогнул от её взгляда, но глаз не опустил.

– Я не боюсь тебя, убивающая взглядом.

– Разумеется, – улыбнулась Гинта. – Ты знаешь, что я ничего тебе не сделаю. Ты научился пользоваться любовью окружающих, но сам любить не научился. Наверное, здесь, среди вас, мне действительно не место. Да только лучше жить среди зверей, чем среди таких, как твои подданные. Звери, по крайний мере, не питаются плотью своих детёнышей. Мне очень жаль, Эрлин. Я так и не сумела избавить тебе от твоего злого двойника.

– Не беспокойся. Я больше не нуждаюсь в твоей помощи. Даже если снова заболею. Что бы со мной ни случилось, твоей помощи я не приму, но я благодарен тебе за то, что ты для меня сделала. В долгу я не останусь. Завтра же отправлю в Ингатам дары для своей целительницы и её мудрого деда.

Теперь Гинта действительно была близка к тому, чтобы убить его.

– Эрлин, – сказала она, опустив ресницы. – Не делай этого. Я всё верну обратно. Лучше не делай этого. А сейчас, пожалуйста, больше ничего не говори.

– Эй, не забудь запереть за собой на задвижку! – заверещала Рона, когда Гинта открыла дверь вольера. – Он же может выскочить! Вдруг он взбесится и всех нас убьёт! Вон у него какие копыта…

– Рона, не пора ли тебе замолчать? – услышала Гинта язвительный голос Эрлина. – По-моему, сегодня ты уже выдала свою ежедневную порцию глупостей.

Ещё она услышала топот ног и скрип колёс – абельмины бросились к тайпам, кое-кто отъехал подальше от вольера. Один Эрлин не тронулся с места. Гинта не оборачивалась и не видела его, но она знала, что он стоит всё там же и смотрит на неё. Она почти физически ощущала его взгляд. Эрлин не владел таннумом, и всё же этот человек был единственным, кто мог ранить её взглядом и, возможно, даже убить…

Гинта склонилась над хелем и осторожно отвела в сторону волнистую белую прядь, закрывавшую его глаза.

– Хель… – прошептала она.

Голубоватые веки дрогнули. Гинта заговорила с хелем на танумане. Она говорила, а он слушал, и его чудные лиловые глаза постепенно прояснялись.

– Вставай, – сказала Гинта, гладя его упругую шею. – Вставай. Летим отсюда. Куда хочешь. Хоть в Ингамарну, хоть на луну… Куда угодно, мне всё равно…

Она замолчала и закусила губу, чтобы не разреветься. Хель зашевелился, вскинул голову, потом медленно поднялся на ноги. Выходя из вольера, он немного пригнулся, а когда он выпрямился, все замерли, любуясь его красотой и совершенно забыв о страхе. Его шерсть, ещё недавно казавшаяся тусклой и серой, теперь отливала яркой голубизной и сверкала, как серебро, а тёмно-лиловые глаза напоминали драгоценные камни.

Все молча смотрели, как дивный зверь опустился перед Гинтой на одно колено, как она села ему на спину, как он помчался, постепенно набирая скорость, по аллее, возле которой стояли тайпы, а затем стремительно и в то же время плавно взмыл в воздух.

Гинта оглянулась. Эрлин стоял на том же месте – недалеко от вольера, на поляне, окружённой молодыми лундами. Сверху он казался маленьким и очень одиноким. Брошенный ребёнок… У Гинты сжалось сердце. Она вдруг вспомнила Сагарана. Как он провожал её до развилки и стоял среди саганвиров – сначала по-весеннему тёмно-красных, потом алых, оранжевых, постепенно разгорающихся светлым пламенем. Она так не любила от него уезжать. И почему-то всегда за него боялась…

Хель поднялся ещё выше, и Эрлин исчез среди деревьев. Серебристые кроны лундов сомкнулись над его головой, словно облака, скрывшие маленькое голубое солнце.

Гинта направила хеля на северо-восток, туда, где находились частные земельные угодья. Полоса полей и садов тянулась через Средний и Нижний город и так же, как и они, была разделена вторым кольцевым каналом. Валлондорн велик, и если уж хелю придётся несколько раз приземлиться на его территории, то пусть он сделает это там, где меньше народу.

Сегодня мало кто работал в садах – день был ярмарочный, но те, что видели девочку, летящую на голубом звере, долго смотрел им вслед, прикрыв глаза ладонью. В Сантаре существовало поверье: если человеку посчастливилось увидеть хеля – а такое счастье выпадало очень немногим, то сбудется самое его заветное желание. Если увидевший хеля молод, то ему непременно повезёт в любви. Ведь небесный зверь помог Эйрину похитить прекрасную Санту.

«Я не только вижу хеля, я уже не первый раз летаю на нём, – думала Гинта. – И что с того? Дед сказал бы – ты ещё очень юна, подожди… А чего ждать? Вокруг него столько красивых женщин. Они у него были, есть и будут, а я… Моё могущество не поможет мне стать ни красивой, ни любимой. Возможно, скоро я вместе с хелем стану вестником счастья. Для других…»

Когда они добрались до Ингатама, было уже темно. Гинта не хотела входить через центральные ворота, и хель как будто понял это. Недаром говорят, что небесный зверь всегда чувствует настроение своего всадника и даже угадывает его желания. Хель приземлился в саду, в том месте, где Гинта встретила его тогда, зимой… Она почему-то была уверена, что это тот же самый хель.

Он остановился возле украшенной двумя фонарями арки и опустился на одно колено, как всегда любезно помогая Гинте сойти на землю. Фонари не горели. Ни на арке, ни вообще в этой части сада. Поблизости никого не было. Гинта представила, как удивится дед, когда ему доложат, что она во дворце. Сбежится вся школа, начнутся расспросы. Что да почему… Меньше всего ей сейчас хотелось отвечать на вопросы. Сейчас ей нужен был тот, кто просто обрадуется, увидев её, и ни о чём не спросит, пока она сама не захочет что-нибудь рассказать. Сейчас ей нужен был тот, кто никогда её не осудит, даже если она что-то сделала не так, даже если она абсолютно всё сделала не так… Тот, для кого она была, есть и будет «самое милое дитя из всех, кого я когда-либо нянчила».

Аллея с аркой вела к голубому дворику – её любимому дворику, где в центре фонтана красовалась диуриновая фигура хеля. Она не светилась. Наверное, её тут никто ни разу не зажигал. Стволы акав смутно белели в синеватом сумраке. Хель шумно вздохнул и качнул головой. Гинта знала, что он сейчас уйдёт.

– Я хочу увидеть тебя снова, – сказала она на танумане. – Я не смею ни о чём тебя просить, но… Я так хочу тебя увидеть. И пожалуйста, не сердись на него. Он просто многого не понимает. У него и в мыслях не было причинить тебе зло. Пожалуйста, прости его.

Хель молча смотрел на неё своими тёмными, загадочно мерцающими глазами. В отличие от Синга, он не владел мысленной речью, но Гинта вдруг удивительно ясно поняла, что он ещё вернётся и что он ни на кого не сердится. Небесный зверь не умел говорить, но она всё поняла… Значит, он всё-таки умел говорить. Ведь речь – это не только слова, и не обязательно слова…

Хель слегка вытянул морду, как бы предлагая Гинте посмотреть в сторону её дворика. Она оглянулась и ахнула. Белые стволы акав нежно светились, словно окутанные голубым туманом… Или светом? Этот свет становился всё ярче. Казалось, там, за деревьями, разгорается маленько солнце, а вокруг него вспыхивают голубые огоньки.

– Это ты зажёг статую? – спросила Гинта, обернувшись, но хеля уже не было. Лишь слегка покачивались ветки ближайших кустов.

Гинта не узнала свой любимый дворик. Сначала она решила, что это светятся диуриновые звёзды в мозаичном полу вокруг фонтана, но голубыми огоньками оказались эринны. Солнечные цветы… Она садила их здесь год назад, незадолго до отъезда в Эриндорн.

«Солнце давно уже зашло, – подумала Гинта, глядя на маленькие голубые костры, догорающие среди тёмного многоцветья ночного сада. – Они должны были уже погаснуть. Наверное, это всё он…»

Девочка улыбнулась диуриновому хелю и осторожно коснулась его рукой.

– Пора спать. До завтра.

Статуя погасла, а за ней и цветы. Дворик погрузился во тьму, только откуда-то сверху падал мягкий желтоватый свет. Гинта подняла голову. Таома… Это её окно. Опять ей не спится. Наверное, сидит за рукоделием и думает о своей госпоже.

Гинта миновала оранжерею, соединявшую голубой дворик с замком, поднялась на второй этаж и осторожно отворила маленькую резную дверь…

В комнате горел один единственный светильник. Тот самый, в виде жёлтого цветка. Гинта помнила его столько же, сколько и себя. Таома сидела в своём любимом продавленном кресле с высокой спинкой и круглыми подлокотниками. Она едва не выронила рукоделие, когда увидела Гинту, стоящую посреди комнаты в своём элегантном валлонском наряде: высокие сапожки на каблуках, узкие, облегающие брюки и пелла – накидка, надеваемая через голову, закрывающая руки до локтя, доходящая спереди до пояса, а сзади чуть подлиннее (последний писк моды). Растрепавшиеся во время полёта волосы выбились из-под широкой белой шляпы.

Гинта огляделась. Здесь всё было по-прежнему. Мягкий, пушистый ковер, в котором утопают ноги, широкое ложе, застланное пёстрым покрывалом, камин с фигурками нафтов по бокам, низкий столик, уставленный разными шкатулками и шкатулочками, заваленный мотками цветных ниток. Несколько клубков на полу – как обычно. Здесь всё было как прежде. Как всегда. Здесь всё дышало покоем, а светильник на столе, казалось, излучал не только свет, но и тепло. Гинта почувствовала, что это тепло обволакивает, расслабляет её. Она вдруг поняла, что ужасно устала. А ещё больше устала скрывать от окружающих эту усталость, неуверенность, постоянное напряжение. Здесь она могла ничего не скрывать. Вся усталость вместе с обидой горячим комом подкатила к горлу, и Гинта почувствовала странное облегчение, когда из глаз её неудержимым потоком хлынули слёзы.

Немного успокоившись, она обнаружила, что сидит в глубоком кресле Таомы, а старуха протягивает ей глиняную чашку с тёмным дымящимся напитком. Отвар из листьев тиги…

«Когда она успела его приготовить? – подумала Гннта. – Такое впечатление, что у Таомы всегда всё под рукой».

Это старое продавленное кресло почему-то всегда казалось ей большим. Как будто, садясь в него, она сразу становилась маленькой. Вся эта комната – заколдованное место. Входишь сюда и снова становишься пятилетней.

– Я так и знала, что они тебя обидят, – вздохнула Таома, покачав головой.