Текст книги "Тень великого колдуна (СИ)"

Автор книги: Светлана Шумских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Я вылетела из глубины, словно забулдыга из корчмы, напутствованный подкованным сапогом вышибалы. Легкие жадно втянули в себя весь доступный воздух, захватив заодно целую пригоршню воды. Закашлялась и чуть ли снова не ушла на дно, но старая выправка взяла верх. Худо-бедно собравшись с мыслями и силами, мне удалось заставить свое одеревеневшее тело грести к берегу, оный, хоть и смутно, но все-таки просматривался далеко на горизонте. Очень-очень далеко. Вода озера утратила своё сверхъестественное нефритовое свечение, превратившись в обычную безобидную жидкость без вкуса и запаха. Без способностей игига, мне бы ни за что не отличить черную матовую полоску суши от блестящей под круглой луной поверхности плеса.

Кстати, никогда не видела такой огромной луны. Она висела над озером гигантским серебряным тазом, выставленным на суд дотошной публике сказочным мастером-великаном. Казалось, стоит приглядеться, и можно будет рассмотреть даже тонкую авторскую гравировку. Но меня, к сожалению, интересовали более приземленные вещи. Например, берег. Целая бездна времени и усилий ушла удугу под хвост, а он был все так же далек от меня, как царский суд от справедливости. Даренному коню в рот не смотрят, но новое тело поразительно быстро израсходовало свой резерв, выдохлось, досыта нахлебалось воды и все чаще предпринимало попытки уйти на дно. В довершение всех бед, правое копыто свело судорогой. Да, где же этот берег? Не иначе, как мне посчастливилось спутать сушу с дрейфующим бревном. Идиотка! Вместо дряхлой клячи мне подсунули настоящую ослицу.

И тут колени внезапно уперлись во что-то твердое. Никогда в жизни так не уставала. Всего в паре шагов от берега я поскользнулась и чуть не захлебнулась на дхэр. Сил хватило только на то, чтобы встать на четвереньки. О том, чтобы подняться или двигаться дальше речи вообще было. Руки дрожали мелкой дрожью. Воздуха катастрофически не хватало. Глаза затуманилось от воды. Одного носа для дыхания было мало, и поэтому я активно использовала для этих целей рот, открыв последний настолько широко, насколько позволяла челюсть, при этом искренне сожалея, что не могу задействовать еще и уши.

Немного погодя полегчало, зрение стало мало-помалу проясняться, и, первым, что я увидела, была тень. Это было ни с чем несравнимо. Это было прекрасно. Я стала благоговейно перебирать пальцами песок на границе света и моего персонального кусочка тьмы, аккомпанируя себе хрипом и гулкими подмываниями. Может, со стороны это и походило на воспаленный бред душевно больной, но на языке чудом воскресших и зверски уставших игигов имело весьма четкое значение.

Живой не поймет жизнь до конца, как понимает ее умирающий. Здоровому не оценить истинный смысл свободы, его открывает лишь долгая тяжелая болезнь. Зрячему не узнать настоящей красоты, она открывается только прозревшим…

По моим щекам лились слезы. Я мотала головой и ожесточенно, царапая кожу, вытирала их, чтобы не мешали смотреть на мою собственную тень. Гёт! Неужели такое возможно? Моя тень. Моя собственная тень. Моя свобода.

Она четко прорисовывался на фоне мерцающих лунных бликов, тянулась по узкой песчаной дорожке, вымощенной желтыми резными листьями, изгибалась в острых гранях каменного выступа и заканчивалась, чуть-чуть не касаясь полукруглых носков сапог…

Очень хороших сапог. Из прочной непромокаемой удужьей кожи, отсвечивающей всеми цветам радуги. С серебряными заклепками и толстой подошвой. Настоящее произведение скорняжного искусства…

Сил не осталось даже для саркастической ухмылки. Моя судьба предпочитает черный юмор. Так жестокие мальчишки забавляются с мотылями: поймают, оторвут крылья и посадят в коробку. Потом, когда ты уже смирился со своей долей, тебя выпускают. И ты ползешь, ползешь, перебираешь лапками, борясь за убогую бескрылую жизнь. Вот уже спасительные заросли травы совсем близко, но в последний момент на тебя с хрустом опускается подошва.

Эх, нужно было взять и добить его, когда была возможность. Так нет, лежачего мы не убиваем, это неблагородно. Неэтично. Ничего, вот уж ему точно все равно, стоячая ты, лежачая или ползучая. Для него ты личный враг, убийца семьи, лживое коварное отродье.

– Жизнь. – Коротко потребовал меч, с нетерпением выскальзывая из ножен. Совершенный, прирожденный убийца, такой же, как его хозяин. Говорят, что с момента посвящения и до конца жизни каждый охотник получает только один меч – символ возмездия и чести. Потерять оружие для клана храмовых убийц, значит признать свою трусость. Дингир-ур может оставить на поле боя друга, может остаться сам, но оружие не оставит никогда.

Холеное, заточенное лезвие с чувством превосходства поднялось над моей головой. Сначала медленно, а потом все быстрее, под нарастающую дробь сердца, судорожно бьющегося в груди, словно мотылек в банке. Трепыхание мягких крыльев переросло в сплошной трескучий гул и внезапно оборвалось.

Мгновение тишины. Серебряный росчерк в темноте.

Встревоженная резким движением ночная бабочка, предававшаяся философским размышлениям на узорном лимонно-желтом листе, сорвалась ввысь и, усиленно работая крыльями, понесла свое жирное тельце подальше от глупых надоедливых людей. На поиски смысла жизни. Который все-таки где-то есть.

Часть вторая

Глава 1

Просыпалось солнце, щедро раскрашивая небо всеми цветами радуги на манер перламутровой раковины. Просыпались цветы, сонно потягивали задеревеневшие за ночь лепестки. Просыпались птицы, друг за дружкой подключаясь к радостному утреннему галдежу. Только Аджей, одна из ярчайших и красивейших жемчужин в ожерелье Белогорья, и не думал просыпаться. Этот город просто никогда не спал.

Свысока Аджей походил на палитру художника. Так уж было задумано основателем города, чтобы все кварталы строго различались по цветам. Даже солнцу, казалось, было каждый раз интересно разглядывать это чудо градостроения. Свет медленно, с предвкушением подбирался с восточной стороны, чтобы перелистать город, как любимую книгу. Квартал за кварталом, улицу за улицей, дом за домом.

Первым делом свет заливал Багровый квартал, где все постройки сооружались из красного кирпича. Здесь денно и нощно дымили трубы, стучали молотки, скрипели груженые сырьем и готовым товаром повозки, деловито переругивались-переговаривались мастера в красных фартуках, суетливо сновали подмастерья, время от времени потирая багровые оттопыренные уши или ноющий зад.

Пурпурная брусчатка перетиралась сотнею подошв в рыжую пыль, незаметно, сквозь плебейские Оранжевые кварталы, переходя в желтую мостовую Золотой Середины, делового центра города. Здесь в архитектуре использовались все оттенки от спелой пшеницы до яичного желтка, а отделка вирировалась от пошлой бронзы до настоящих драгоценных металлов, янтаря и самоцветных камней. Здесь в небо поднимались согнанные служками стаи голубей, струи фонтанов, макушки памятников и шпили высоких, похожих на замки домов. Здесь не было границ ни для спроса, ни для предложения, буднично гудели рынки, тихо орудовали мошенники, надрывно вопили их жертвы и одобрительно помалкивало правосудие.

Миновав вечную суматоху Золотой Середины, солнечные лучи с облегчением погружались в сверкающие росой аллеи Изумрудных кварталов, где располагались самые красивые парки и цветники, а также лучшие школы искусств и самые удобные постоялые дворы.

Далее свет отправлялся любоваться своим отражением в витражах соборов на Улицу Лазурных Свечей, также известной своими библиотеками, тавернами, игорными и публичными домами, тихо пробегал по черепичным крышам густонаселенных Лиловых кварталов, где проживало больше половины всего населения города, и, наконец, озарял зеленые лужайки Пестрых Холмов, единственного района в Аджее, который не подчинялся строгим цветовым законам. Своим особым положением Пестрые Холмы были обязаны своим состоятельным обитателям, обладающим достаточными средствами и связями, чтобы позволить себе любые чудачества. Конкуренция среди богачей достигала самых невероятных цветов, стилей и размеров, превосходя не только самые смелые мечты, но и самые страшные кошмары.

На фоне всего этого бесчинства дом светила художественных искусств, госпожи Лу Жабо смотрелся сдержано, благовоспитанно и даже чопорно. Уютный двухэтажный особнячок белого кирпича с черными ставнями в духе эпохи Покинутого Трона.

Гармоничная отделка, искусные витражи и изящные росписи на стенах демонстрировали прекрасный художественный вкус хозяйки, золотой флигель в виде расправленных крыльев говорил о богатстве и высоком происхождении, вывешенный над входом герб «красная трезубая корона» возвещал о том, что один из предков сего высокого рода когда-то удостоился неслыханной чести личного знакомства с императором – все это давало серьезные основания для гордости хозяйки и лютой зависти соседей.

Солнце осторожно заглянуло в окно на втором этаже и, неожиданно, лицом к лицу столкнулось с самой домовладелицей. Надо сказать, что оба светила не испытали при этом особого удовольствия. Жесткие стальные глаза превратились в злые щелочки. Бледное неприветливое лицо скривилось в недовольной ухмылке. Отчасти из-за нелюбви к солнечному свету, отчасти от ненависти к беспорядку.

На подоконнике, рядом с ночной лампой валялась целая куча дохлых мотыльков. Их обгорелые жирные трупики бесстыже возлежали на белых салфетках и даже плавали в вазочке со свежими цветами. Если бы не эксцентричная прическа, вернее полное ее отсутствие, волосы на голове хозяйки встали бы дыбом. От вида этого крылатого безобразия высокородная дама так полыхнула праведным гневом, что солнцу сразу же захотелось стыдливо спрятаться за горизонт.

– Эй, девка! – Эхо низкого с хрипотцой голоса бесом заскакало по многочисленным комнатам, сплошь увешанным живописными шедеврами хозяйки. Служанка не заставила себя ждать, склонившись в вопросительном поклоне.

– Сколько же это будет продолжаться? Неужели нельзя хоть раз сделать все, как полагается? – Воскликнула госпожа, еле удержавшись, чтобы не навешать мерзавке подзатыльников. Отчасти из-за врожденного милосердия, отчасти из-за недавно введенного штрафа за избиение и убийство простолюдинов. Зато необложенные налогами оскорбления полились полноводной рекой.

Между тем девка принялась торопливо наводить порядок, умудряясь при этом виновато кивать головой и даже вставлять извинения в нужных местах.

– Ишь, деловая. – Раздраженно подумала Лу Жабо, наблюдая, как служанка с отрешенным видом сгребает злокозненных мотылей в фартук, меняет воду для цветов и задергивает плотные черные шторы. Одно хорошо – платить ей много не нужно. В последнее время дела на мыловарне шли не очень ладно. Того и гляди, скоро придется зарабатывать продажей собственных картин. И почему дурные мысли лезут именно под утро?

– Поздно, утро уже. – Госпожа грузно опустилась на спальный стул, положив на подставку перед собой полные холеные руки с длинными, выкрашенными красным лаком ногтями. Жесткие завитки тихо стукнули о маренное дерево. – Закончишь с домом и ужином, наруби дров. Принеси воды да к вечеру разогрей, изволю умыться. Платье приготовишь изумрудное, что с желтым кантом, сие обозначает благонравие и честные устремления. Только не перепутай с бирюзой, дура. Бирюза для увеселений и легкомыслия. Парик мой любимый, серебристый. Мне сегодня вечером к душеприказчику идти, а он, говорят, раньше был во дворцовую курьерскую службу вхож, так уж будь уверена, все премудрости понимает. Ногти отполируй и позолоти. Теперь модно. Видишь, вот тут с концов облупились? Видишь, я тебя спрашиваю?

– Вижу.

– Видит она…  о-о-ох. – Благообразное лицо художницы исказилось широким зевком. – Да что ты в своей жизни кроме грязи и клопов то видела, плебейка малохольная. Кабы не я, так и померла бы дурой, ничего путного за свой век не узнав.

– Спасибо, высокочтимая госпожа. – Кротко пробубнила служанка. – Как изволит высокочтимая госпожа.

Но высокочтимая уже не слышала ее униженного бормотания. Закрыв глаза и выпятив влажно поблескивающие губы, женщина мгновенно погрузилась в глубокий сон, застыв бесчувственным монолитом. Бурная светская жизнь бурлила в основном по ночам, поэтому первую половину дня Лу Жабо предавалась заслуженному отдыху. Теперь ее можно было разбудить разве что прямым попаданием тарана.

Служанка еще долгое время просто стояла, бездумно глядя на пол, потом провела по лицу огрубевшими, красными от холодной воды ладонями и направилась к угловому комоду. То был обычный комод фабрики «Желудь», какие сотнями выставляли в лавочках Золотой Середины. Единственное отличие от остальной продукции «Желудя» – укороченный на четыре пальца нижний ящик, в пустоту за которым прекрасно умещался набор красок, кисти и свернутый в трубочку холст.

Краски были разложены на комоде, а чистый, загодя загрунтованный холст закреплен на хозяйском мольберте. Госпожа Жабо спала, не подозревая о творящемся бесчинстве, ее мощный художественный храп эхом разносился по опочивальне, легко заглушая утренний щебет птиц за окном.

Влажно поблескивающая кисть медленно погрузилась в баночку. Густая синяя краска довольно хлюпнула и потянулась следом длинными эластичными нитями, ловко срезанными об острые края горлышка. Светло серые, почти прозрачные глаза воодушевленно пробежались по настенным картинам, подмечая мельчайшие детали и особенности техники мастера. Впервые за все утро на отекшем, замученном лице появилась улыбка. Тонкий кончик мимолетно коснулся бесцветной поверхности воды, тут же нарядившейся в яркое голубое кружево, оставил сочный завиток на палитре, на мгновение застыл над белоснежной поверхностью холста, подрагивая от предвкушения и…

В дверь неожиданно постучали. Набухшая капля неконтролируемо сорвалась вниз, отпечатавшись уродливой вытянутой кляксой, весьма натуралистично изобразив надменный профиль почивавшей госпожи.

Девушка досадливо взлохматила и без того взъерошенные короткие волосы, вспомнив, что как раз сегодня должен был забежать мальчишка посыльный из лекарской лавки, чтобы занести травяной сбор от простуды. Отложив кисточку, она спустилась на первый этаж, открыла дверь и, сощурившись от яркого света, сверху вниз поглядела на утреннего гостя. По росту и сложению стоящая на пороге фигурка вполне походила на пресловутого мальчишку, правда со скидкой на то, что он внезапно подхватил опасное кожное заболевание и баснословно разбогател – с ног до головы неизвестного посетителя окутывал модный серый с перламутровым отливом плащ из кожи морского змея. Настолько редкого, злобного и категорически несогласного с модными тенденциями, что его шкура ценилась на тысячу мер золота и стоила, как весь хозяйский дом вместе с мебелью. Ничего удивительного, что служанка в жизни не видевшая, такую уйму деньжищ намотанную на одного человека, застыла в недоумении. Зато посетитель внезапно обрел невероятную прыть и с пронзительным визгом бросился вперед.

Служанка вынужденно попятилась, обводя округу беспомощным взглядом. Но в столь ранний час на улице не было ни души, поскольку одна половина жителей Пестрых Кварталов еще не проснулась, а другая уже спала. Странное существо вихрем ворвалось в дом и в диком прыжке настигло свою жертву, вцепившись в нее острыми когтями. Входная дверь с грохотом захлопнулась, заглушая истошный душераздирающий вопль.

* * *

После ожесточенного сражения, мне все-таки удалось оторвать от себя верещащее чудище и поднять за ворот плаща. Спавший капюшон явил на свет всклокоченную детскую головку.

– Я тебя все-таки нашла! – Мило улыбнулась девочка, шалопайски болтнув в воздухе ногами. Вряд ли когда-либо встреча великой императрицы Белогорья со своими подданными проходила на столь высоком уровне. Удивление сменилось кипучей злостью. Я скорчила зверскую физиономию, собираясь разразиться бурной приветственной речью, но тут в дверь снова постучали. Упади небо! Да что же это такое, в самом деле!

– Дуй на второй этаж. Сидеть тихо. Ничего не трогать! – Сквозь зубы приказа я, и проследив, что насупившаяся гостья точно скрылась из виду, нервно провернула круглую ручку. К моему облегчению за дверью оказался не легион вооруженных до клыков серафим из личной охраны императрицы, а всего лишь конопатый отрок из лекарской лавки. Но, как оказалось, радовалась я зря. По зловредности для организма этот лопоухий прохвост стоил целого легиона. Он поведал все последние сплетни, расспросил о здоровье хозяйки так дотошно, словно был ее единственным наследником, грустно посетовал на содранный в драке ноготь, обсудил прогноз погоды на будущий год и сточил целую гору семечек, после чего вспомнил, что забыл сверток с травами в лавке, пообещав вернуться попозже. Одна нога здесь, другая там. Я еде удержалась, чтобы не помочь ему разрывным заклинанием, но потом решила приберечь боевую магию для других претендентов и направилась к лестнице.

Мелодичные переливы храпа. Белый квадрат распятого на мольберте хоста с синей кляксой. Полоса света из-за раздвинутых штор. Конечно же, она подглядывала в окно.

– Умбра, я так соскучилась! – Девочка порывисто обняла меня за талию, уткнувшись лицом в живот. На этот раз я ответила ей взаимным объятием, ласково погладив всклокоченную макушку.

– Я тоже Шушуня, я тоже.

– Столько много всего произошло! – Взволновано затараторила она. – Я теперь императрица и мне все-все подчиняются, кто бы мог подумать, да? Все так сложно, но жутко интересно. Я теперь, знаешь, такое могу, я… я… я всегда верила, что ты жива. Но почему ты нас оставила, почему? Мы тебя чем-то обидели, да?

– Ну что ты. – Всхлипнула я. – Вы самое прекрасное, что было в моей жизни. Просто понимаешь… Шушунь… без меня вам будет гораздо легче. Ну, зачем юной императрице довесок из вредного больного на всю голову игига? Скоро у вас появятся свои семьи…

– Ты наша семья!

– Дело не только в этом. Рано или поздно Он узнает, что я жива, и найдет меня. Он не остановится ни перед чем. Хозяин…

Тут мой взгляд упал на госпожу Жабо, и слова застряли в горле промасленной тряпкой. Да, ничего так ни красит женщину, как несмывающиеся краски по серебряной двушке за баночку. Эта мелкая негодяйка раскрасила художницу моими личными красками, заработанными потом и кровью! И ведь как раскрасила! По сравнению с этим макияжем даже Аджей выглядел унылой бесцветной кучей-малой. Я отчетливо поняла, что только что лишилась работы. Да, нудной, да, унизительной, да почти не оплачиваемой, но честной, без убийств и грабежей, с возможностью заниматься любимым делом.

– Светлые воды, что ты натворила?!

– Не все же ей измываться над полотнами. – Беззаботно рассмеялась девочка. – По-моему она выглядит счастливой. Умбра ты что, расстроилась? Ерунда какая!

– Очень смешно! Конечно, для тебя это ерунда, тебя ждет дворец со всеми удобствами, а я? А по мне плачет клоповник и бьются в истерике месяцы безденежного мытарства. Знаешь, каких трудов мне стоило найти эту работу? Скажи, зачем ты это сделала, а? Что ты вообще здесь делаешь?!

Она отстранилась. Гордо вскинутый подбородок, огромные горящие глаза, волна иссиня-черных волос и небрежно расправленные белые крылья. Сказки врут. Гадкий утенок превратился вовсе не в прекрасного лебедя, а в хищного коршуна.

– Лучше скажи, что ТЫ здесь делаешь. – Шушельга ткнула когтем в мой застиранный рабочий фартук и криво улыбнулась, обнажая острые клыки. – Лучший воин, которого я когда-либо знала, лучший маг, которого когда-либо видел свет, работает на постирушках. Пресмыкается перед пресмыкающейся! Неужели тебе никогда не хотелось большего?!

– Вообще-то, если вдаваться в научные подробности, она земноводное. – Подавленно буркнула я, опираясь локтем на плечо самозабвенно храпящей госпожи. Мне тоже требовалась передышка.

– Плевать. – Властно отмахнулась девочка, а я подумала, что она все-таки очень сильно изменилась. – У меня для тебя выгодное предложение. Только не перебивай, пожалуйста. Империя долгое время существовала без правителя, и конечно теперь многое нужно восстанавливать и создавать заново. Конечно, никаких радикальных реформ я вводить не буду, по крайней мере, сразу. Но кое-какие изменения не требуют отлагательства. Городские власти уже не справляются с разгулом преступности, поэтому я решила основать специальную службу, которая будет заниматься особо сложными и опасными делами. Курировать работу буду лично я, а тебя приглашаю на должность… м-м-м… допустим… главного выяснителя. Потом придумаю что-нибудь более звучное. Но главное для тебя – большое жалованье, жилье по твоему выбору и месячный отпуск после каждого дела. И не думай, что это подачка. Ты действительно лучшая кандидатура.

– Шушунь, – я отошла к окну, скрывая ухмылку. – Скажи честно, ты это все сейгеш придумала?

– Зря прячешься, я могу читать мысли. Ничего не сейгеш. Давно хотела создать нечто подобное, просто подходящего случая не было. А теперь появилась острая необходимость. И в службе и в твоей помощи.

Я обернулась, с надеждой разглядывая свою бывшую работодательницу. Может, получится как-нибудь оттереть… или закрасить…

– Не понимаю! – Капризно топнула ногой Шушуня. – Чем плохо мое предложение? Любой другой бы на твоем месте помер от счастья!

– А я тебе объясню, малышка. – Я подошла вплотную, глядя ей прямо в глаза. Огромные искрометно черные – прямо, конец света, а не глаза. – Ты предлагаешь мне снова прыгнуть в яму, из которой я с таким трудом выкарабкалась. Опять погони, интриги, убийства. Нет уж, хватит. Мне хочется простой спокойной жизни. Так что ответ на твое предложение окончателен и этот ответ…

Входная дверь с грохотом вылетела из петель. Из окон градом посыпались стекла, а следом здоровые крылатые мужики с перекошенными от ярости лицами и мечами наизготовку.

* * *

Порою явь оказывается невероятнее любого сна. Госпожа Жабо открыла глаза и нервно заморгала, откровенно им не веря. Впервые в жизни самообладание ей изменило. Из горла вырвались нечленораздельные булькающие звуки, нечто среднее между истеричным визгом и предсмертным хрипом.

Миром правил хаос. Казалось, от дома уцелели только стены. Окна выворочены, шкафы выпотрошены, картины валяются на полу, везде пыль, а кроме того вся комната была заполнена и продолжала заполняться…  если судить по форме и оружию, элитными императорскими войсками. Насчет оружия никаких сомнений быть не могло – в горло госпожи упиралось сразу шесть клинков, давая возможность во всех подробностях рассмотреть гравировку элитного подразделения серафим.

– Госпожа, вы в порядке? Что происходит?

Справедливо приняв эти слова на свой счет, художница с мольбой покосилась в сторону спасителя. Уж столько благоговейного ужаса и заботы в них прозвучало. Но высокий чернокрылый кедошим в синей шапочке первого советника обращался к какой-то девчонке, стоящей в самом центре комнаты. Темноволосой худенькой девчонки с выразительным, до боли знакомым лицом. Боль переросла в острые сердечные колики, когда за худенькими плечиками раскрылись широкие белоснежные крылья.

– Со мной все в порядке, Ханой. Нет никаких оснований для волнений. Тем более, я здесь по важному государственному делу. – Великая императрица, за честь лицезреть которую любой житель Белогорья лично бы разобрал свой дом по камушку, снисходительно улыбнулась. – До вашего появления мы как раз обсуждали его с главой императорской секретной службы по особо важным делам. Правильно, госпожа главный расследователь?

Императрица вопросительно склонила голову, приподняв широкие брови. Глаза всех присутствующих устремились к особе, к которой с таким почтением обращалась повелительница, и удивленно поползли на лоб. Послышался легкий звон выроненного советником Ханоем меча, а затем грохот упавшей в обморок госпожи. Служанка в застиранном фартуке, ставшая центром общего внимания, отрешенно смотрела себе под ноги, теребя воротник рубашки. Когда она, наконец, оставила в покое свой воротник и заговорила, многие из воинов невольно нахмурились. Столько злобы и недозволенной грубости прозвучало в этом голосе.

– Все правильно, великая императрица. – Тихо сказала она, решительно гася грустную улыбку. – Все правильно.