Текст книги "Убийство на Аппиевой дороге (ЛП)"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

В нашей с Бетесдой спальне кровать была перевёрнута, перина вспорота и пух летал по комнате. Перед туалетным столиком Бетесды блестела тёмная лужа. Кровь? Я уже готов бы разрыдаться, но тут заметил валяющиеся рядом осколки разбитого кувшина и понял, что это вылилась жидкая мазь.

И ни души в доме – ни в остальных комнатах, ни в кухне.

– А где рабыни?

Оставалась комната Дианы. Её шкаф стоял раскрытый, одежда разбросана по полу. Маленькой серебряная шкатулки, где она держала свои украшения, нигде не было видно.

– Диана! Снова позвал я.

Тишина.

Я вбежал в свой кабинет. Свитки валялись на полу. Наверно, погромщики вытащили их из углублений, ища спрятанные драгоценности. По крайней мере, самих свитков они не повредили – оставили свёрнутыми и даже лент на них не развязали. Мои письменные принадлежности были на месте. Ну да, зачем грабителям свитки и стилосы?

Уловив вонь, я двинулся на запах. Кто из грабителей справил нужду в моём кабинете и подтёрся куском пергамента. Зажимая нос, я осторожно поднял испачканный пергамент, пытаясь определить, что это за свиток, и разобрал:

«Отец, какое горе на нас свалилось! Скорблю о тебе больше, чем о мёртвых!»

Бедная Антигона! Бедный Эврипид!

Я вышел в сад. Бронзовая статуя Минервы, унаследованная мною вместе с домом от дорогого моего друга Луция Клавдия – его и моя гордость и предмет зависти самого Цицерона – была свалена с пьедестала. Возможно, грабители решили, что под ней внутри пьедестала спрятано что-нибудь ценное, а может, ими двигала страсть к разрушению. Бронза должна была выдержать удар при падении; но в статуе, вероятно, был какой-то незаметный изъян. Богиня-девственница, богиня мудрости валялась на земле, расколовшаяся надвое.

– Папа!

– Что, Эко? Нашёл?

– Нет. Не Бетесду с Дианой. Но в передней… Ты сам должен видеть.

– Видеть что?

Прежде чем он ответил, голос сверху позвал:

– Папа! Эко!

Задрав голову, я увидел на крыше Диану. Горло моё сжалось, и я едва не всхлипнул от облегчения.

– Диана… Диана! Как же ты сюда забралась?

– Да по садовой лестнице, как же ещё. А потом мы втянули её наверх. И всё время сидели тихо и не показывались.

– Мама с тобой?

– Да. И она совсем не испугалась высоты. И рабыни тоже. Это я догадалась.

– Молодец. – На глаза навернулись слёзы, и лицо Дианы расплылось.

– Я даже успела взять свои драгоценности. – Диана с гордостью продемонстрировала свою серебряную шкатулку.

– Очень хорошо. Позови теперь маму. – Мне не терпелось убедиться, что с Бетесдой всё в порядке. – И Белбо позови.

– Папа, – тихо шепнул Эко мне на ухо. – Там, в передней.

– Что?

– Идём. – И взял меня за руку.

То большое и твёрдое, обо что я споткнулся, когда вбежал в дом, было человеческим телом. Рабы Эко перетащили его туда, где светлее, и перевернули его на спину.

На лице, всегда таком добродушном и дружелюбном, застыли напряжение и злость. Правая рука сжимала окровавленный кинжал. Туника спереди вся спереди была забрызгана кровью.

Он умер прямо у порога, загораживая дверной проём, не пуская нападавших. Кровь на его кинжале красноречиво свидетельствовала, что хотя бы одного он ранил. На нём самом ран было больше.

Слёзы, которые я так долго сдерживал, которые едва показались, когда я увидел Диану живой и невредимой, хлынули теперь потоком. Простой, добрый человек, который двадцать пять лет был моим товарищем, делил со мной опасности, защищал моих близких и не однажды спасал мою жизнь; которого словно освещало изнутри ровное, спокойное, неугасимое пламя, безжизненно лежал у моих ног.

Белбо был мёртв.

Конец первой части

Часть 2. Дорога

Глава 10

Так начался кошмар, который длился много дней. Убийства, грабежи и поджоги не прекращались ни днём, ни ночью.

Город горел. Долина между семью холмами была вся затянута дымом от множества поджогов и случайных пожаров. Отряды рабов и нанятых вольноотпущенников, грязных от сажи и копоти, метались от одного пожара к другому, пытаясь отстоять дома от огня. По ночам слышались крики, вопли о помощи и лязг оружия. По городу носились самые ужасные слухи: об убийствах, о надругательствах над женщинами; о мужчинах, подвешенных за ноги, забитых насмерть и оставленных висеть для устрашения; о детях, оставленных в горящих домах и сгоревших заживо…

На другой день после побоища на Форуме мы с Эко предприняли вынужденную вылазку – надо было похоронить Белбо. Путь наш лежал за городские стены, в некрополь. Двое моих домашних рабов тащили тележку с телом, мы следовали за ними, а по бокам шли телохранители Эко. Несколько раз нам встречались шайки грабителей, но они не обращали на нас никакого внимания – должно быть, слишком торопились грабить живых, чтобы отвлекаться на мёртвеца. Так что до рощи Либитины мы добрались благополучно.

Служители богини мёртвых работали в эти дни без устали. Белбо наскоро возложили на погребальный костёр вместе с ещё несколькими телами убитых, а потом сгребли то, что осталось, в общую яму. Таков был итог жизни добродушного здоровяка.

После долгих споров было решено, что Менения с детьми переберутся к нам. Оборонять один дом легче, чем два; а я был убеждён, что оборонять мой дом легче, чем дом Эко. Новый замок и засов мы поставили в тот же день и дверь укрепили. Правда, беспорядки на Палантине не прекращались, но и на Эсквелине дело обстояло немногим лучше; к тому же, оттуда было рукой подать до Субуры, где царил уже совершеннейший произвол. Вдобавок, мой дом уже подвергся разграблению, и у грабителей не было никаких причин заявляться туда снова. Вот почему Эко в конце концов согласился со мной и, оставив домашнюю прислугу охранять свой дом на Эсквилине, сам с женой, детьми и охранниками перебрался ко мне.

Как обычно бывает, ощущение опасности объединило всех. Обстановка не оставляла места для домашних раздоров. Бетесда, Диана и Менения работали с утра до вечера, приводя в порядок дом, выясняя, что нужно починить; составляя список вещей, которые надо будет купить взамен украденных или приведенных в негодность; а главное, заботясь, чтобы все в доме были сыты. Закупка продуктов была самым важным делом и самым трудным, так как большинство рынков в городе закрылись, а на тех двух-трёх, что продолжали работать, торговля шла лишь несколько часов в день, причём невозможно было узнать заранее, когда именно появятся торговцы с товаром. Словом, у всех в доме дел хватало. Даже семилетние Тит и Титания, дети Эко, изо всех сил помогали старшим и вообще вели себя не по годам разумно.

Теперь, когда в доме были телохранители, на душе у меня стало спокойнее; да и присутствие Эко придавало уверенности. Все же тягостное чувство не покидало меня. Разграбленный дом служил постоянным напоминанием о нашей уязвимости. Выходя в сад, я всякий раз натыкался взглядом на валяющуюся на земле расколотую статую Минервы; выходя в переднюю, всякий раз вспоминал, как, вбежав с улицы, споткнулся о мёртвого Белбо.

Со смертью Белбо в окружающем мире образовалась пустота. Несколько раз я привычно звал его прежде, чем успевал вспомнить, что его больше нет. Он был рядом изо дня в день столько лет, что я привык к нему, как к воздуху. О воздухе ведь не задумываешься – лишь ощутив его нехватку, понимаешь, насколько он нужен.

Дни проходили за днями, сменялись интеррексы, а выборов всё не было, и не было никакой надежды, что они состоятся. Да и какие могли быть выборы в таком хаосе? Всё сильнее звучали голоса, что Риму снова нужен диктатор. Иной раз при этом называли Цезаря; чаще же в диктаторы прочили Помпея, словно само звучание имени Великого обладало силой восстановить закон и порядок.

Сильнее всего томила неопределённость. Тщетно я ждал появления Тирона. Теперь я был бы рад, если бы Цицерон прислал за мной; рад был бы узнать, что он замышляет со своей кликой, что намерен предпринять среди охвативших город беспорядков. Но не было больше никаких приглашений и никаких тайных встреч с Милоном и Целием.

Когда же в моём доме всё-таки появился посланец, он был не от Цицерона.

Однажды холодным и ясным февральским утром я сидел один в своём кабинете. Эко отправился к себе домой, узнать, как обстоят дела. Женщины были заняты по хозяйству. Несмотря на холод, я распахнул ставни, чтобы проветрить комнату и впустить дневной свет. Гарь рассеялась, ощущался лишь слабый запах дыма. Должно быть, большинство пожаров либо догорели, либо были потушены.

Размышления мои прервало появление Давуса, доложившего о прибытии носилок, которые сопровождал отряд телохранителей.

– Носилки ждут перед дверью, – сообщил Давус. – А один раб хочет тебя видеть. Говорит, он с поручением.

– Носилки, говоришь?

– Да. И очень богатые.

– А занавески у них, часом, не в бело-красную полоску?

– Верно. – Давус удивлённо приподнял брови, до боли напомнив мне Белбо. Внешне Давус совершенно не походил на него – темноволосый, более смуглый, и куда красивее, чем Белбо был даже в молодости – но такой же высокий и широкоплечий и такой же добродушный и жизнерадостный. – По-моему, я эти носилки недавно видел.

– Возможно, перед домом Клодия в ту ночь, когда стало известно о его смерти.

– Да, пожалуй.

– Что ж, проводи этого раба сюда.

Вошедший был таким же, как и все рабы Клодии: молодым, хорошо сложенным, с безупречными чертами ухоженного лица и мускулистой шеей. Даже не скажи мне Давус о носилках перед домом, я сразу понял бы, кто прислал его: едва он вошёл, на меня пахнуло аралией и крокусовым маслом. Этот раб, должно быть, пользовался особой милостью своей госпожи, если так явно пах её любимыми благовониями. Да и держался он весьма самоуверенно: войдя, окинул кабинет оценивающим взглядом, словно явился сюда не исполнить поручение своей хозяйки, а купить дом.

– Так что же понадобилось от меня Клодии, молодой человек? – спросил я.

Он поглядел на меня с сомнением, словно желая сказать «вот уж не знаю», а потом улыбнулся.

– Она просит тебя сопровождать её в её носилках.

– Она думает, что я стану разъезжать по городу, когда на улицах такое творится?

– Если ты опасаешься за свою безопасность, тебе не о чём беспокоиться. Где ещё ты будешь защищён надёжнее? – И раб бросил выразительный взгляд на распахнутое окно, из которого была отлично видна валяющаяся на земле разбитая статуя Минервы. Взгляд этот красноречиво говорил: уж точно не здесь.

После короткого размышления я признал, что он, пожалуй, прав. Бесчинствуют на улицах клодиане, а они отлично знают носилки сестры своего обожаемого лидера и нападать уж точно не станут. К тому же у неё хорошая охрана – наверняка из лучших в Риме гладиаторов. Разве что мы нарвёмся по дороге на толпу сторонников Милона, у которых чешутся руки.

С другой стороны, учитывая обстановку – насилие на улицах, враждующие банды, развязавшие в Риме самую настоящую гражданскую войну, угрозу анархии – вряд ли было сейчас разумным становиться на сторону Клодии. Эко, наверняка воспротивился бы. Но Эко рядом не было, а я устал прятаться в своём доме, устал быть пассивным зрителем того, как город погружается в хаос. Раньше, когда Цицерон посвящал меня в свои планы, сознание, что я знаю больше, чем другие, давало мне ощущение контроля над происходящим – пусть даже это ощущение было обманчивым. Теперь же я чувствовал, что меня уносит течением, над которым я не властен. Неведение и беспомощность пугали сильнее, чем сознание реальной опасности, которую хотя бы знаешь. Встреча с Клодией сулила сведения для посвящённых, и устоять перед таким искушением я не мог.

Клодия тут ни при чём, твёрдо сказал я себе. И то, что ты будешь сидеть в её носилках совсем рядом, окутанный ароматом её благовоний, ощущая тепло её тела…

– Давус, передай госпоже, что меня вызвали по делу. Ненадолго. Если я всё же задержусь, то сообщу.

– Ты уходишь, господин?

– Да.

– Мне лучше пойти с тобой.

– Ты вряд ли понадобишься, – сказал раб Клодии, смерив Давуса пренебрежительным взглядом. Наверно, в сравнении с рыжеволосыми великанами Клодии Давус показался ему недомерком.

– Он прав, Давус, – сказал я. – Мне будет спокойнее, если ты останешься присматривать за домом.

Я последовал за рабом на улицу. Завидев меня, рыжеволосые телохранители у носилок выпрямились и застыли. При свете зимнего солнца красно-белые полосы занавесок слепили глаза. Ветра почти не было, в воздухе ощущалось лишь легчайшее дуновение; но драгоценная ткань была так тонка и невесома, что занавески чуть колыхались, отчего казалось, что полосы шевелятся, словно змеи. При моём приближении один из носильщиков быстро подставил к входу деревянный брусок, служивший ступенькой. Прежде чем я успел коснуться занавесок, они разошлись, и раздвинувшая их рабыня указала мне на сидение рядом со своей госпожой.

Мир перестал существовать для меня, когда я увидел глаза Клодии, её необыкновенные глаза. Катул в одной из своих любовных поэм писал, что они сияют, как изумруды; Цицерон, в одной из речей, едва не погубивших Клодию, сказал, что её глаза сверкают опасно, как два острия. Эти глаза могли соблазнить или привести в смятение. Сейчас они были полны слёз – совсем как в ту ночь в доме Клодия. Было легко поверить, что она не переставала плакать с того мига, как узнала о смерти брата.

Завидев меня, Клодия отвернула лицо. При других обстоятельствах я решил бы, что она хочет продемонстрировать свой безупречный профиль. Чёрные густые волосы были распущены в знак траура, чёрной была её стола, чёрными были подушки. Чернота поглощала её, и только лицо и шея белели в темноте.

Я сел рядом. По-прежнему глядя в сторону, она коснулась моей руки.

– Спасибо, Гордиан. Я боялась, что ты не захочешь придти.

– Чего же, по-твоему, я мог испугаться? Смутьянов на улицах?

– Нет, твоей александрийской жены. – Её губы тронула тень улыбки.

– А куда мы едем?

– В дом Публия. – Улыбка застыла. – Наверно, теперь надо говорить «в дом Фульвии».

– Зачем?

– Помнишь, в ту ночь я сказала, что мы, возможно, обратимся к тебе. И я была права. Фульвия хочет тебя видеть.

– С чего вдруг? Помнится, в тот раз твоя невестка была не слишком рада моему присутствию.

– Ну, Фульвия – женщина практичная. Она решила, что ты ей нужен.

– Зачем же я ей понадобился?

– Она сама тебе скажет. А я прошу только об одном: если узнаешь, как погиб мой брат, расскажи мне. – Клодия обратила ко мне взгляд и порывисто сжала мою руку. – Ты ведь веришь в правду, Гордиан. Тебе важно знать правду. Мне тоже. Если я буду знать, кто и почему убил Публия, может, я смогу перестать плакать. – Она снова слабо улыбнулась и выпустила мою руку. – Мы приехали.

– Уже? – Носильщики двигались так плавно, что я едва замечал, что нас несут.

– Да. Я подожду здесь, а потом отвезу тебя домой.

Рабыня раздвинула занавески. На земле меня ожидала услужливо подставленная ступенька. На площадке перед домом Клодия в этот раз не было никого, лишь несколько гладиаторов охраняли террасы и вход. Один из охранников Клодии проводил меня вверх по лестнице ко входу. Тяжёлые бронзовые двери распахнулись передо мной, как по волшебству.

За дверью ждал другой раб. Он провёл меня через множество залов и галерей вверх по лестнице в комнату, где я в прошлый раз не был. Комната была угловая, и в распахнутые окна, выходящие на две стороны, открывался вид на крыши Палатина и на Капитолийский холм с его величественными храмами. Выкрашенные в ярко-зелёный цвет стены были разрисованы белыми и голубыми геометрическими фигурами в греческом стиле. То была просторная комната, полная света и воздуха.

На стуле у окна восседала Семпрония, набросив на плечи красное одеяло. Волосы, всё ещё не уложенные в причёску из-за траура, сегодня, однако, были стянуты на затылке и спадали сзади, почти касаясь пола. Взгляд, которым она меня встретила, был так же холоден, как февральский день за окном.

Фульвия стояла на фоне окна. Из-за бьющего в глаза яркого света я в первый миг увидел лишь тёмный силуэт, но тут она шагнула к матери, и я смог разглядеть её лицо. Моё первое впечатление полностью подтвердилось. Моложе Клодии лет на десять и не красавица; но и не из тёх, кого можно назвать невзрачной. Что-то в выражении её глаз наводило на мысль, что эта женщина себе на уме.

Фульвия села на другой стул рядом с матерью. Больше никаких сидений в комнате не было, так что мне пришлось стоять.

– Клодия говорит, ты умный человек, – сказала Фульвия вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом. – Думаю, ей виднее.

Я лишь пожал плечами, не зная, считать ли это комплиментом или оскорблением.

– Мне известно, что последнее время ты бываешь у Цицерона. – Она не сводила с меня взгляда.

– Последнее время – нет.

– Я имею в виду, с тех пор, как убили моего мужа.

– Да, я бывал у него несколько раз. Откуда ты знаешь?

– Скажем так, я унаследовала глаза и уши моего мужа.

И переняла его непроницаемость. Даже сейчас, глядя на Фульвию, я не мог с уверенностью сказать, был ли её горестный вопль в ту ночь работой на публику, или же она действительно на миг позволила своему горю вырваться наружу. В поведении сидящей передо мной молодой женщины не чувствовалось никакой скорби. О, разумеется, она была одета в чёрное; но тем её траур и исчерпывался. Клодия с её припухшими, покрасневшими глазами и распущенными волосами куда больше походила на безутешную вдову. А Фульвия… Фульвия, скорее, напоминала наследницу, которая, не проливая понапрасну слёз, принимает на себя управление имуществом усопшего.

– Не пытайся разгадать мои планы, – сказала Фульвия, – перехватив мой взгляд. – Я не собираюсь разгадывать твои. Меня не интересуют твои дела с Цицероном. И мне не нужно от тебя ничего такого, что нарушило бы твои обязательства по отношению к нему или к Милону. – Я протестующе поднял ладонь, собираясь возразить, но она продолжала, не замечая моего жеста. – То, что Милон убил моего мужа, известно и так. Тебя я прошу узнать другое.

– Что же?

Впервые с начала разговора Фульвия замялась. На лбу пролегла морщинка, губы едва уловимо дрогнули.

– Есть один человек – он был другом моего мужа. Он и мой друг… давний друг. Он предлагает помочь мне… в том, чтобы добиться суда над Милоном. И мне его помощь нужна. Вот только…

– Только что?

– Я не уверена, что могу ему доверять.

– Как его зовут?

– Марк Антоний. – Она подняла бровь. – Ты знаешь его?

– Нет.

– Но ты сейчас так посмотрел…

– Я слышал о нём. Один из приближённых Цезаря… да теперь припоминаю. Я встретил его в ту самую ночь, когда шёл от твоего дома. Он ещё сказал, что знает моего сына. Мы перекинулись несколькими словами.

– Только несколькими?

– Он спросил, правда ли, что говорят. Про Публия Клодия. Я сказал, что да, правда.

Семпрония шевельнулась на стуле, плотнее запахнувшись в одеяло. Неужели у Фульвии тоже когда-нибудь будут такие же жёсткие черты?

– И что же он?

– Его лица я разглядеть не мог – было темно. Но голос у него был грустный. Он сказал что-то вроде: «Бедный Публий. Значит, он мёртв, к худу это или к добру». Потом он пошёл дальше.

Фульвия повернула голову и стала смотреть в окно на Капитолийский холм вдали.

– Он был здесь, – заговорила Семпрония. – Но Фульвия не смогла его принять… она никого не принимала. Он поговорил с мужчинами в большой комнате и ушёл. Итак, мы точно знаем, что в ту ночь Антоний был в Риме.

– Да, – сказал Фульвия, всё ещё глядя в окно. – Но где он был в день перед этим?

– Ты подозреваешь, что он замешан в убийстве твоего мужа?

Вместо Фульвии ответила Семпрония.

– Да года не прошло с тех пор, как он пытался убить Публия своими руками!

– Мама преувеличивает, – сказала Фульвия, отведя взгляд от окна.

– Это называется преувеличивать?

– О чём это вы? – спросил я.

– Неужели ты ничего не слышал? – спросила Фульвия. – Я-то думала, что эта история облетела весь Рим – такая соблазнительная сплетня. Очевидно, раз в кои-то веки люди придержали языки. Впрочем, там была всего лишь случайная перепалка между двумя старыми друзьями.

– Если бы Антоний тогда его догнал, перепалкой бы не кончилось! – убеждённо заявила Семпрония.

– А что произошло?

– Дело было на Марсовом поле в прошлом году, – стала рассказывать Фульвия. – В один из тех дней, когда выборы должны были состояться, и их потом в очередной раз отложили. Мне рассказывали, что всё было, как обычно: кандидаты ораторствовали перед народом, какие-то люди совали избирателям деньги, кое-где препирались, было несколько драк – ну, тебе лучше знать. Я хочу сказать, ты ведь мужчина, ходишь на выборы и знаешь, что там обычно творится. Возможно, ты даже был на Марсовом поле в тот самый день.

– Не был. Последний раз я ходил на выборы десять лет назад – в тот год, когда Катилина добивался консульства.

– Ты голосовал за Катилину? – с внезапным интересом спросила Семпрония.

– Нет. За одного человека, называвшего себя Немо. Совершенно безголовый был человек.

Женщины смотрели на меня непонимающе.

– Это длинная история. В общем, неважно. Нет, я не был в тот день на Марсовом поле; но могу представить себе, что там творилось. Так что же произошло?

– Антоний и мой муж заспорили. Сперва по-дружески; потом слово за слово – и началась ссора. Публий никогда не уточнял, кто из них что сказал.

– Зато мы отлично знаем, чем дело кончилось, – заявила Семпрония презрительно и в то же время с удовольствием. – Антоний выхватил меч и гнал Публия через всё Марсово поле, от края и до края.

– А где же были телохранители твоего мужа? – спросил я у Фульвии.

– Те самые телохранители, что сопровождали в тот день? Понятия не имею. Зато отлично знаю, где они теперь. В каменоломнях. – Её глаза блеснули, на какой-то миг сделав её очень похожей на мать. – Как бы то ни было, с Публием тогда ничего не случилось.

– Не считая унижения. Забиться в чулан под лестницей на каком-то кишащем крысами складе – словно удирающий от порки раб в какой-нибудь третьеразрядной комедии…

– Хватит, мама.

Взгляды их встретились. Я почти физически ощутил напряжение между ними. Именно в таких случаях говорят «нашла коса на камень». Наконец, Семпрония отвела взгляд и как-то поникла. Фульвия, защищавшая честь покойного мужа, села ещё прямее. Да, весёлая, должно быть, семейная жизнь была у Клодия – с такой женой, такой тёщей и ещё сестрицей в придачу. Не удивительно, что он был уверен в своей способности управлять Римом. Уж если он в своём доме мог управляться…

– А из-за чего они, собственно, тогда поссорились?

– Я же сказала: я не знаю.

– Но есть же у тебя какие-то предположения.

Фульвия снова устремила взгляд в окно. Она всё время то уносилась мыслями куда-то, то внезапно брала инициативу разговора в свои руки. Может, это трюк такой, чтобы сбить меня с толку? Или у неё вообще такой характер? Или всему виной шок, вызванный потерей мужа?

– Тебе незачем отвлекаться на такие подробности, Гордиан. Всё, что от тебя требуется – выяснить, замешан ли Антоний в том, что произошло на Аппиевой дороге.

– Прежде я хотел бы выяснить, что именно произошло на Аппиевой дороге.

– Значит, ты берёшься за моё поручение?

– Я должен подумать.

– Когда ты дашь ответ?

Я потёр подбородок.

– Завтра.

Фульвия кинула.

– Хорошо.

– А сейчас расскажи мне как можно точнее, что произошло в тот день. Мне нужно в точности знать, что делал Клодий с того момента, как выехал из Рима; кто мог знать, когда и куда он едет; как началась стычка; кто потом привёз тело.

Фульвия вздохнула.

– Прежде всего, то, что болтают о засаде – выдумки. Разве что засаду устроил Милон. Во всяком случае, его люди напали первыми, причём без всякой причины. А что они потом устроили на нашей загородной вилле, как обращались с нашими слугами…

Разговор продолжался примерно ещё час. Дом Фульвии я покинул, так и не решив пока, возьмусь ли за её поручение, хотя названная ею сумма была весьма заманчива – особенно учитывая, сколько всего надо будет купить взамен поломанного или украденного грабителями. И во что обойдётся починка статуи Минервы. К тому же, мне нужен новый телохранитель – и лучше не один. Странная вещь: чем богаче я становлюсь, тем больше денег уходит на жизнь. Вернее, даже не на жизнь, а на то, чтобы просто оставаться в живых. Так что предложение Фульвии было соблазнительным уже в силу насущной необходимости. Кроме того, оно давало повод заняться расследованием убийства, которое ввергло Рим в пучину бунта и повлёкло за собой смерть близкого мне человека. С другой стороны, не следовало забывать об опасности. Бетесда скажет, что я сошёл с ума. То же самое наверняка скажет и Эко, прежде чем станет настаивать на том, чтобы разделить опасность со мной.

Обо всём этом я думал в носилках Клодии по дороге домой. Впрочем, мысли занимали меня не настолько, чтобы не замечать аромата её благовоний и не чувствовать тепла её ноги, касающейся моей.

– Так ты согласился? – спросила она.

– Я ещё не решил.

Носилки остановились перед моим домом. Я поднялся, собираясь выходить, но Клодия остановила меня, сжав мою ладонь.

– Если согласишься, расскажи мне всё, что сумеешь узнать. Хорошо, Гордиан? Для меня это очень важно.

Был шестой час дня. Приближалось время обеда. Чувствуя, что проголодался, я сразу же направился в кухню, но ждавший в передней Давус сказал, что Эко вернулся и ждёт меня. Судя по виду молодого телохранителя, он получил суровый выговор за то, что отпустил меня одного.

Оказалось, в кабинете меня ждал не только Эко, но и Бетесда.

– Где ты был, муж мой?

– Разве Давус тебе не сказал? Я уходил по делу.

У Бетесды дрогнули ноздри. Я с внезапным смущением поднёс руку к лицу, принюхался к рукаву и ощутил слабый аромат аралии и крокусового масла.

– Клодия, – уверенно заявила Бетесда. – Так я и знала. Давус сказал, что её носилки были тут.

– Что ей было нужно, папа? – Эко смотрел на меня с не меньшим укором, чем Бетесда.

– Вообще-то, если уж на то пошло, – начал было я, но тут в дверях появился Давус.

– Посетитель, господин, – доложил он. – Говорит, что его зовут Тирон.

Как в той этрусской поговорке: целый месяц с неба ни капли, потом вдруг льёт, как из ведра.

– А что ещё он говорит?

– Что Марк Туллий Цицерон приглашает тебя на обед.

– А также и Эко, разумеется, – сказал Тирон, выглянув из-за плеча Давуса.

Подумать только, что стало со скромным, воспитанным рабом? Разве раньше Тирон позволил бы себе так бесцеремонно расхаживать по дому гражданина? Сделавшись вольноотпущенником, он стал наглядным подтверждением давно известной истины, что граждане Рима утратили хорошие манеры.

– По правде сказать, я проголодался, – сказал Эко, потирая живот.

– И я умираю от голода, – кивнул я.

Бетесда скрестила руки на груди, но промолчала. При всём её властном характере до Фульвии или Семпронии моей жене, хвала богам, было далеко.

Тут уж мне, можно сказать, повезло.

Глава 11

Подходя к дому Цицерона, я заметил на крыше вооружённых охранников. Охранники встретили нас у входа; ещё больше их было в передней. Можно подумать я пришёл не в дом мирного гражданина, а в ставку командующего армией.

Ставни в триклинии были закрыты, чтобы не пропускать холода, и лишь из сада пробивался тусклый свет зимнего дня. Пламя светильников согревало воздух. Цицерон и Целий уже возлежали на кушетке у стола. Тирон указал нам на другую кушетку, которая была достаточно длинна, чтобы вместить нас троих.

Вид у Целия, по обыкновению, был самодовольный – что, по обыкновению, привело меня в крайнее раздражение.

– Вижу, Марк Целий, с нашей последней встречи ты прошёл путь из низов к верхам.

Он взглянул на меня с ленивым любопытством.

– Сегодня ты выглядишь полноправным римским гражданином. Тогда в пристройке за храмом я принял вас с Милоном рабов, которые удирают от взбучки.

Цицерон и Тирон нахмурились. Эко неуверенно глядел на меня. У Целия сделалось равнодушное лицо, а потом он вдруг разразился смехом.

– Отлично сказано, Гордиан. Жаль, мне это в голову не пришло. «Целий прошёл путь из низов к верхам». – Он погрозил мне пальцем. – Если кто-то из моих соперников-трибунов использует против меня такое выражение, я буду знать, что это ты пишешь речи для моих политических противников.

– Гордиан не станет этого делать, – сказал Цицерон, не сводя с меня пристального взгляда. – Но давайте же обедать, а то я слышу, как бурчит у вас в животах. Ничем особенным я, правда, угостить вас не могу: мой повар жалуется, что последнее время стало невозможно купить продукты. Но нет худа без добра: простая пища полезнее для здоровья.

Все годы, что я знал его, Цицерон страдал болезнью желудка.

Впрочем, вопреки его словам, обед был весьма изысканным. Рыбный суп с клёцками и последовавшая за ним завёрнутая в виноградные листья жареная курятина с тминным соусом были выше всяких похвал. С годами Цицерон выучился не пренебрегать теми удовольствиями, которые может позволить себе человек его положения.

Всё же ел он умеренно и осторожно, внимательно разглядывая каждую ложку супа и каждый ломтик мяса, прежде чем отправить его в рот – словно хотел на глаз определить, какой кусок может вызвать приступ давней болезни.

– И кстати, Гордиан – заговорил Цицерон, – раз уж мы заговорили о верхах и низах. Многие сочли бы, что тот, кто в наши дни принимает предложение некоей небезызвестной дамы и разъезжает с ней в её носилках, скатывается вниз.

– Это как же? В носилках ездят, а не скатываются.

– Смотря кто сопровождает вышеупомянутую даму в её носилках, – со смехом сказал Целий.

Цицерон хитро взглянул на него.

– Довольно-таки двусмысленное замечание, мой друг – учитывая историю твоих собственных взаимоотношений с вышеупомянутой дамой. И твою роль, в том, что она…

– Докатилась! – выпалил Целий, едва не поперхнувшись – так торопился он произнести это слово раньше Цицерона. Похоже, это была их излюбленная игра – состязаться в остроумии, избрав мишенью для острот кого-нибудь из своих противников.

– Вы говорите о моей сегодняшней посетительнице? – спросил я.

– О той даме, что увезла тебя из дому, – уточнил Целий.

– Откуда ты знаешь, кто у меня бывает, Цицерон? Не хотелось бы думать, что за мной самим и за моим домом следят.

– Что ты, Гордиан, вовсе нет. – Цицерон положил ложку. – Но ведь мы живём на одной улице, а ко мне с утра до вечера ходят посетители; кроме того, я и сам посылаю своих рабов с поручениями. Все они знают носилки этой дамы; да и кто их не знает? Согласись, было бы довольно странно, если бы её носилки добрых полчаса простояли перед твоим домом, и никто бы их не заметил. Я просто удивился, что ты уехал с ней, только и всего. Следить за тобой я никого не посылал – иначе знал бы, куда ты ездил.

– Но ты бы не отказался узнать?

– Только если ты не откажешься сказать мне.

– Ладно, раз уж вам это так интересно. Эта дама… А, в конце концов, к чему ухищрения. У дамы есть имя, так почему бы его не назвать. Я действительно уезжал из дому в носилках Клодии; но это не она хотела меня видеть.