Текст книги "Убийство на Аппиевой дороге (ЛП)"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Тут же за рядами гробниц высились груды мусора – осколки стекла, черепки разбитой посуды, порванные сандалии и башмаки, куски ржавого железа и засохшей штукатурки. Начало Аппиевой дороги служит Риму не только кладбищем, но и свалкой. Такой большой город, как наш, производит много мусора, и надо же его куда-то девать. Так уж лучше вывезти его за городские стены и свалить в городе мёртвых, чтобы не мешал живым.

По мере того, как мы удалялись от Рима, гробницы и мусорные кучи редели. Последней была гробница Базилиуса. Я никогда не мог дознаться, кто был этот Базилиус, и почему ему соорудили гробницу, не менее роскошную, чем усыпальницы Сципионов и Клавдиев, да ещё на самой вершине невысокого холма, где она возвышалась, подобно небольшому греческому храму. Надписи стёрлись от времени, сделавшись совершенно неразличимыми. Но благодаря своей заметности гробница стала чем-то вроде ориентира. Это форпост городских пороков – или же форпост внешней дикости и беззакония; в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Как бы то ни было, гробница Базилиуса притягивает к себе подонков всех мастей. Здесь нередки грабежи и изнасилования. Место издавна пользуется дурной славой, вплоть до того, что отправляющегося по Аппиевой дороге друзья обычно напутствуют словами «будь осторожен, минуя гробницу Базилиуса». Это было предпоследнее, что сказала мне, прощаясь, Бетесда.

Впрочем, в этот ранний час рядом с пресловутой гробницей не было ничего подозрительного, не считая нескольких оборванцев, которые, закутавшись в какое-то тряпьё, спали вповалку у стены. Вокруг валялись кувшины и фляги из-под вина. Может, это и вправду были безобидные пьянчужки, дрыхнущие после попойки, но всё же я насторожился: именно притворяясь пьяными или спящими, разбойники чаще всего и усыпляют бдительность путников.

Помня об этом, я пустил коня рысью, торопясь миновать опасное место. Но чем дальше мы отъезжали, тем сильнее томило меня предчувствие, что мы вовсе не удаляемся от опасности, а приближаемся к ней. Когда я запросил у Помпея охрану для наших семей на время нашего отсутствия, он предложил дать охрану и нам. Я отказался. Его людей наверняка узнали бы. Какой же смысл посылать меня разузнать то, чего не расскажут людям Помпея, если любой сразу же поймёт, что меня прислал Помпей? И потом, рассудил я, на троих здоровых мужчин, верхом и с оружием, которые к тому же спокойно едут по своим делам и никого не трогают, нападут вряд ли.

Последнее, что сказала Бетесда, провожая меня – и я мог бы поклясться, что в глазах её стояли слёзы – было: «Гордиан, ты таки дурень». Я мог лишь надеяться, что она ошибается.

От гробницы Базилиуса до самой горы Альба Аппиева дорога тянется прямая, как стрела, по плоской, как стол, равнине. Местность открыта со всех сторон; виднеющиеся тут и там деревья и дома не заслоняют горизонта. В этот час вокруг царило полнейшее безлюдье: ни путников на дороге, ни рабов на полях – да и что делать на полях в такую пору; лишь кое-где вился над домом дымок от очага. Этот участок – один из самых безопасных на Аппиевой дороге, ибо открытая местность не оставляет ни малейшей возможности для засады.

Постепенно мои тяжёлые предчувствия рассеялись. Свежий воздух, запах земли, тишина и простор, встающее над низкой грядой холмов солнце наполнили меня ощущением небывалой лёгкости. Как хорошо вырваться на время из города со всем его безумием. Эко тоже немного приободрился. И лишь Давус по-прежнему выглядел удручённым.

– В чём дело, Давус? Ты неплохо держишься в седле.

– Да, господин, конь очень послушный. – Но говоря так, Давус покрепче сжал поводья, точно боялся, что конь, услышав его, начнёт брыкаться ему назло.

– Так что же?

– Ничего, господин. Только… – Он обеспокоено поглядел в одну сторону, потом в другую. Заметив его замешательство, я тоже огляделся. Что за угроза могла таиться среди покрытых пожухлой травой бугров мёрзлой земли?

– Во имя Юпитера, Давус! Что ты там видишь такого?

– Ничего, господин.

– Прекрати говорить «ничего»! Что-то же ты увидел!

– В том-то и дело, господин. Я ничего там не вижу. Совсем. Мы едем и едем, и я ничего не вижу.

– У тебя что-то с глазами?

– Нет, нет. Я отлично вижу. Только видеть как будто нечего.

Тут я сообразил, в чём дело, и не удержался от смеха. Недоумённо хмурясь, Эко подъехал поближе.

– В чём дело, папа?

– Наш Давус никогда не бывал за городом, – сказал я. – Верно, Давус?

– Да, господин.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, господин.

– Давусу девятнадцать лет, Эко, и он в жизни не садился верхом и не покидал Рима.

Эко тихонько выругался и возвёл очи горе.

– Он недоволен мною, господин, – тихонько сказал Давус.

– Нет, нет. Он переживает за жену, в этом всё дело.

– Значит, ты мною недоволен.

– Да нет же. Забудь, что я над тобой смеялся. Не думай об этом. Сосредоточься на том, чтобы держаться в седле и следить за всей этой пустотой по дороге. Тебе понадобится всё твоё внимание.

Некоторое время мы ехали молча. Из лошадиных ноздрей при каждом выдохе поднимались струйки пара. Я с удовольствием вдохнул полной грудью холодный воздух. Как же здорово на время выбраться из Рима. Ни единого облачка на ярко-голубом небе; тишину нарушает лишь стук копыт наших коней; бурая земля подобна безмятежно дремлющему великану, по которому мы ползём, как мурашки…

– А он был хороший раб?

Голос Давуса вывел меня из задумчивости. Парень сидел нахмуренный, вперив взгляд в шею своего коня.

– Кто?

– Твой прежний телохранитель. Которого убили.

– Белбо. – Я вздохнул. – Его звали Белбо. Да, он был хороший раб. Хороший человек.

– Наверно, он был сильнее, чем я. И сообразительнее.

– Да нет, вряд ли.

– Но он наверняка умел ездить верхом. И не испугался бы поля, на котором ничего нет.

Я поглядел на молодого исполина, сидящего верхом с самым несчастным видом.

– Да ладно, не бери в голову, – сказал я, как можно мягче.

В конце концов, парень ни в чём не виноват. Ни в том, что Белбо больше нет; ни в том, что мы с Эко сваляли такого дурака.

Глава 14

– Ну что, Эко. Солнце уже высоко, утро выдалось что надо – холодное и ясное; на дороге, кроме нас, никого, да и вообще вокруг никого; и – слышишь?

– Ничего не слышу, папа.

– То-то и оно. Ни звука. Даже птица не чирикнет. Тишина и спокойствие. Я чувствую, как ко мне возвращается способность мыслить.

– Можно подумать, она тебя когда-то покидала, – рассмеялся Эко.

– Нет, Эко, я не шучу. Разве ты сам ничего не чувствуешь? Чем дальше мы отъезжаем от Рима, тем больше проясняется у меня в голове – буквально с каждым шагом наших лошадей. Как будто я долго находился во мгле – а теперь она, наконец, стала рассеиваться.

– Эта мгла была дымом от постоянных пожаров, папа.

– Видимая мгла – да. Но была ещё одна, невидимая глазу – мгла всеобщей паники, беспомощности, обмана. Она застилает Рим. Никто не может рассуждать здраво. Люди ведут себя, как безумные, мечутся, забиваются в норы, шарахаются от собственной тени. Словно в дурном сне, когда никак не можешь проснуться. Теперь я начинаю просыпаться. Разве ты сам ничего не чувствуешь?

Мой сын огляделся, вдохнул полной грудью и засмеялся.

– Да!

– Отлично. Может, вместе мы до чего-нибудь и додумаемся.

– Когда же мы приступим к расследованию?

– Сейчас и приступим. Для начала вернёмся на двадцать один день назад.

– Почему именно на двадцать один?

– Потому что ровно двадцать один день назад Клодий выехал из Рима. Я прикинул сегодня ночью.

– А Милон?

– Днём позже – в тот день, когда всё и произошло. Но до этого мы ещё дойдём. Давай начнём с Клодия и постараемся восстановить последовательность событий, используя всё, что мы знаем от Фульвии и Милона. – За всеми перипетиями вчерашнего дня я не успел пересказать Эко в деталях свой разговор с Фульвией. – Итак: около третьего часа дня Клодий выезжает из своего дома на Палатине. Мы-то с тобой выехали куда раньше, до рассвета, то есть до первого часа дня; но для такого человека, как Клодий, и третий час – это ни свет, ни заря.

– Почему? Он что, и вправду был такой развратник, как о нём говорит Цицерон?

– Нет, не поэтому. Просто для такой важной шишки, как Клодий, отъезд из города, пусть даже на день-другой, всегда связан с массой деталей, которые приходится утрясать в последний момент. По словам Фульвии, именно так и обстояло дело в то утро. Значит, в доме суматоха, Клодий отдаёт распоряжения, на скорую руку черкает записки, отсылает их с рабами и так далее. Наконец он выезжает. По дороге, ещё прежде, чем покинуть Палатин, он задерживается, чтобы навестить своего тяжело заболевшего друга, архитектора Кира[11].

– Где-то я слышал это имя. Мы и его будем расспрашивать?

– Нет, его расспросить не получится. Он умер в тот же день, вскоре после визита Клодия. Известный архитектор, был буквально нарасхват. Его услугами пользовались богатые, видные граждане, причём придерживающиеся самых разных убеждений; так что, похоже, Кир находился вне политики. Цицерон в своё время тоже был его заказчиком – когда вернувшись из изгнания, захотел отстроить себе новый дом взамен сожжённого. А Клодий обратился к нему, чтобы перестроить то архитектурное страшилище, что купил у Скавра. Насколько я понял, последние месяцы Кир большую часть времени проводил в доме Клодия, наблюдая за работами, и обедал с его семьёй.

– Выходит, Кир работал и на Цицерона, и на Клодия?

– Думаю, он был истинный художник – слишком талантлив, чтобы примкнуть к какому-то лагерю. Причём Цицерон и Клодий были не только его заказчиками – Кир прибегал к юридическим советам обоих. Он обратился и к тому, и к другому – разумеется, по отдельности – когда почувствовал себя больным и решил составить завещание. И обоих упомянул в этом своём завещании. Кстати, и Цицерон тоже заезжал к нему в тот день, после Клодия, и оставался с ним до самого конца.

– Архитектор с безукоризненным чувством симметрии, – заметил Эко. – Но насчёт «вне политики». Я вот сейчас подумал, каким идеальным осведомителем этот Кир мог быть для Цицерона. Обедает с Клодием – значит, слышит, что говорится у него за столом. Да к тому же, наблюдая за работами, свободно расхаживает по всему дому…

– Я тоже думал об этом. Даже если Кир не шпионил для Цицерона намеренно, в разговоре он вполне мог случайно упомянуть что-то, что услышал в доме Клодия; а наш Цицерон, к тому же, мастер вытягивать из собеседника нужную информацию. Но всё это лишь предположения. У нас нет никаких оснований считать покойного Кира осведомителем, будь то вольным или невольным. Архитектор Кир всего лишь причудливое связующее звено между Клодием и Цицероном; ещё одно доказательство, как тесен на самом деле на Рим. Я упомянул Кира лишь потому, что его имя ещё всплывёт потом; но сам он, скорее всего, не имеет ко всей этой истории никакого отношения.

– Усёк. – Эко лукаво глянул на меня. – Всё равно, папа: не нравится мне этот Кир. Надо будет держать его на примете, живого или мёртвого.

– Что значит присутствие духа!

– Это что-то новое. Никогда раньше я не замечал за тобой привычки каламбурить.

– Это и не каламбур. Продолжим. Клодий наносит последний визит к одру болящего Кира и выезжает на Аппиеву дорогу. Он направляется в Арицию, где у него какое-то дело. Это в пятнадцати милях от Рима – как раз день пути, если ехать верхом. Для тех, кто держит путь дальше на юг, Ариция – место первого ночлега; там есть несколько харчевен и постоялых дворов.

– А зачем он вообще туда поехал?

– Намеревался на следующее утро выступить с речью перед тамошним сенатом. Так говорит Фульвия. По какому поводу, она не знает; не знает и того, было ли присутствие Клодия так уж необходимо. Скорее всего, подошло время ежегодного празднества в честь какого-нибудь местного божества. Не важно. Наши политики любят лишний раз показаться в глубинке. Это льстит самолюбию местных избирателей. Кстати, у Клодия с Фульвией в тех краях имение – вилла недалеко от въезда в город. Заметь: сама Фульвия с мужем почему-то не едет. Уже странно, верно? По слухам, Фульвия была образцовая жена политика, всецело предана интересам мужа. Жёны обычно сопровождают мужей в подобного рода поездках. Пока муж неспешно обсуждает с отцами города судьбы республики, его супруга олицетворяет собою образец добродетельной римской матроны в кругу их жён, обмениваясь с ними кулинарными рецептами или толкуя о рачительном ведении домашнего хозяйства. Ну, или что-то в этом роде. Но Фульвия почему-то остаётся дома.

– А ты спросил её, почему она не поехала?

– Спросил. Она сказала, что осталась, потому что беспокоилась за Кира.

– Он что, был ей близким другом?

– Ну, знаешь, ты видел, что делается в её доме. Представь, что у тебя дома ремонт, а твой архитектор в разгар этого ремонта взял да и слёг с тяжёлой болезнью. Забеспокоишься тут.

– Ясно. А это вообще важно – что она не поехала?

– Может, да; а может, и нет. Давай подумаем: если Клодий действительно собирается устроить засаду на Милона, как будет утверждать сам Милон, он, конечно же, оставляет жену дома. Но тут возникает одно странное обстоятельство: Клодий берёт с собой сына. Мальчику восемь лет. Получается, что предположение, будто Клодий оставил Фульвию дома, дабы не подвергать её опасности, отпадает. Рисковать сыном он тоже не стал бы.

– А Фульвия что говорит?

– Что Клодий собирался представить сына местным лидерам. Собственно, это совершенно нормально для римского политического деятеля – начать выводить сына на публику никогда не рано. К тому же, привести с собой маленького сына – лучший способ показать себя примерным семьянином. Его враги…

– Цицерон и Милон, ты хочешь сказать.

– Изображают его в своих речах похотливым, развратным, растленным типом, который в юности отдавался за деньги, а теперь состоит в кровосмесительной связи с родной сестрой да ещё соблазняет чужих жён и сыновей – что, возможно, соответствует действительности, а возможно, и нет. Всё это не навредит репутации политика в нашем утончённом, пресытившемся Риме; но глубинка – дело другое. Там свято чтут патриархальные добродетели. Поэтому Клодий хочет предстать перед гражданами Ариции образцовым мужем и отцом. И что же может быть вернее, чем обращаясь к ним с речью, держать руку на плече восьмилетнего сына?

– Погоди. – Эко нахмурился. – Но ведь во время стычки сына с ним не было?

– Ты прав, не было; но до стычки мы ещё дойдём. А пока мы говорим об обстоятельствах отъезда Клодия из Рима, упомянем ещё одно: в то утро на Форуме состоялось контио. Созвали его сторонники Клодия – те самые трибуны, что теперь, после его смерти, не перестают мутить толпу. По идее, Клодий должен был присутствовать – тем более что народу собралось очень много. Вместо этого он отбывает в Арицию.

– Человек не может находиться в двух местах одновременно, – пожал плечами Эко.

– Что верно, то верно. Потому Клодию пришлось выбирать. И многие сказали бы, что трудно представить себе Клодия, пренебрегающего возможностью лишний раз воодушевить своих сторонников в Риме ради того, чтобы ублажить заправил в каком-то захолустном городишке. Разве что у него была какая-то тайная причина уехать из города именно в тот день.

– Например, подстеречь на дороге своего заклятого врага?

– Его враги сказали бы именно так. Для нас же это ещё одно странное обстоятельство, которое следует учесть.

– А кто с ним был?

– Трое друзей и довольно большая свита рабов – то ли человек двадцать пять, то ли все тридцать; Фульвия не помнит точно. Большинство пешие, все вооружены.

– Зачем так много?

– Ну, это-то вполне объяснимо. В наши дни такой человек, как Клодий, просто не может выехать за город без надёжной охраны. И в конце концов, телохранителей оказалось даже слишком мало, чтобы спасти его. Но опять же, кое-кто скажет, что раз Клодий отправился в дорогу с таким большим отрядом вооружённых рабов – значит, он замышлял нападение. Это тоже надо учесть.

– Но Клодий наконец-то выбрался из Рима.

– Да. Все дела дома доделаны, Клодий целует на прощание жену, навещает своего умирающего архитектора – и вот он и его свита покидают город через Капенские ворота. Возможно, при этом ему тоже падает за шиворот холодая капля, и он тоже вздрагивает от неожиданности. Четвёртый час дня, и торговля на рыбном рынке в самом разгаре. Рабы и беднота узнают своего лидера и восторженно приветствуют. Недоброжелатели помалкивают – сказать слово против Клодия в такой толпе равносильно самоубийству. Клодий и его друзья берут у кого-то лошадей – наверняка Помпей не единственный, у кого конюшня близ Капенских ворот – и вот они едут по Аппиевой дороге, а за ними следуют вооружённые рабы. Вероятно, по пути Клодий останавливается, чтобы почтить могилы своих прославленных предков – ведь с ним его сын; а какой же нобиль упустит возможность лишний раз подчеркнуть перед сыном величие их рода?

– Гробницу Базилиуса они проезжают без всякой опаски – белым днём да ещё с такой охраной бояться там нечего. Дорога достаточно широка, так что всадники свободно едут в ряд. Держась по правую руку от отца, восьмилетний Публий-младший внимает разговорам взрослых. Отца мальчуган наверняка боготворит: ведь у того есть целый отряд, повинующийся малейшему его приказанию; и такой огромный дом; и огромные толпы народа восторженно приветствуют его и слушают его речи. Подумать только, что завтра всему этому настанет конец!

– Оставив гробницу Базилиуса позади, они оказываются на том самом прямом и плоском участке дороги, по которому мы едем сейчас. Беседа с друзьями помогает Клодию скрасить дорожную скуку; к тому же он указывает сыну на гробницы, по-прежнему изредка попадающиеся вдоль дороги. Когда же эта тема себя исчерпает, он может перейти к рассказу о самой дороге и похваляться ею, как похвалялись все Клавдии с тех самых пор, как она была проложена. Превосходная дорога, верно? Она так широка, что две повозки, запряжённые быками, могут разъехаться свободно, не задев друг друга и даже не замедлив хода. Она вымощена камнями, которые так искусно обтёсаны и уложены, так ладно пригнаны друг к другу, что поверхность дороги совершенно ровная, без единого выступа или впадины. Можно подумать, эту дорогу создали боги – но нет; её построил Аппий Клавдий Цек, твой прапрапра и так далее прадед. Ещё один повод для юного Публия гордиться принадлежностью к такому роду.

– Ехать часа им ещё четыре. Они могли бы без особого труда добраться и быстрее, но из-за пеших телохранителей вынуждены ехать шагом. Что они видят по дороге?

– Ничего! – отозвался молчавший до сих пор Давус. Парень явно освоился в седле и заметно приободрился. Собственный недавний испуг казался ему смешным.

– Вернее сказать, пустынные об эту пору поля, которые тянутся вдоль всей дороги. Изредка картину разнообразят перелески, да поблёскивает в заболоченных низинках вода. Местность плоская, как стол, и откровенно скучная. Слева далеко на горизонте видны горы. Справа местность постепенно, почти незаметно глазу понижается – и так до самого моря. А впереди, вырастающая по мере того, как они приближаются к ней, гора Альба. Что ты можешь сказать про эту гору, Давус?

Давус вгляделся в гору, темнеющую далеко впереди.

– Ох, и высоченная она, должно быть!

Я невольно улыбнулся.

– О нет. Для горы она совсем небольшая. Но на здешней равнине это самый приметный ориентир. У подножия и на склонах приютились несколько небольших городков. Ариция – один из них. Но ещё прежде, там, где дорога только начинает подниматься в гору, есть ещё одно местечко, Бовиллы. Эко, ты много раз проезжал там по дороге в Неаполь. Сколько от Рима до Бовилл?

– Одиннадцать с небольшим миль. Бовиллы чуть дальше одиннадцатого мильного камня.

– И что там, в этих Бовиллах?

– Я ведь только проезжал мимо, папа. Я в жизни там не останавливался.

– Вспомни, Эко. Подумай хорошенько.

Прищурившись, Эко всмотрелся в холмы далеко впереди, точно надеялся разглядеть невидимые отсюда Бовиллы.

– Помнится, там постоялый двор при дороге. И конюшня.

– Верно. Конюшня наверняка была там с самого начала – с тех пор, как закончили мостить участок дороги от Рима до Бовилл. Дорогу-то Аппий Клавдий Цек строил в первую очередь для передвижения легионов – потому она такая прямая и широкая. И Бовиллы были первой станцией, где войсковые курьеры, едущие из Рима, могли сменить лошадей. А уж где конюшня, там и постоялый двор, как же без этого. Что он собой представляет, ты помнишь?

– Дом, каменный, двухэтажный.

– Думаю, на втором этаже есть комната для желающих переночевать – одна на всех; внизу харчевня, а в задней части дома кухня. Что там ещё, кроме постоялого двора и конюшни?

– Ну, кони пасутся, – пожал плечами Эко. – А, да; ещё алтарь Юпитера. На поляне, а вокруг растут дубы. И ручей неподалёку. Место довольно красивое.

– Верно, там растут дубы; и чем выше подымается дорога, тем гуще становятся деревья; так что на вершине уже самый настоящий лес. Думаю, ты никогда не видел леса, Давус?

– Я видел рощи вокруг храмов в Риме.

– Ну, роща рядом с городским храмом – это не совсем то, что лес. Ладно; о Бовиллах пока всё. Больше они ничем не примечательны, не считая того, что именно там Клодий и окончил свои дни. Сама стычка произошла дальше, за Бовиллами; но люди Милона преследовали Клодия до постоялого двора, где он пытался укрыться. По словам Фульвии, сенатор Секст Тедий, который позднее проезжал через Бовиллы в своих носилках, обнаружил Клодия мёртвым на дороге и приказал своим рабам уложить его в носилки и доставить в Рим. Мы с тобой видели тело в доме Фульвии – с ранами и следами удушения. А что дальше? За Бовиллами?

– Дорога поднимается в гору, как ты сказал. Деревья становятся гуще, начинаются заросли. За Бовиллами идут владения состоятельных людей – от дороги то тут, то там отходят частные дороги, ведущие к их виллам; по обеим сторонам таких частных дорог стоят пилоны, а сами виллы почти не видны за деревьями. – Он задумался на секунду. – В последние пару лет там появилось какое-то новое строение, ближе к дороге, чем виллы. Похоже на храм…

– Не храм – Обитель весталок. Это их жилище. Ты прав, его построили лишь недавно. Прежде весталки жили выше по склону. Где-то там находится храм Весты. Мужчинам туда путь заказан. Что дальше?

– По другую сторону дороги тоже есть что-то, связанное с богами. И с женщинами. Не храм – скорее, святилище. А, вспомнил. Алтарь Фауны, Доброй богини.

– Совершенно верно. Отличная память, Эко. Алтарь Фауны, где почитательницы Доброй богини возносят мольбы и приносят дары. Ещё одно местечко, где мужчине делать нечего. Именно там, по словам Фульвии, произошла стычка между Клодием и Милоном – на дороге прямо перед святилищем Фауны. Надо будет осторожненько оглядеться – могли ли там устроить засаду. Но вернёмся к Клодию, который пока не погиб, и спокойно едет в Арицию. Клодий проезжает все те места, о которых мы сейчас говорили. Останавливается он вряд ли: теперь, когда до Ариции так близко, он торопится поскорее добраться до цели своего путешествия. Что дальше?

– Помнится, дальше слева есть ещё одна частная дорога. Там два пилона, довольно внушительного вида. Похоже, дорога ведёт к вилле на самой вершине.

– Именно. Если не ошибаюсь, на этой вилле мы сегодня будем ночевать.

– Это вилла Помпея?

– Судя по указаниям, которые дал мне тот верзила с детским личиком, это она и есть.

Эко присвистнул.

– Представляю, какой оттуда вид!

– Да уж, Помпей явно любит жить там, откуда можно озирать целый мир. Но продолжим. Что дальше?

– Ещё виллы. В том числе вилла Клодия.

– Да, та громадная домина на склоне холма.

– Это там, где вырубили рощу и всё перекопали?

– Именно. По словам Фульвии, в доме целый подземный этаж, так что вилла неприступна, как крепость. Я так понял, этой виллой Клодий гордился больше, чем палатинским дворцом. Мы ещё заглянем туда. А пока отметим, что Клодий у цели. Он заночует на своей вилле, примерно в миле от Ариции. До захода солнца остаётся ещё несколько часов; у Клодия есть время осмотреть свои владения, переговорить с управляющим – в общем, проделать всё то, что проделывают владельцы вилл, приезжая в свои загородные имения. Его повар готовит ужин, на который приглашена местная знать. Всё благопристойно и банально донельзя. Утомлённый поездкой, юный Публий, по всей вероятности, засыпает на обеденном ложе. На следующее утро Клодий отправляется в Арицию, где и произносит перед сенатом запланированную речь. К шестому часу дня или чуть позднее он уже снова на своей вилле. По словам Фульвии, он намеревался выехать в обратный путь не раньше следующего утра.

– У него были ещё какие-то дела в округе?

– Не знаю. Будем сентиментальны и предположим, что Клодий собирался посвятить денёк своему сыну и, скажем, отправиться с ним на прогулку по окрестностям. Но тут как раз прибывает гонец из дому.

– Что за гонец?

– Посланец от Фульвии, принесший печальную весть о смерти архитектора Кира. И просьбу вернуться как можно скорее.

– Его присутствие так уж необходимо?

– Фульвия считает, что да. Видимо, Клодий и Кир были достаточно близкими друзьями, раз уж Кир упомянул его в числе своих наследников. К тому же ремонт в доме на Палатине в самом разгаре, и у Фульвии просто руки опустились, когда архитектор взял да и умер. Ей хочется, чтобы муж был рядом.

– И Клодий всё бросает и мчится на её зов?

– Думаешь, это неправдоподобно?

– Ну, не знаю, папа. Тебе виднее – ты же разговаривал с Фульвией.

– Верно, я с ней разговаривал. И у меня сложилось впечатление, что если она просит о чём-то, мало кто решится отказать ей.

– Даже Клодий?

– Даже Клодий. Не сказал бы, что поверил Фульвии безоговорочно; но в том, что известие от жены заставило Клодия отказаться от намерения провести на вилле ещё одну ночь и немедленно выехать в Рим, ничего неправдоподобного не вижу. В этом случае возможность засады исключается. В то время как Милон ехал по Аппиевой дороге, Клодий должен был мирно прогуливаться с сынишкой вокруг своей виллы. То, что в этот час он тоже оказался на Аппиевой дороге – чистая случайность.

– Кстати, о сынишке. Где он был, если не с отцом?

– Фульвия говорит, что Клодий давно обещал сыну взять его на пару дней за город. Дескать, поэтому, уезжая, он оставил сына на вилле с его наставником.

– И ты веришь, что отец может вот так оставить сына?

– Собственно, почему бы и нет? То есть, нам-то с тобой кажется странным, что Фульвия не велела мужу привезти ребёнка домой; но богатые, наверно, относятся к таким вещам иначе. Думаю, будь у меня большая загородная вилла с множеством рабов, которые заботятся буквально обо всём, я бы спокойно оставил восьмилетнего сына на их попечении. А может, дело и не в этом. Может, мальчишка был сущим наказанием, ныл и капризничал всю дорогу, и Клодий был рад возможности отдохнуть от него денёк-другой.

– Вот это уже лучше, – рассмеялся Эко. – Прочь сентиментальность!

– Конечно, может показаться подозрительным, что он выехал с виллы в сопровождении вооружённой охраны, да ещё оставив сына на вилле, как раз тогда, когда Милон приближался по Аппиевой дороге со стороны Рима. Ещё одно обстоятельство, которое следует иметь в виду.

– Вот мы добрались и до Милона. Его-то каким ветром принесло?

– Ты же слышал его речь на Форуме. Ехал в Ланувиум – это следующий после Ариции город на Аппиевой дороге, в нескольких милях дальше к югу – дабы принять участие в религиозной церемонии. Что характерно: в то утро Милон действительно присутствовал на заседании сената, а потом выехал вместе с женой в сопровождении многочисленной свиты. Он и его жена ехали в повозке. До сих пор, по крайней мере, всё правда. А вот дальше начинается что-то странное. Милон говорит, что выехали они поздно и до Бовилл добрались лишь к одиннадцатому часу дня – а это противоречит словам Фульвии, что Клодий столкнулся с Милоном, возвращаясь в Рим. Любому человеку в здравом уме ясно, что одиннадцать часов дня, да ещё зимой – слишком поздно, чтобы пускаться с пешей свитой в путь длиной в добрых полтора десятка миль. Клодий ни за что не успел бы добраться до Рима до наступления темноты, я ехать ночью рискованно, хотя бы потому, что в темноте человек или конь могут оступиться и переломать ноги. В самом ли деле столкновение произошло незадолго до заката? Фульвия говорит, что тело доставили в носилках в её дом на Палатине в первом часу ночи – то есть, если Милон говорит правду, всего лишь через час или два после боя. Это невозможно. За такое короткое время носильщики просто не успели бы добраться до Рима

– Значит, их показания противоречат друг другу. Фульвия утверждает, что столкновение произошло днём; Милон – что перед самым закатом. Это в самом деле так важно?

– Это значит, что один из них ошибается – или же лжёт.

– Кто бы мог подумать!

– Кроме шуток, Эко; зачем же в этом обманывать? И если Фульвия или Милон лгут о времени столкновения, в чём ещё они могут лгать?

– И ты надеешься найти ответ, просто заезжая во все места, через которые они проезжали, и расспрашивая там людей?

– Я именно и собираюсь попробовать.

Перед нами, вырастая по мере приближения, темнела Альба. За время нашего разговора над ней собрались облака, и теперь верхняя часть горы исчезала в их тени, так что гора словно обрушивалась на землю с высоты зловещей массой. Давус хмурился, охваченный недобрыми предчувствиями.

Он был не единственным в нашей компании, кого томили дурные предчувствия.

Cyrus – римский архитектор, современник Цицерона.

Глава 15

Бовиллы встретили нас дразнящим запахом свежевыпеченного хлеба и жареного мяса. Был только четвёртый час дня, но в харчевне уже вовсю готовили обед.

– Я умираю от голода, – заявил Эко, и в животе у Давуса согласно заурчало.

– Тем лучше. Значит, нам не придётся выдумывать предлог, чтобы зайти, – ответил я и внимательно огляделся.

Двухэтажный каменный дом был явно старой постройки – камень потемнел от времени и непогоды. Земля вокруг была за много лет вытоптана множеством ног. Именно в этом доме пытался укрыться Клодий, спасаясь от Милона и его людей; но они преследовали его, выломали дверь и ворвались внутрь. Фульвия не знала, что произошло дальше. Сенатор Секст Тедий, проезжавший тут позднее в своих носилках, обнаружил Клодия мёртвым на дороге рядом с харчевней и велел рабам взять тело в носилки и доставить в Рим.

Мы спешились, и Давус повёл лошадей к коновязи под деревьями. Там был желоб с водой и скамья, на которую Давус и уселся, привязав коней.

Прежде чем войти внутрь, мы с Эко обошли вокруг дома, внимательно его разглядывая. До больших, забранных ставнями окон верхнего этажа без приставной лестницы не доберёшься. Задние и боковые окна нижнего этажа, заметно меньшие и расположенные, верно, под самым потолком помещения, тоже имели ставни. В них, пожалуй, можно пролезть – но только если тебя подсадят, и если внутри не будет никого, кто сможет помешать. Крытый переход, соединявший дом с пристройкой, где находилась кухня, упирался в заднюю цельнодеревянную дверь. Передняя дверь, тоже цельнодеревянная, была открыта настежь, но так узка, что нам с Эко пришлось входить по одному, да и то боком. Окна по обе стороны от двери были чуть побольше и расположены не так высоко, как остальные окна нижнего этажа. Всё же взрослый человек мог протиснуться в них лишь с большим трудом. Словом, бовилльский постоялый двор хоть и не был крепостью, но выглядел зданием достаточно крепким, чтобы в нём можно было отразить нападение.